Моя бабушка по матери рассказывала мне, что при династии Романовых ее, маленькую запуганную девочку, ставили в приходской школе голыми коленями на горох, били линейкой по пальцам и безжалостно долбили по голове христовыми заветами.

Эти полезные исторические сведения позволили мне быть снисходительным к «пропесочиваниям» на родительских собраниях за двойки и разгромным нотациям за дерганье девичьих кос.

Опыт моей школьной жизни, не отягощенный в такой мере вниманием родителей, в какой аттестат отягощался тройками, принес свои плоды. При поступлении в университет я блестяще провалился на экзаменах.

Мой папа, артист, видевший меня в перерывах между гастрольными поездками, узнав об этом, поинтересовался:

— И это мой сын?

Тетя Груня, домработница, сказала:

— Одних кровей, баламут.

Хотела ли она подчеркнуть наше с отцом родство, или намекала на общность характера, осталось неизвестным.

Я улыбался, глядя на отца.

— Лоботряс, — сделал первый потрясающе правдивый вывод отец. — Бедная мама. Будь она жива, посмотрела бы, что из тебя получилось.

— А что из меня получилось? — спросил я.

— Будешь сам зарабатывать себе на хлеб, — сделал он второй не менее потрясающий вывод.

— Как это? — растерялась тетя Груня. — Кто он тебе: сын родной или приемыш какой?

Отец был неумолим, я — гранитно тверд в нежелании исполнять его волю. В результате — сила солому ломит: я был сослан на периферию, к своей бабушке.

Бабушка жила в деревне, где живописная местность просилась на полотна Левитана: лесок, березки, легкие, прозрачные, как балерины, речка багровая при закате солнца, коричневые домики, а за леском — ржаные поля.

Несколько дней я с удовольствием питался парным молоком, домашней сметаной и цветочным медом. Пробовал и душистую медовуху, после чего долго сетовал стареющему предку, своему деду, на неудавшуюся жизнь. Дед, солдат еще царских времен, щурил подслеповатые глаза, согласно кивал пожелтевшей бородой и в заключение прошамкал:

— Должно, пороли тебя мало?

После таких слов я охладел к деду. Я слонялся в березовой роще, что вела к реке, купался по нескольку раз в день, часами валялся на траве, следя за бродившими по небу барашками облаков, и старался постичь смысл жизни.

…Бабушка, к моему удивлению, не имела собственной машины, не получала персональной пенсии, а работала на колхозной ферме. Там она пропадала с утра до вечера. Уже засыпая, я слышал, что Белолобая опять дала мало молока, а Буренка попортила себе ногу. Особенно часто повторялось имя Стюрки, годовалой телки, которая «ужасно бодунья и сладу с ней никакого нет».

Скучая, я решил ознакомиться со всем этим бродячим поголовьем, приносившим много хлопот и определенное количество доходов моей бабушке.

В поле, где рогатое племя добровольно питалось одним естественным силосом, я смотрел на здоровых коров и телят, стараясь угадать, какая из них Стюрка. Напротив меня крупная телушка, помахивая хвостом, задумчиво жевала траву. Выпучив в мою сторону большие ласковые глаза, она с полнейшим равнодушием взирала на существо, имя которому — царь природы.

Я обозревал стадо с видом Наполеона, допустившего армию пред свои очи.

Вдруг без всякого объявления войны, телушка ринулась на меня, круто выставив маленькие, но твердые рога. Носитель мяса, молока и кож бодро мчался за царем природы, на ходу проклинающим узкие туфли, отнюдь не приспособленные для бегства от животных.

— Стюрка, Стюрка, — раздался ласковый девичий голос. — Поди сюда, голуба!

И «голуба» резво затопала на голос. Девица с льняной копной волос гладила телушку, добродушно тыкавшуюся мордой в загорелые руки.

— Вы живете у бабушки Катерины? — спросила девица у меня.

— Я — лицо отдыхающее. — Дышал я тяжело, можно сказать, бурно, и поэтому мог говорить только кратко.

— Ах, лицо, — улыбнулась ехидно девица. — А от чего вы отдыхаете?

— От трудов, — холодно изрек я.

— Ах, от трудов… — в тон ответила девица.

Почему земля не разверзлась подо мною, осталось для меня загадкой.

— Жарко? — посочувствовала девица.

— Парит, — согласился я.

И мы разговорились.

Ложась ночью спать, я почему-то вспомнил Стюрку и с теплотой подумал, что она, в сущности, неплохая представительница своей породы.

…Чтобы увидеть Лиду, мою новую знакомую, надо было идти на луга. Стояла сенокосная пора, колхоз лихорадочно готовился к уборочной, в деревне была такая пустота, словно по ней прошли Батыевы орды.

В поле жуками ползали сенокосилки, стогометатели торопливо создавали пахучие курганы из свежего сена.

Здесь же я увидел свою бабушку. Она помогала девчатам копнить сено, бегала, суетилась, хваталась за вилы. Будто это был ее собственный силос и вся ее дальнейшая жизнь зависела от количества копен.

— А вот тебе и помощник, бабушка Катерина! — крикнула Лида, чувствительно обстреливая меня взглядом своих ехидных глаз.

— Куда ему! — бабушка небрежно махнула рукой в мою сторону. — Он обучен на отцовской шее сидеть, волосья родительские пальцами копнить. Ступай, ступай к деду, дом хоть стерегите. Болезный он у меня, девушки.

Девицы так захохотали, будто бабушка сострила лучше, чем это делает Райкин. Особенно поразила меня Лида: она смеялась сочно, заливисто, от всей души. Я, конечно, оценил ее ровные зубы яичной белизны, но…

— Кто болезный? — нахмурившись, спросил я бабушку.

— Иди, иди, соколик, — сказала она. — Я перед отцом в ответе за твое здоровье.

— Нет, кто болезный? — допрашивал я бабушку, не бросив единого взгляда на Лиду.

Я разозлился на них всех, а больше, пожалуй, на себя.

В этот момент философствования о смысле жизни там, на берегу реки, показались мне такими же мелкими, как и сама речушка.

— Дайте сюда ваше орудие производства.

Я отобрал у бабушки клыкастые вилы.

К моему тайному разочарованию, бабушка сопротивлялась довольно вяло. Ей нужно было спешить на ферму.

И мне пришлось узнать, что значит до хруста наломать себе спину, поработать до радужных кругов в глазах. Вечером нужно было еще выкупаться, схватить кусок хлеба и кружку молока, хлеб проглотить, не жуя, и мчаться в клуб танцевать под гармонь.

Первые дни после сенокоса я имел силы на купанье и заваливался спать, возмущаясь непрочностью костей человеческого скелета. Но когда Лида спросила меня, почему я не прихожу на танцы, я понял, что спать — это непозволительная роскошь. Тем более, что подозрительный элемент с кудрявым чубом, глыбой спадающим из-под козырька кепки, изысканно вежливо сказал ей:

— А те что, жалко? Пусть дрыхает.

Расширились мои познания по части характера коров. Каждая из них имеет свой «нрав», к которому надо приноровиться. Стюрка, например, была обязана своим здоровьем и резвостью Лиде, шефствовавшей над ней еще в школе, а теперь после окончания десятилетки перешедшей работать на ферму дояркой. Стюрка была на редкость ревнива и бросалась на меня при каждом удобном и неудобном случае.

Я получал первые университетские знания, оставаясь при ясной голове, здравом уме и наливающихся силой мускулах.

…Уже паутина «бабьего лета» обметала зелень, когда на великолепном «ЗИЛе» приехал отец. Машина до того сверкала полировкой, что собаки свешивали языки из пасти и не произносили ни единого звука. Лимузин остановился возле бабушкиного дома, собаки смотрели на себя в лак, вытягивая осторожно носы, нюхали свое отражение и, запутавшись в противоречивых чувствах, уходили, поджав хвосты. Только бабкин козел, смелый и злой, пытался боднуть свое отражение, за что и был жестоко избит дедовой палкой.

Отец приятно удивился моему здоровью, бодрому виду.

— Ну вот, сынок, — сказал он после неизбежных радушных лобзаний с бабушкой и дедушкой. — Вот я и приехал за тобой.

Я посмотрел на бабушку, скромно поджавшую губы и сложившую коричневые, рабочие руки на груди, на деда, с одобрительностью кивавшего желтеющей бородой.

— Да, отец… — неопределенно ответил я.

— Теперь ты знаешь, почем фунт соли, — щегольнул отец народным изречением.

— Лиха, — поправил я его. — Почем фунт лиха, папа.

— Я и сказал: лиха, — внушительно выговорил отец, убежденный, что лучше его никто не знает народных мудростей.

— Так он и сказал, — подтвердила бабушка, укрепляя родительский авторитет, а дед закивал одобрительно головой.

Мой отец в ответ также закивал головой с щедростью артиста, любимого публикой.

— Таким образом, — продолжал он, — получив жизненный урок, ты будешь усердно заниматься и на следующий год сдашь в университет.

Я стоял и смотрел на блестящую автомашину отца, воплощающую комфорт городской жизни, а видел стога сена, пахучие до круженья в голове, проворные Лидины руки, такие нежные, загорелые, сильные. Я видел Стюрку, покорно жующую траву, бездонное небо, слышал пение жаворонка, чувствовал приятную ломоту во всем теле, ощущал прохладу речной воды.

— Отец! — начал я голосом трагика, которому по ходу действия предстояло отравить всю свою родню по отцовской и материнской линии. — У меня есть мысли, наблюдения, выводы…

— Смотрите: у него появились мысли, — с блестящей иронией, но несколько напряженно сказал отец. — И даже выводы.

— И меня как-то мало волнуют, — продолжал я, — гром аплодисментов, длинные вымученные рецензии об игре артиста «х» и неповторимой «у». Буду готовиться в Тимирязевскую академию. Буду готовиться здесь, у бабушки.

Бабушка проявила железную выдержку: она не произнесла ни слова одобрения, ни слова порицания.

Отец без всякой театральной аффектации, с грустью в голосе сказал:

— А как ждет тебя наша Груня! Пирожки твои любимые напекла. С малиной.

Здесь бабушкина выдержка дала трещину:

— Малиной… — хмыкнула она, уничтожая своим презрением тетю Груню на расстоянии.

Я почувствовал, что наступило время переводить разговор в русло, где процветает взаимопонимание, доверие и дружба.

— Деда! — сказал я. — Угости отца медовухой.

И вечером на зависть шоферу мы сажали отца в машину, бережно поддерживая под руки, ибо устойчивость ног его катастрофически приближалась к нулю.

«ЗИЛ» рванулся, поднимая тучи пыли, собаки помчались за ним с яростным до хрипоты лаем, вознаграждая себя за растерянность первой встречи.