– Что скажешь? – услышала Мэрайя реплику мужчины за соседним столиком. Она зашла в “Сэндс” съесть яичный рулет и, как только села за стол, заметила, что за ней наблюдают двое мужчин и девушка.

– О чем? – спросила девушка.

– Об этой.

– Возможно, – девушка пожала плечами.

Второй мужчина тоже что‐то сказал, но Мэрайя не услышала, а когда она подняла глаза, девушка все еще смотрела на нее.

– Тридцать шесть, – сказала девушка. – Но это очень даже неплохие тридцать шесть.

С того дня и до самого отъезда из Лас-Вегаса она не снимала солнечные очки. Она не собиралась здесь надолго задерживаться – просто никак не могла уехать.

Она ни с кем не разговаривала. Не играла в казино. Она не плавала, не загорала. У нее были тут какие‐то дела, но она сама не понимала какие. Днями и ночами Мэрайя бесцельно ходила пешком или ездила за рулем. По два-три раза за день она обходила все отели на бульваре Стрип и еще несколько в округе. Она нуждалась в физических ощущениях, которые сопровождали хождения по отелям: перепады температуры, горячий ветер снаружи и спертый холодный воздух внутри. Она ни о чем не думала. Ее разум был как чистая пленка, на которую ежедневно записывались случайно подслушанные разговоры, обрывки болтовни барыг, начала анекдотов и строчки песен. И когда она укладывалась ночью в фиолетовой комнате, то воспроизводила запись дня: девушка поет в микрофон, толстяк роняет стакан, карты на игровом столе и рейк крупным планом, плачущая женщина в слаксах и непроницаемые голубые глаза охранника за столом баккара. Ребенок в резком свете фар на пешеходном переходе на бульваре Стрип. Указатель на Фримот-стрит. Мигающий фонарь.

В полудреме она видела, что ставка на десять, выпало восемнадцать, единственный, кто трогал меня, был сыном проповедника, он моя судьба, кто‐то проиграл шестьдесят, кто‐то выиграл, папочка хочет попперс, и она скакала на расписном пони – пусть вращается колесо бесконечно в погоне.

К концу недели она все время думала о границах своего тела: где оно заканчивается и где начинается воздух, о конкретной точке пространства и времени, которая отделяет ее от всего вокруг. У нее было чувство, что, если у нее получится уловить это ощущение и удержать в своем сознании хотя бы на миллисекунду, она получит то, к чему так стремится. Как при лихорадке, ее кожа стала невероятно чувствительной: она горела и трескалась.

Она ощущала дым на коже. Чувствовала звуковые волны.

Она стала чувствовать цвет, интенсивность света, она была уверена, что, если ее с завязанными глазами поставить перед неоновыми вывесками отелей, она с легкостью определит, где какая.

Однажды ночью ей послышалось, что кто‐то шепчет ее имя, но, обернувшись, она никого не обнаружила.

Там, в пустыне, она ощутила давление плотины Гувера, она почувствовала сопротивление воды. И когда это стало невыносимо, она отправилась туда. И там весь день у нее было чувство, что ее тело наполняется силой. Весь день у нее кружилась голова, она утопала в мире, где сходятся огромные энергосистемы, дрожащие трубы уходят в неглубокий каньон под плотиной, и лифты, словно гробы, опускаются в недра земли. Мэрайя прошла по всей территории вместе с гидом и кучкой детей, она посмотрела на лопасти в огромной галерее, на глубокую и неподвижную гладь со скрытыми водозаборами, не прекращавшими работать все время, пока она наблюдала, держась за перила, она свесилась над ними, а затем встала на платформу трубы, по которой под плотиной текла река. Платформа дрожала. В ушах гудело. Ей хотелось остаться тут, лечь на трубу, но она не решилась попросить об этом.

– Ты давно здесь? – спросил Фредди Чайкин, когда они столкнулись с ним в “Цезаре”. – Останешься тут на год или как?

– И двух недель не прошло, как я приехала, Фредди.

– Господи, две недели в Вегасе…

– Давай лучше поговорим о чем‐нибудь приятном.

– Я собираюсь на вечеринку к Ленни, пойдешь?

Она попыталась вспомнить, кто такой Ленни.

– Вообще‐то я редко бываю на людях.

– Это вредно, ты и так паршиво выглядишь. Сделай одолжение, приходи к Ленни. Там будет полно знакомых.

– Посмотрим.

– Это моя личная просьба. Ты моя должница, помнишь? Номер двести два, это в новом корпусе.

– Не подскажете, как найти двести второй номер? – спросила она мужчину за стойкой в отеле. Она звонила Фредди из вестибюля, но из‐за шума так и не услышала, куда ей идти.

Она выжидающе смотрела на портье, но он так и не поднял взгляд.

– Я ищу двести второй номер.

Он на секунду посмотрел на нее.

– Нет, – сказал он.

– Я не знаю, как добраться до нового корпуса, понимаете?

– Я все понимаю, дорогуша. Прекрасно понимаю. Не волнуйся. Если бы тебя там действительно ждали, они бы объяснили, куда идти. Поработай в другом месте.

Вернувшись в “Сэндс” она долго смотрелась в зеркало, а потом позвонила в службу обслуживания номеров, чтобы заказать двойной бурбон. Явившийся с заказом официант внимательно посмотрел на нее:

– Рановато еще.

Она наливала бурбон в стакан, глядя, как он растекается по льду. Ей казалось, что она всю неделю ждала этой секунды.

– Я никого тут не знаю, – услышала она собственные слова.

– Вокруг полно парней.

– А я не знаю ни одного.

– Я могу вас познакомить с кем‐нибудь.

Она взглянула на него.

– Давай, – сказала она. – Зайди через час.

Через пять минут после его ухода она вышла в коридор, затем на освященную прожекторами стоянку, а через час уже ехала по пустыне на запад со скоростью сто тридцать километров в час.

Рано утром она позвонила Фредди Чайкину из Лос-Анджелеса и попросила его оплатить счет и забрать ее одежду.

– Что стряслось?

Мэрайя не ответила.

– Ладно, даже знать не хочу.

– Не забудь забрать мои солнечные очки, – сказала она.