Слесарь Кузьма идет с соседом по квартире Анатолием. Слесарят они в одном цехе. Анатолий только что окончил смену и спешит домой. Кузьма давно уж должен быть дома, но задержался с друзьями, выпил малость, потому сегодня разговорчив.

— Мне еще дед говаривал: бей бабу что молотом, сделаешь золотом, — поучает он Анатолия, поспешая за ним. — Ты жизни не понимаешь. Ты меня спроси. Я свою Тоську в прошлом месяце только два раза бил, так чувствую вроде бы чего-то не доделал. И она недовольство проявляет. «Квелый, — говорит, — ты какой-то стал».

— Да ну? — улыбается Анатолий, разглядывая в неярком свете уличных фонарей довольно щуплую фигуру соседа, замасленный ватник на котором висит, как на вешалке.

— Вот тебе и «да ну». Слушаю тебя: Люся, Люся. А она тебе фырь да фырь. Взял бы поднапился да по шеям, по шеям.

— По шеям, значит? — смеется Анатолий. И вдруг, вспомнив что-то, хлопает ладонью по ноге. — Чуть не забыл. Спасибо тебе за совет, Кузьма, а я в магазин забегу. Куплю-ка Люсе перчатки. Перчатки ей надо.

— Перчатки? — останавливается Кузьма, удивляясь. — Бабе перчатки? Тьфу! — плюется он и, не оглядываясь, идет дальше.

— Я бы показал ей перчатки, — бубнит он. — Навел бы кружева на фасад.

Но чем ближе подходит к дому, тем глуше бормочет про кружева и про фасад. В подъезде останавливается, неуверенно топчется на месте, затем решительно стучит в дверь своей квартиры. Дверь распахивается широко, на пороге стоит его молодайка, женщина высокая, дородная, которую, по словам Кузьмы, бил он два раза в месяц. Кулаки ее уперлись в широкие бока.

— Где пропадал, махамет? — хмуря брови, басовито спрашивает она Кузьму.

— Тебе какое дело? — отвечает «махамет». — Ты кто такая, чтобы меня допрашивать?

— Иди, ирод, где жрал водку, — обрывает его Тося и хлопает дверью.

— Тося, — тихонько зовет «махамет». — Людей бы постеснялась.

Дверь холодно и безразлично блестит желтой краской. Кузьма лезет рукой в карман ватных брюк, выцарапывая непослушными пальцами пару смятых рублевок и мелочь.

— Тоська! — делает он последнюю попытку попасть в квартиру. За дверью ни звука.

Гулко топая сапогами, Кузьма выходит на улицу.

— Тоська, открывай, душа из тебя вон!

Сильный стук в дверь разбудил соседей всех четырех квартир лестничной площадки.

Анатолий выскочил на площадку в пижамных брюках и майке. Из-за его плеча выглядывает сонное личико Люси с платком на голове, скрывающим шишки накруток.

— Открывай! — орет Кузьма, пиная ногой дверь. Он уже сильно пьян, глаза его красные и злые.

Наконец, щелкает замок, и Кузьма врывается в квартиру. Тотчас раздаются удары, крики. Кузьма вылетает из двери и распластывается перед ногами Анатолия, подобно выброшенной старой шубе. Поднявшись, он проводит ладонью по лицу, узнает соседа.

— Видал, — говорит он, кривясь от боли, — как я ее…

— Стыдно вам… — возмущается Люся. — Стыдно.

Кузьма, не удостоив Люсю ответом, устремляется в свою квартиру. Вскоре оттуда слышится женский визг. На площадке появляется простоволосая, растрепанная Тося, а за ней с топором в руке муж и друг жизни. Анатолий успевает обхватить Кузьму за пояс, а Люся бежит в комнату и звонит по телефону в милицию.

Когда милиционеры вели Кузьму к машине, он оглядывался на провожавшую жену и повторял:

— Тося, как же это ты так, а? Мужа своего, да? Мужа, Тоська?

— Стыдно, стыдно, — твердила Люся, с бледным лицом глядя на уходящего под охраной Кузьму.

Анатолий растерянно подтягивал спадающие широкие пижамные брюки.

— Ироды, — закричала на молодых возвратившаяся Тося. — Смотрите, люди добрые! Губители! Мужа засадили…

Она долго еще ругалась и голосила, с лаской ощупывая синяки на скуле, под глазами и шишку на лбу. Ее с трудом успокоили соседки.

Суд щедро выделяет Кузьме пятнадцать суток для обдумывания своего поведения. Вместе с другими такими же, работая лопатой, сгребая в кучу снег, он размышляет о своей жизни. Вспоминается ему деревня, где он жил, рубленая изба с печью в углу.

Батяня на праздник приносил кулек пряников-жамков да селедку, завернутую в газетный лист. Маленький Кузьма долго считал, что газета на то и есть, чтобы завертывать в нее селедку.

Напившись, батяня усиленно дробил по полу каблуками разбитых сапог и стонал:

— Ух! Ух!

— И-и-их! Их! — повизгивала маманя, тряся в пляске объемистой грудью.

— Тра-та-та! Тра-та-та! — стучали каблуки.

Кузька, наблюдавший за родителями с печи, думал, что они обязательно хотят проломить жалобно скрипящие половицы и причем каждый торопится сделать это первым.

Потом батяня начинал бить маманю. Так просто, за здорово живешь. Садил свинцовым кулаком по лицу, животу — куда попало.

Тогда Кузька орал благим матом. Жалко было маманю.

Задумавшись, Кузьма перестал лопатить снег, стоял, опершись о черенок лопаты. Ему захотелось пожить как-то по-другому, без пьянки и драк, как живут соседи, Анатолий с женой, например.

— Кузя! — слышит он вдруг. Перед ним стоит Тося и жалостливо смотрит на него. — Что они с тобой сделали! Лица на тебе нет. Я с работы отпросилась, хлебца тебе свеженького принесла, — торопливо говорит она, доставая из котомки хлеб. — Мясца отварила, огурчиков солененьких, вот. Дома пол-литру припасла.

— Да? — неуверенно улыбается Кузьма. Вспоминается ему, какой душ принял в вытрезвителе, какие выдержал промывания желудка, и он не смеет радоваться в полную силу.

— Дома встречу как положено! — говорит Тося. — Выходи скорее только.

— Вот баба! — Кузьма горделиво смотрит на окружающих.

— Гражданочка, нельзя, — говорит лениво милиционер, следивший за работой своих подопечных. — Нельзя разводить разговоры.

— Ты чего? Тебе чего? — грозно забасила Тося, упирая по привычке кулак в бок и наступая на милиционера.

— Нельзя говорю, — повторил милиционер. — Порядочек существует, гражданочка.

— Я тебе покажу порядочек, — заголосила Тося, идя вслед за ним. — Мужика из дому оторвали. Снежок, вишь, убирает. А дома кран течет, в трубе засоренье. Слесаря вызывай, деньги плати.

…Из-за угла дома, где находилось ближайшее отделение милиции, на помощь хранителю порядка бегут уже двое в синих шинелях, придерживая рукой хлопающие кобуры. Втроем они едва оттесняют шумливую женщину. Кузьма уже откровенно хохочет.

Анатолий с Люсей шли поздно вечером из кинотеатра домой. У подъезда навстречу им выскочила Тося. Была она без пальто, оторванный рукав платья оголял плечо, волосы спадали растрепанными прядями на лицо.

— Убивает! — закричала Тося, увидев их. — Насовсем убивает. Люди добрые, помогите! Жизни с лиходеем не вижу.

— Кузьма вернулся из отрезвителя, — успел только сказать Анатолий, как в дверях подъезда появился Кузьма.

— Изуродую! — он устрашающе вращал осоловелыми, невидящими глазами. Схватил Тосю за бока и стал трясти. Хотя Тося была крупнее его почти вдвое, он так ожесточенно тряс ее, что, казалось, душа сама просилась из этого крупного тела.

Анатолий едва оторвал Кузьму от жены. Снова была вызвана милиция…