Пять лет глубоких размышлений в исправительно-трудовой колонии, и Ромка Воейков пришел к выводу, что Уголовный кодекс является тем высоким забором, за которым должно безмятежно процветать личное благосостояние трудящегося. Поскольку Ромка не претендовал на лавры Валерия Брумеля, то решил, что «выше самого себя не прыгнешь».

Эта интересная мысль посетила Воейкова, когда он с ликованием в душе любовался через окно вагона на убегающую хвойную стену леса. Лохматые лапы деревьев, казалось, грозили ему, приговаривая:

— Смотри, далдон?

Далдон, воспитанный мамой-домохозяйкой, поспешившей после смерти папы-профессора соединиться браком со следующим ученым мужем, до страсти любил наличность и холодно относился к труду. Кривая борьбы за наличность без надлежащего приложения сил в сфере общественного производства привела его в семнадцать лет к исправительно-трудовой колонии.

Теперь он возвращался домой, чтобы начать новую жизнь. Какую? Ромка еще не знал. Он надеялся, что первыми шагами будет управлять мамаша.

Увидев Ромку в дверях квартиры, мамаша незамедлительно попыталась захлопнуть дверь перед носом сына. Но тот успел просунуть в щель ногу, обутую в грубый кирзовый сапог.

Ромка по достоинству оценил такой жест родительской привязанности.

Привыкший быстро ориентироваться в обстановке, Ромка круто изменил свои планы в отношении родительницы.

— Денег, — сказал он без лишних рассуждений.

— Каких денег? — поинтересовалась достойная женщина.

— Советских.

— Хорошо. При условии, что твоей ноги не будет в квартире, — согласилась любящая мамаша. — Иначе ты снова окажешься далеко от Москвы. Уж я постараюсь, поверь мне.

— Верю. Не жадничай только для родного дитя. Мне только на первое время.

Когда деньги были принесены, Ромка, не считая, сунул объемистую пачку кредиток во внутренний карман поношенного ватника и поспешил на свежий воздух.

У Ромки есть родственники. Еще в детстве он удивлялся обширности их приусадебного участка и хитроумности системы его ограждения. Ехать к ним Ромке не захотелось. Он остался в городе. Вспомнил адресок, данный ему в колонии, где предусматривалась крыша, маленькое окошечко и железная кровать, заправленная грубым одеялом мышиного цвета.

На улице стояла «чудесная пора, очей очарованье», то есть часами лили холодные осенние дожди. И адресок, несмотря на одеяло мышиного цвета и маленькое окошечко, имел большую ценность.

…На третий день после теплого свидания с родительницей Ромка сидел в заведении «Газированные воды, пиво». Посетители у столиков пили водку, разбавляя ее пивом.

— Не хочу, — говорил Ромка, поглаживая мозолистой ладонью торчащий ежик коротких волос на голове. — Не желаю туда больше. Дорожку мне найти свою надо.

— А меж тем тебе стезя перстом божьим указуется, — говорил коснеющим языком сосед с рыжей неряшливой бородкой. — Что тебе надо? Вдовица богобоязненная. С домишком личным и садиком. Утром встанешь, молочко парное, петушки поют. Старушки в чистых платочках, с даяниями в руке. Секты, они нонче доходный промысел божий.

Вдруг богоугодный человек заревел, размазывая слезы по грязному лицу.

— Пожил я в христовых посланниках. От святости духа к полному изобилию перешел. Настигли меня «товарищи» из уголовии. Выжили, окаянные нехристи.

— Ша, лютеры, гугеноты, аллилуйщики, — рявкнул подвыпивший Ромка, проявляя разительные познания в тонкостях верований. — Всех вас к ногтю надо.

— Это нас, страдальцев за веру? — вскинулся на него рыжебородый. — Да я за бога — грудью.

— Плевал я в твою цыплячью грудь.

Богоугодник тотчас сообразил, что грудь у него действительно тщедушная, кулаки же у Ромки пудовые. Костями за Христа он решил не рисковать, а выпил маленькую толику за Ромкин счет.

Утром Ромка проснулся с больной головой на жесткой постели. Хмурые тяжелые тучи, посланцы неба, заглянули в окошечко и еще более потемнели: борец за святую веру, оказавшийся тоже в комнате, растянулся прямо на полу, уткнувшись бородой в излишки пищи.

Ромка брезгливо поморщился, вытащил из-под одеяла голую ногу и ткнул ею рыжебородого.

— Эй! Вставай!..

Он долго не хотел подниматься, мыча что-то нечленораздельное, но, энергично расталкиваемый ногой, все-таки встал. Ромка заставил рыжебородого выкатиться «ко всем чертям».

— Пойду, — сказал рыжебородый, видимо, давно привыкший к такому обращению. — Искать пойду вдовицу свою. Не нашему огороду ты плетень, сразу видать. Грызет тебя бес сомнениев, грызет.

Оставшись один, Ромка задремал. Приснился ему дорожный мастер из вольных Михайло Пимокат, который руководил ими на работах. Уже седой, глаза без хитринок, добрые.

— Что, Ромка, — говорит он, серьезно глядя на него, — не к тому берегу плывешь? И руки у тебя золотые, а башка… Башка что пустой котелок: постучишь — долго гудит.

— Люблю агитаторов, — усмехнулся Ромка. — Ну до чего люблю, даже вдарить хочется. Сам-то за длинным рублем к чертям на кулички подался.

— А мне деньги надо, — вздыхает Пимокат. — У меня их пятеро ртов, не считая бабы.

— Один мой знакомый под старость десяток развел, — ржет Ромка.

— Так с родными у меня и есть десяток.

— Приблудные они, конечно, тоже считаются.

— Дурак ты и молокосос между тем, — без раздражения говорит Пимокат. — Друга моего поездом раздавило. И мать померла ихняя. Вот так и тянем с женой. Тайгу между тем люблю. Просторная тайга.

— И гнусу много, — помолчав, добавляет Ромка.

— Так и там в России между тем такие, как ты, хуже гнусу крутятся.

Ромка вздрогнул, будто кто его неожиданно ударил, и открыл глаза. Ему не очень нравилось, когда бьют, даже если во сне.

Он встал, умылся и снова поплелся к невинному заведению «Газированные воды, пиво». Там его встретили те же опухшие, небритые лица, пьяные разглагольствования. Ромка повернулся спиной ко всей этой компании и вышел на улицу.

* * *

Дворники сметали желтые осенние листья в кучи. Ромка сидел на скамейке в аллее парка и вдыхал холодный бодрящий воздух.

К скамейке подошли и сели две полные тетушки в голубых мохнатых шапках. С ними были детишки, видимо, их внуки.

— Вот так и идут наши годы, моя милочка, — заговорила одна. Внуки в это время с похвальной серьезностью принялись переносить кучками листья с одного места на другое. — И не тянулись мы к легкой жизни. Нет, хотя пережили и войну и многие другие тяжелые годы.

— Нет, дорогая Анна Семеновна, — вторила другая, теребя ручку хозяйственной сумки. — Такого не было. Правда, не было.

— Мы так жили, и внуки наши пусть так живут, — говорила первая. — Наши хорошие, милые внуки.

Один из тех, кто был хорошим, милым внуком, с серьезным видом набивал бабушкину сумку ветками, листвой и даже, комками земли. Он, наверное, был согласен с бабушкой и считал, что лучшим ответом на ее пожелание будет полная сумка добра.

Ромка встал. Ему было ясно, что при таком разговоре он был лишний. Этот неутешный вывод заставил его ускорить шаги.

Он бродил по городу, заложив руки в карманы с видом человека, промотавшего стотысячный выигрыш. А люди торопливо шли мимо. Их сосредоточенные лица говорили, что у них цель, и важная цель, и они хотят достигнуть этой цели скорее.

Вспомнилось ему, как однажды там, в колонии, они втроем тащили на плечах тяжелую стальную балку, скользя ногами по мокрой от дождя глине. У него разъехались ноги, и он упал, и балка, не пожелавшая упасть в глину, рухнула ему на икру.

Ребята подхватили его на руки и несли до самой больницы. Врач, суровый, в белом халате, грубовато хлопнул его по плечу:

— Ничего, нога будет жить. Еще в футбол будешь играть, растяпа этакий.

Врач только хрипло рассмеялся.

К Роману приходили товарищи, староста барака, и все несли вкусную еду, папиросы и даже шоколадные конфеты. Как-то раз конфеты он с профессиональной ловкостью сунул в карман медсестре.

Добился свидания с ним и Пимокат.

— Ну что, — говорил он, подавая Ромке сверток, — докрутился между тем?

— На почве жажды перевыполнить план, — усмехнулся Ромка. — Так-то, дядя Михайло.

— Дело доброе, если без смешков, — ровно и серьезно ответил Пимокат. — Только везде головой надо наперед подумать. Выправляйся, брат, по всем линиям.

…Ромка долго стоял посреди тротуара, ждал, что к нему подойдет кто-нибудь, хлопнет товарищески по плечу и поведет с собой в ту жизнь, где люди спешат, объединенные важной целью.

«Пойду, — решил он, тряхнув головой. — Пойду сам к людям».

И зашагал в сторону, где дымили заводские трубы.