Он, Овсянка, не бог. Это понимать надо. И напрасно Катя, его жена, кричит, что он остолоп. Совсем нет. Он заместитель начальника строительного участка. Тоже понимать надо. А что в эту пятницу пришел раньше обычного, так это не его вина. Просто сегодня выпал день за много лет работы, когда ни одного заседания после семи служебных часов нет. Овсянка сам растерялся.

— Такие-то дела… — тянул он, стоя в кухне.

Проводил ладонью по лысеющей голове и мучительно вспоминал, не забыл ли какого-нибудь важного совещания, где должен присутствовать.

Но разве женщины что-нибудь сознают?

Кто виноват, что в спешке Катя дважды сыпнула соли в суп, а котлеты у нее горят?

Катя попробовала свое варево, и лицо ее налилось той кирпичной краской, при виде которой Овсянка предпочел выскочить из кухни со скоростью, близкой к реактивной. Но все-таки не выше скорости звука.

— Растяпа, — явственно донеслось ему вслед. — Две недели в новом доме живем, а он, видите ли, не помнит, что до сих пор ванны не установил, горе моей жизни.

А как ее установить, скажите, если в доме и газа-то еще нет? При чем тут Овсянка, горе Катиной жизни?

— Собирайся сейчас же в баню. Чтоб я видела.

— То есть как в баню, Катюша? — мягко засопротивлялся Павел Павлович.

— Может, тебя за ручку повести, дитятко? — тихо сказала Катя таким тоном, что руки Овсянки сами заработали, собирая нужные вещи.

Ну и день! В бане, конечно, народу не то, чтобы как сельдей в бочке, но и не так, чтобы куда было яблоку упасть. И душ закрыт на ремонт.

Правда, Катя далеко отсюда, и потому Овсянка властно спрашивает у старика с реденькой бородкой и бесцветными равнодушными глазами, стоявшего в очереди последним:

— Почему люди?

— Мыться, должно, желают, потому и люди, — отвечает неохотно старик.

— Порядка нет, вот почему народ скапливается, — строго поправляет старика Овсянка.

— Нету порядка, — вздохнув, соглашается старик. — Да и откуда ему быть! Уж два этих самых жилых района, как их там зовут, выросло, и две бани выросли, а наша все стоит — старая, поди с царских времен.

Вот и поговори с таким народом. Нет чтобы разобраться, взвесить, определить — сразу выводы.

— Новую-то трест ладит, — продолжает монотонно старик. — Семь лет ладит, все до второго этажа не доведет. На нашем участке-то этими делами Овсянка верховодит. Сам-то, небось, в баню не ходит. Да и что с него взять: Овсянка и есть Овсянка. Пустяковый, слыхал я, человек.

Вот они, нынешние старики, возьми их за рубль с мелочью. Пожалуйста, печать на тебя поставят и распишутся.

— Ты что же это, дед? — Овсянка стрельнул глазами из-под шляпы на очередь. — Основания у тебя какие делать такой вывод?

— А какие еще основания надо? — поддержал деда кто-то из очереди. — В прошлом году рассказывали на собрании бил себя Овсянка кулаком в грудь: детсад построим — закачаетесь! Быткомбинат отгрохаем — упадете! А где они? Да, что и говорить.

Жарко в бане, духотища невозможная. Только Павлу Павловичу вроде бы ничего: наоборот, шляпу поглубже на лоб натягивает и даже ежится немножко, словно знобит его.

— По душам бы ему словцо сказать, — говорит сердито смуглый мужчина с узкими черными глазами. — Посмотреть бы на него попристальней…

— Видел я его, — звонко выкрикивает молодой белобрысый паренек.

На тебе. Мотоцикл, цикал, цикал — бабушки и нет. Овсянка торопливо проталкивается в самую гущу очереди, среди народа как-то незаметней. Сам-то корпусный, полный. Не сразу надежное прикрытие найдешь.

— Видел! — кричит нахальный парнишка. — Тощий, хлюпенький, а портфель что тебе подушка, пухом набитая.

— Уф!

И, вправду, жарко. Павел Павлович снимает шляпу и облегченно несколько раз обмахивается. Да ведь неудивительно: народу полно.

А очередь потихоньку движется. Приближается понемножечку. Овсянка бросается к двери неровными шагами. Торопится. Ну уж и день сегодня, такой несчастливый!

— Куда, молодец? — удивился дед, и в глазах его плещет веселье. — В первый раз, что ли? Зачем в туалетную прешь? Нам вон к той, что по левой руке.

Главное — достоинства не терять. Не обращать внимания на смешки. Да и смеются добродушно. Павел Павлович строго глядит на очередь и поправляет шляпу на голове. Идет к двери, что по левой руке.

А в купальном-то отделении! Скамейки стоят впритирочку — не протиснешься. Краны, что за краны! Прямо надо сказать: краны — гей, славяне! Рыжие лохмотья ржавчины и лоскутки когда-то голубой краски зловеще топорщатся во все стороны.

— Ой! — крупно вздрагивает Овсянка и с легкостью балерины бросает свое стокилограммовое тело в сторону.

Это его горячей водой обдало, как только он рукой до крана дотронулся. А в спину ударил веер холодных брызг из другого.

Павел Павлович долго не решается подходить к кранам. Боится. Но ведь и мыться надо. Катя ждет, спрашивать будет, почему так долго… Нет, уж лучше пойти.

Однако сколько веревочка ни вейся…

Всему бывает конец. Помылся Павел Павлович, промыл поры. Настроение хорошее, добродушное. Вон какой симпатичный малыш стоит и смотрит на него, Овсянку. Розовый такой… И палец сосет, шельмец.

— Ты чего, малыш, палец сосешь? Нельзя этого делать.

— Дяденька, — малыш вынимает палец изо рта и тычет им в солидный живот Овсянки. — А это у тебя кто?

Как все-таки в бане скользко. Чуть не упал Овсянка, и тазик едва из рук не выпустил.

— Это-то? Это, значит, животик, малыш.

— А почему он у тебя такой пузатый?

— Он-то? — Конечно, прикрывать маленьким тазиком живот — чепуха. Но все-таки, как-то… — Нужно, значит, вот и большой. Иди, мальчик, иди к своему папе.

Ну и день выпал Овсянке. Павел Павлович, конечно, не бог. Он заместитель начальника стройучастка. Это понимать надо.

А через неделю на строительство общественной бани были брошены дополнительные бригады рабочих. Нашлись, понимаете, резервы.

К дому Овсянки был подведен газ. Сразу же в его квартире рабочие установили ванну.