Следующим утром, знойным и безветренным, она проснулась от того, что плакала и звала маму. Она не плакала по маме с того мрачного времени в Нью-Йорке, когда она только и делала, что бродила по городу и плакала, и похудела так сильно, что агентство не стало подписывать с ней контракт. В тот год она никак не могла заставить себя поесть: при каждой попытке ей начинало казаться, что еда прямо на глазах сворачивается в жуткие спирали. Она понимала, что никаких гремучих змей в тарелке нет, но стоило этому образу проникнуть в сознание – есть становилось невозможно. Зато ее саму в тот год грызли вопросы. В котором именно часу это случилось? Чем она была занята в Нью-Йорке в ту секунду, когда ее мама не справилась с управлением в окрестностях Тонопы?

Во что мама была одета, о чем думала? Что она вообще делала в Тонопе? Мэрайя представляла себе, как мама идет к врачу, он говорит, что у нее рак, и она нарочно разбивается на машине. Она представляла себе, как мама пытается до нее дозвониться из телефонного автомата, как стоит в будке, на полке которой разложены четвертаки, пятаки и десятки, как говорит с оператором, и он соединяет ее с Нью-Йорком, но на той стороне только автоответчик. Мэрайя не знала, происходило ли что‐то подобное на самом деле, но она часто думала об этом, особенно когда в Нью-Йорке садилось солнце, – думала, как ее мама умирала в залитой светом пустыне, пока дочь в темноте востока не отвечала на звонки. Она представляла четвертаки, пятаки и десятки, разложенные на полке, свет в тополиной роще и думала, что же такого она делала в темноте. У вас сейчас который час, спросила бы мама, дозвонись она до Мэрайи. Как погода? Может, она и не рассказала бы, что у нее на душе, но оставила бы зашифрованное послание, попрощалась бы. Однажды Мэрайя накопила достаточно денег, чтобы отправить маму в кругосветное путешествие, но вместо этого одолжила их Айвану Костелло, а мама умерла.

– Я не плачу, – сказала Мэрайя в трубку Картеру, когда тот позвонил из пустыни в восемь утра. – Все отлично.

– А по голосу не скажешь, что все отлично.

– Кошмар приснился.

Повисло молчание.

– Звонила доктору?

– Да, звонила. – Она ответила быстро и отстраненно. – Мы с ним договорились, все в порядке.

– А что он…

– Ну все, мне пора, кладу трубку. У меня встреча кое с кем по работе.

– Подожди, я позвонил узнать, что сказал доктор.

Она разглядывала свое лицо в маленьком зеркальце, выискивая черты матери. Этой ночью она пережила такие страдания, какие знакомы только женщинам, и ей было нечего сказать Картеру.

– Мэрайя, я спрашиваю, что тебе сказали.

– Сказали, что мне неизвестно когда позвонят и неизвестно куда пригласят, а я должна буду приехать туда с прокладкой, бандажом и тысячей долларов наличными. Понятно, Картер? Доволен?