Кузяшкин не любил работать в отделах, где одни женщины. Из-за них он несколько раз лишался премии и даже как-то получил выговор.

Поэтому, когда главный инженер комбината Шерстинский представил его сотрудникам проектного отдела, куда Кузяшкин заступил начальником, он испуганно спросил:

— Что это? — и попятился к двери.

— Ваш отдел, — разъяснил Шерстинский, удерживая его за рукав. — Народ хороший, дружный. Надеюсь, вы быстро сработаетесь.

Хороший, дружный народ — все женского пола. Десять пар глаз, в большинстве красивых, с любопытством смотрят на Кузяшкина.

— Здравствуйте, — сказал он, изображая на лице улыбку и чувствуя, что на пиджаке у него не хватает одной пуговицы, а другая еле держится.

— Здравствуйте, — отвечают десять ртов в тоне сдержанного достоинства.

— Значит, работать будем… — говорит Кузяшкин, испытывая позорное желание спрятаться за широкую спину главного инженера.

— Значит, — суховато соглашаются несколько голосов.

Остро чувствуя свой невысокий рост и бесцветность шевелюры, Кузяшкин торопится за главным инженером.

— Не хочу, — говорит он Шерстинскому в кабинете.

— Чего?

— Не желаю, — твердит Кузяшкин.

— Чего ты? — невинно спрашивает, его Шерстинский.

— Не могу, — упорствует Кузяшкин.

— А-а, — начинает понимать, наконец, Шерстинский. — Отдел, конечно, с заковыринкой. Между прочим, образцовый на комбинате по выполнению плана. Я, понимаешь, сам туда заходить не очень люблю, — неожиданно шепотом заканчивает он.

— Не желаю, — тоскливо стонет Кузяшкин.

— Женщин бояться, это… это противоестественно, — говорит ему Шерстинский, но видя, что Кузяшкин расстраивается еще больше, начинает сердиться: — Приступайте к своим обязанностям — и баста. Приказ о вашем назначении уже вывешен. Ничего, по зубам будет. Парень молодой, холостой. Действуйте на всю катушку.

— По зубам, по зубам… — бормочет Кузяшкин, без спешки возвращаясь в отдел.

Через две недели Кузяшкин влетает в кабинет к главному инженеру.

— По собственному желанию, — радостно выпаливает он и кладет заявление на стол.

— Причина? — Шерстинский даже не моргнул глазом. Такие картинки, видимо, для него не впервые.

— Бойкот объявили, — торопливо говорит Кузяшкин. — Я несколько раз курил в отделе.

— Правильно делают, — сказал Шерстинский, отодвигая от себя заявление. — Стыдитесь, Кузяшкин, и помните: курить в помещении, где сидят женщины, нельзя. В первый и последний раз предупреждаю вас. Давайте теперь о деле. Как у вас идет работа по механическому загрузчику…

— Хорошо, — грустно перебивает Кузяшкин. — Эта Солянская, у которой задумчивые такие глаза… Карие еще… В механизации — дока. Она и предложила объявить мне бойкот.

Через неделю Кузяшкин снова влетает в кабинет главного инженера.

— По собственному желанию, — чуть не задохся он. — Объявили бойкот, потому что не добиваюсь квартиры для Чуриновой. Знаете, такая черненькая, хорошенькая. Ребенок у нее, муж недавно помер.

Шерстинский отклонил заявление на том основании, что правильно делают, и посоветовал нажимать на местком.

На заседании местного комитета Кузяшкин так жарко отстаивал просьбу Чуриновой и так махал руками, что не заметил, как опрокинул стакан с водой. Местком вынес решение: выделить квартиру Чуриновой.

— Ну, как дела? — спрашивали приятели, встречаясь с Кузяшкиным. — Осунулся ты, побледнел.

— Как сажа бела, — махал рукой Кузяшкин. — Премию сняли за то, что своевременно не успел оформить выполненные работы. Бойкот мне объявили. Пока, значит, не перестроюсь в своей работе. И еще бойкот, что хожу не бритый. Все это Солянская. Знаете, волосы у нее чудесные: пышные, золотистые. — Кузяшкин тяжело вздохнул.

— Да, да, — сочувствовали приятели. — Каторга. Ты бы уходил с такой работы.

— И то гляжу: каторга, — соглашался Кузяшкин.

А Шерстинский потирал от удовольствия руки: сработались, значит. Полгода уже как не бегает к нему Кузяшкин. В прошлом году в шесть месяцев три начальника отдела сменились. Двое — парни-красавцы, богатыри — добились ухода по собственному желанию.

Третий — человек, обремененный женой и двумя детьми, — со слезами на глазах умолил перевести его в шахту.

Проектный отдел по-прежнему — образцовый. Работает ровно, без штурмовщины. Навел порядочек этот Кузяшкин.

Шерстинский потирал от удовольствия руки, когда открылась дверь кабинета и вошел Кузяшкин.

— Прошу по собственному желанию, — сказал он конфузливо, кладя на стол бумажку.

Шерстинский крякнул, потом принял равнодушный вид.

— Опять бойкот? — спросил главный инженер безразличным тоном. — Правильно делают. Заслужил. Ты что думаешь, если ваш отдел занял первое место в соревновании по комбинату, тебя и критиковать не за что? Ты почему, Кузяшкин, не хочешь исправлять недостатки, когда советует тебе коллектив?

— Да не то, — ответил Кузяшкин, как-то лирично поглаживая пальцем массивный чернильный прибор, стоящий на столе главного инженера. — Семейственность не хочу разводить. Женился я. С женой в одном отделе работать не можем.

На этот раз Шерстинский крякнул так, что ручки и карандаши зашевелились в подставках.

— Солянская? — спохватился он. — Ты всё ее глаза упоминал.

— Она, — подтвердил Кузяшкин.

— Вот отдел на моей шее, — стукнул кулаком по столу Шерстинский. — Лучшие кадры губит. Будь вы все неладны. Поздравляю, — спохватился он и подписал заявление не глядя.

В заявлении было написано:

«Прошу перевести меня в другой отдел по семейным обстоятельствам. Солянская М. И.».