Мы стоим у края обширного поля. Колхозный бригадир Лука Семенович, плотный, низенький, в больших кирзовых сапогах, говорит ласково:

— Это поле уберете — и бог с вами, голубчики. — Он показывает рукой в сторону желтеющих акварельно-нежных берез. — Вон до того лесочка.

Верочка, единственная женщина в нашей компании, выражает сомнение в наличии бога и соглашается, что этого поля на сегодня достаточно.

Лука Семенович добавляет:

— Картошка, которая красноглазка, есть берлихинген, а та желтая — лорх. Собирать всю вместе.

Видимо, он считает, что эти сведения облегчат будущие поясничные боли.

Наша группа, посланная исследовательским институтом на уборку картофеля, состоит из двадцати пяти человек. Все мы — подающие надежды ученые. Некоторые из нас имеют заметно намеченные жировые отложения в области живота.

— Интеллигенция, — говорит Лука Семенович. — Тут вам самое подходящее место. Техника только что прошла, знай собирай картошечку в ведерочко, не ленись. Дело простое, скумекаете.

В ответ наш подающий надежды ученый Авраменко произносит речь, где мелькают слова «чистый воздух», «драгоценный озон», «никаких телефонов, совещаний, заседаний». Речь заканчивается фразой «и нет тебе головных болей».

Евсей Васильевич Молодуха, кандидат наук со стажем, робко подает голос:

— Сейчас наступил подходящий моментец приняться на лоне природы за яйца вкрутую. Те, что уютно гнездятся среди свертков в сетке-авоське.

Авраменко строго глядит на Молодуху. Мы гордимся товарищем Авраменко.

Растроганный проникновенной речью Авраменко, бригадир уходит по своим делам. Мы стоим с ведрами в руках, любуемся на вспаханное картофелекопателем поле, обрамленное золотистыми островками легких березок.

Березки четко вырисовываются на фоне холодно-голубого неба. Мы вдыхаем озон чистейшей воды.

Мы всегда знали, что Верочка симпатичная. Разумеется, мы все ухаживаем за ней. Первым делом, мы предлагаем ей должность охранника запасов пищи, оставленных у края поля. На этот грубый выпад, по выражению Верочки, она ответит темпом. Отставать никто не хочет. Длинный, худой Беневоленский, с большими грустными глазами, проявляет остроту сообразительности и захватывает полосу, с которой надо снимать картофель рядом с Верочкиной. За полосу с другой стороны происходит короткий бой. Побеждает весельчак Никольский.

Беневоленский говорит Верочке путаные комплименты, забывая бросать картофель в звонкое ведро. Верочка счастливо хохочет и ежеминутно возвращает его за оставленными берлихингенами и лорхами. Никольский от ревнивой огорчительности кладет себе в ведро большой ком земли. Беневоленский выражается в том смысле, что только яркий образец тупицы не может отличить картофель от земли. Это всех нас веселит.

После обеда приходит Лука Семенович. Окинув взглядом большой участок земли, очищенный от картофеля, он качает головой и добродушно говорит:

— Интеллигенция!

Положительная ли это оценка работы или недопонимание значения интеллигенции в оказании помощи селу остается неизвестным. Без объяснений Лука Семенович удаляется на другое поле. По этому вопросу среди нас сразу же вспыхивает дискуссия. Одни стоят за положительную оценку, другие за недопонимание. Беневоленский говорит, что подобный вопрос треба тщательно изучить. И он берется за это.

Верочка предложила доказать недопонимание прямо на отведенной ему полосе.

Беневоленский тускнеет, но соглашается, что это мысль.

К вечеру мы добираемся до акварельно-нежных берез. После нас остается поле с контейнерами, заполненными картофелем, очень похожими издали на пчелиные улья. Это наш актив. В него входят также волчий аппетит, усталость и, как исключение, поясничные боли, которым по-настоящему место в пассиве.

Нас разместили в колхозном клубе. Пол устлан сеном, и временное жилье готово. Сено не кажется нам мягче пуха, но товарищ Авраменко громко восклицает:

— Какое сено! Великолепный запах. Сено идет на силос. Картофель тоже дает силос скоту. Кроме того, обеспечивает городское население необходимым продуктом на зимне-весенний период.

И строго смотрит на Молодуху.

Тихонько постанывающий Молодуха после этого стыдливо умолкает.

Остряк Никольский рассказывает, что знавал одного товарища, который высоко ценил силос и сенные запахи, в силу чего трижды убегал с поста председателя колхоза и в конце концов устроился заведующим сапожной мастерской.

Авраменко вслух продолжает заботиться о необходимом продукте для городского населения и хвалить сенные запахи.

Вдруг осторожно открылась дверь клуба, и делегация из трех девочек робко затопталась на пороге.

На вопрос, чем обязаны такому приятному визиту, довольно измазанные личики хором заявили, что им нужно тетку Веру.

— Какую это тетку? — любопытствует Никольский.

— Веру, — тянет старшая девочка, а две поменьше торопливо прячутся за ее спину. — Ее тетка Марья в гости зовет.

— Это меня! — Верочка легко соскользнула с края сцены, где устроилась отдохнуть. — Я ведь родом из этой деревни. Тут у меня полно родни.

Беневоленский протяжно свистит. Никольский говорит про бабушку и Юрьев день и разводит руками.

Верочка уходит, наступает молчание. Прерывает его Авраменко:

— Теперь понятно, откуда у Чернявской лошадиное здоровье.

Никольский замечает, что глупость и грубость очень украшают ученого, дважды блестяще срезавшегося на защите кандидатской диссертации.

Беневоленский грустно добавляет:

— И заметьте, ученого, всю свою сознательную жизнь подающего надежды.

После этого интересного разговора Авраменко надолго задумывается. Мысленно подбирает слова для жалобы в партком на двух молодчиков, в которой должен найти отражение оскорбительный выпад, сделанный ими. Это утешает товарища Авраменко.

Через три дня мы узнали про Верочку много нового. Лука Семенович рассказал, что он троюродный дядька Верочке и когда-то не раз пытался стегануть бедовую девчонку крапивой за лазанье в чужие огороды «по огурцы».

Мы соглашаемся, что факт весьма любопытный. Никольский, основываясь на теплой дружественности проходившей беседы, осторожно интересуется: не выполнена ли нами норма при уборке берлихингенов-красноглазок и желтых лорхов?

— Вы крепко жали, — говорит на это Лука Семенович, хитро сощурив глаза. — Да вот беда. Председатель наш шибко злопамятливый. Он говорит, Верка, бывало, сочиняла про него частушки. Теперь пущай все эти молодцы отрабатывают за нее всласть.

— Яснее трудно выразить свою мысль, — печально заключает Беневоленский, покорно беря ведро с земли.

Товарищ Авраменко воспринимает речь бригадира по-своему. Вечером, надышавшись хорошенько озону, он бежит в город к привычным оковам, звенья которых составляют телефонные разговоры, заседания и совещания.

На пятый день, когда мы, уставшие, мылись возле клуба, подошел газик, из которого вышел, разминаясь, секретарь нашей партийной организации Демешко.

— Здорово! — приветствует он нас, пожимая каждому руку.

— Здоровенько, — соглашается Никольский, подмигивая Беневоленскому. — Руководство в действии?

— Здравствуйте! — улыбаемся мы.

Демешко подождал, когда мы насытимся, дал отлежаться и сообщил цель приезда.

Ему необходимо узнать мнение коллектива о поведении товарища Авраменко, которое будет разбираться на партийном собрании.

Из краткой речи Демешко мы узнаем, что: желтые лорхи и берлихингены-красноглазки выворачиваются из земли машиной специально для переутомления товарища Авраменко, во-первых. Для развития у него инфаркта миокарда и расстройства желудочно-кишечного тракта, во-вторых. И что: при его недюжинном здоровье и здравом смысле товарищ Авраменко такого положения терпеть не может.

Наконец, товарища Авраменко до глубины души возмущает грубое, нетактичное поведение граждан Никольского, Беневоленского и Чернявской.

— То есть какое поведение? — вспыхнула Верочка и топнула ногой.

— Где Авраменко? — вскочил Никольский с сена так быстро, будто у него за спиной прошуршала мышь. — Я с ним кулаками разговаривать хочу.

Беневоленский поднял голову с ложа и сказал, что поддерживает, в общем, примитивную идею Никольского, а от себя — с удовольствием бы лягнул Авраменко ногой.

Тогда взял слово Евсей Васильевич Молодуха.

— Позвольте, — говорит он, осторожно потирая подбородок ладонью. — Позвольте мне выразить удивление молодежи за ее отношение к Аркадию Петровичу Авраменко. Я с ним работаю около десяти лет. За это время Авраменко проявил себя как дисциплинированный товарищ. Он всегда приходит на работу в восемь часов тридцать минут. Он читает все центральные и областные газеты. Тоже немаловажный факт. Его труднее заставить подготовить доклад для выступления на технической конференции — это верно. Зато он с удовольствием правит доклады товарищей, как человек, отлично владеющий русской грамматикой…

Увлекшись разговорами, мы не заметили, как в клуб вошел Лука Семенович, принесший парторгу справку о выполненной нами работе.

Бурные восторги после выступления Молодухи достигли большой силы и разнообразия. Беневоленский выкрикивал лозунги, смысл которых сводился к «долой либерализм», «долой Молодуху». Никольский, не найдя достаточно эффектных слов для выражения, корчил такие страшные гримасы, что Молодуха временами закрывал глаза.

Евсей Васильевич спешно краснел, потом бледнел, а затем, как нам показалось, попытался зарыться в сено.

Демешко восстановил тишину, стуча кулаком по дну пустого ведра. Неожиданно попросил слово Лука Семенович.

— Вы народ тонкий, ученый. Бог вас разберет, — сказал он. — Послушайте меня, старика. Этот Авраменкин, или как его там, со взгляду похож на малину. Раскуси его — калина. Не бывать калине малиной, плешивому кудрявым. Правильно я говорю, Вера Васильевна?

Верочка, а вместе с ней и мы согласились, что плешивому кудрявым не бывать.