Встретили нас в Москве очень хорошо, и это оставило глубокий след в моей памяти. К самолету сразу подошел автобус, присланный из ЦК ВЛКСМ. Инструктор ЦК, который приехал нас встретить, сказал, что встреча с Первым секретарем ЦК ВЛКСМ назначена на 12.30, а до этого времени мы поедем в гостиницу «Юность», там оставим свои вещи, позавтракаем, а затем отправимся на экскурсию по городу. Ведомственная столовая, где мы завтракали, поразила меня качеством и разнообразием еды, а также «смешными» ценами.

Путешествие по городу началось с посещения Мавзолея Ленина. К сожалению, он оказался в тот день закрыт для посетителей, и мы смогли только положить цветы у входа. Затем мы обошли Кремль и с другой его стороны возложили цветы к памятнику Неизвестному Солдату у Вечного огня, а потом отправились осматривать основные достопримечательности Москвы. В автобусе инструктор ЦК ВЛКСМ сообщил, что перед нами у Первого секретаря на приеме будут космонавты трех космических кораблей «Союз-6», «Союз-7» и «Союз-8», вернувшиеся несколько дней тому назад из космического полета.

Мы спешили на встречу с Евгением Михайловичем Тяжельниковым, надеясь хоть одним глазком увидеть настоящих космонавтов. В коридоре перед кабинетом нас уже ждал знаменитый полярник, зимовавший на СП-1, – Эрнст Теодорович Кренкель. До сих пор мне помнится его непринужденный разговор с нами. Он моментально влился в наш коллектив, и создалось впечатление, что мы вместе летим на зимовку. Знаменитый полярный радист не раз зимовал на полярных станциях, в 1931 г. участвовал в международной арктической экспедиции на дирижабле «Граф Цеппелин», ходил на ледокольных пароходах, в том числе на «Челюскине» в 19331934 гг., когда пароход затерло во льдах и участники экспедиции два месяца провели на льдине. Но больше всего Кренкеля прославила зимовка 1937 г., где он был радистом в составе героической четверки полярников первой научно-исследовательской дрейфующей станции «Северный полюс-1» под руководством И. Д. Папанина. И вот этот легендарный полярник и уже немолодой человек спешил на встречу с молодежью, чтобы напутствовать ее. К сожалению, память не сохранила подробностей нашей беседы, но я хорошо помню, что он сразу же поинтересовался, кто радисты, а потом рассказал какую-то забавную историю из полярной радиожизни. Голос у него был низкий, густой, и говорил он неторопливо, обстоятельно. Видно было, что он гордится своей профессией радиста и хочет, чтобы так же относились к ней и молодые полярники.

Открылась дверь кабинета, и к нам вышел 30-летний человек небольшого роста с комсомольским значком на лацкане пиджака. Тяжельников поздоровался со всеми и, пригласив зайти, подошел к Кренкелю и взял его под руку. Войдя в огромный кабинет, мы увидели сидящих за длинным столом космонавтов. Они вышли из-за стола и подошли к нам, чтобы поздороваться с каждым. Евгений Михайлович, разговаривая с Кренкелем, нас не торопил, и минут десять мы имели возможность общаться с космонавтами. Особенно выделялись из них дважды Герои Советского Союза Шаталов и Елисеев. Они были много выше и крупнее остальных, и мы хорошо знали их по предыдущему полету на космических кораблях «Союз-4» и «Союз-5» в январе 1969 г.

Этому полету был посвящен почтовый блок № 3724. На нем изображены два космических корабля и четыре космонавта – участники полета: В. А. Шаталов, Б. В. Волынов, А. С. Елисеев, Е. В. Хрунов.

На марках № 3809–3811, выпущенных в октябре 1969 г. в честь группового полета космических кораблей «Союз-6», «Союз-7» и «Союз-8», – портреты всех семи космонавтов.

Официально было объявлено, что целями полета являются испытание систем космического корабля, осуществление маневров на орбите во время группового полета, а также проведение научных, технических и медикобиологических экспериментов. Фактически целями полета были стыковка кораблей «Союз-7» и «Союз-8» и переход одного космонавта из корабля «Союз-7» в «Союз-8» и одного – в обратном направлении. Космонавты «Союза-6» должны были находиться поблизости (приблизительно в 50 метрах) и производить киносъемку стыковки. Однако из-за отказа электронной системы автоматической стыковки «Игла» стыковка не состоялась. Предпринятая попытка ручной стыковки также завершилась неудачно: относительная скорость кораблей была слишком большой, и пришлось экстренно расходиться.

В кабинете Тяжельникова мы провели минут сорок и вышли вместе с космонавтами, которые после официальной части рассказали о своей работе, космических кораблях, но больше интересовались нашей предстоящей зимовкой, условиями жизни на дрейфующей станции и очень удивились, что работают полярники на льдине целый год. Тогда полеты были недолгими, но прошли годы, наука продвинулась вперед, и космические экспедиции сравнялись по продолжительности с нашими зимовками. А еще кто-то из космонавтов заметил, что у нас такие же кожаные куртки, как у них и летчиков, и это еще больше объединило всех. Немного освоившись и перестав смущаться, мы расспрашивали героев о подготовке к полету, трудной, опасной жизни на космических кораблях и даже поинтересовались, как можно попасть в отряд космонавтов. Космонавты подарили нам специальный выпуск газеты «Комсомольская правда», полностью посвященный их полету, небольшие книжечки об этом полете и свою общую фотографию. Мы могли подарить им только служебные конверты СП-19 с комсомольским значком.

После встречи, снятой фотокорреспондентами со всех точек кабинета и даже с подоконников, на которые они привычно запрыгивали, чтобы сделать лучший кадр, нас пригласили в соседнюю комнату. Там нам еще раз напомнили о доверии, оказанном комсомолом, пожелали удачной зимовки и записали в Книгу почетных посетителей ЦК ВЛКСМ. На следующий день во многих газетах были напечатаны материалы о нашей встрече. В частности, газета «Комсомольская правда» за 28 октября опубликовала фотографию и статью под заголовком «Эстафета подвига».

Е. М. Тяжельников дает напутствие А. Н. Чилингарову, начальнику комсомольско-молодежной дрейфующей станции СП-19

Космонавты перед групповым полетом

Разговор в непринужденной обстановке

Вырезка статьи из газеты «Комсомольская правда» за 28 октября 1969 г.

Еще одну попытку выполнить стыковку космических кораблей с переходом космонавтов дважды Герои Советского Союза Шаталов и Елисеев предприняли в своем уже третьем полете, в апреле 1971 г. на космическом корабле «Союз-10». Однако из-за поломки стыковочного узла корабля не удалось выполнить полное стягивание и обеспечить герметичность стыка. Переход на орбитальную станцию «Салют» был отменен, и полет был досрочно прерван. На этот раз марок, посвященных полету, выпущено не было, и третьей звезды Героя Советского Союза космонавты не получили.

С 6 по 30 июня того же года на космическом корабле «Союз-11» была совершена стыковка с орбитальной космической станцией «Салют». Полет продолжался 23 дня 18 часов 21 минуту 43 секунды. При спуске произошла разгерметизация спускаемого аппарата «Союз-11», и экипаж в составе Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева погиб. Прах космонавтов помещен в Кремлевской стене. Владислав Волков получил вторую звезду Героя Советского Союза посмертно. Этому событию посвящены марки, выпущенные как в СССР, так и за рубежом. В том же 1971 г. оборвалась жизнь Э. Т. Кренкеля.

В 1974 г. мне снова пришлось соприкоснуться с этим событием уже на зимовке в Антарктиде. У радистов 19-й САЭ для любительской радиосвязи использовались два вида карточек QSL, выпущенных Центральным радиоклубом СССР имени Кренкеля. На одной из них была изображена стыковка космического корабля «Союз-11» с орбитальной научной станцией «Салют». На 20 таких карточках я поставил почтовые штемпеля 19-й САЭ.

Вечером следующего дня на рейсовом самолете Ил-14 мы вылетели в Чокурдах с остановками в Амдерме и Тикси. Пока мы летели, температура воздуха постоянно понижалась. В Москве был 0, в Амдерме -10, в Тикси -20, а в Чокурдахе -27 градусов.

Чокурдах – это небольшой якутский поселок, в котором расположен хороший северный аэродром. Самолеты и вертолеты, базирующиеся на нем, совершают полеты внутри материка, на арктические станции, прииски и стойбища оленей. Именно отсюда мы должны были переправляться на свой ледяной остров.

Поселок Чокурдах находится в излучине сибирской реки Индигирки, впадающей в Восточно-Сибирское море. Здесь уже повсюду лежал снег, и не пушистый, только что выпавший, а уплотненный за счет ветра в пока еще невысокие сугробы, поверхность которых, словно рябью, была покрыта застругами. Вдоль дороги, ограниченной убранным на обочину снегом, стояли деревянные одноэтажные и двухэтажные дома, из печных труб поднимались клубы черного дыма. Коренным населением этой части севера были якуты, уже узнавшие цивилизацию и проживавшие не в своих национальных жилищах – конусообразных юртах, сооруженных из оленьих шкур, а в деревянных домах с печным отоплением и электричеством. Основное занятие якутов – оленеводство, в зимнее время еще и охота на песца, горностая, лисицу и круглогодично – рыбалка. Как и любое поселение на Севере, Чокурдах был многонациональным, и все мирно уживались друг с другом. Со всех концов Советского Союза приезжали сюда представители разных национальностей, населявших нашу большую страну. Приезжие специалисты помогали местным жителям с обустройством их края, налаживая в поселке работу поликлиник, школ, выполняя научные работы.

Нас разместили в двухэтажном здании летной гостиницы. В 18-метровой комнате нас было 10 человек. Там находилась всего одна табуретка, но если бы мы попросили еще одну, то ее некуда было бы поставить. «Удобства» в этой гостинице, как и везде в Чокурдахе, были на улице.

Дни наши были заполнены работой в аэропорту. Если не мешала погода, то на льдину отправляли от 4 до 8 самолетов в день. Надо было успеть до наступления полярной ночи перебросить около 70 тонн нашего груза. На самолетах перевозили то, что нужно было на станции в первую очередь. Начали с разобранного трактора и дизель-генераторов.

На третий день нашего пребывания к нам зашел прилетевший в Чокурдах Павел Афанасьевич Гордиенко, или, как его коротко называли, ПАГ, начальник высокоширотной экспедиции «Север-21». Это был известный в научном мире и хорошо знающий Арктику полярник, доктор географических наук, руководивший в ААНИИ отделом изучения ледового плавания, а здесь – многочисленными научными исследованиями, проводимыми во всех уголках Арктики. В его обязанности входило также руководство работами по обеспечению и организации дрейфующих станций, в том числе и нашей СП-19. ПАГ рассказал, где находится сейчас наш ледяной остров, какие работы участникам дрейфа предстоит выполнить, и, развернув карту с планом острова, показал, где на нем лучше будет оборудовать лагерь, а где – взлетно-посадочную полосу. От него мы узнали, что открыть станцию планируется к ноябрьским праздникам, что переправляться на нее мы будем не все сразу, а по мере необходимости нашего там присутствия, что сейчас на льдине подготовительными работами уже занимаются участники экспедиции «Север-21».

После встречи мы направились к самолету, где нас ждали привезенные щиты жилых домиков, дизельные установки и еще какие-то необходимые вещи. Ну, а потом, в течение многих дней большегрузные самолеты Ан-12 прилетали и прилетали, доставляя из Ленинграда экспедиционный груз. Эстафету подхватывали Ил-14 колымского летного отряда, переправляя груз на льдину. Для круглосуточной работы нас разбили на три группы, чтобы меняться каждые восемь часов. На этом погрузо-разгрузочном этапе наши обязанности были несложными: «плоское – таскай, круглое – катай», и мы трудились, не замечая дней недели, хотя однажды о них вспомнили, когда на дверях гостиницы увидели объявление о субботнем вечере отдыха в местном клубе. В неожиданно быстро подошедшую субботу мы, принарядившись, отправились на вечер. А уж там, забыв про усталость, не позволили местным красавицам скучать в одиночестве. Молодые ребята, мы с удовольствием двигались под современные мелодии, быстрые и энергичные, но не пропускали и спокойной, медленной музыки, под которую, не выделывая особых па, топтались на месте, приберегая силы для неотвратимо приближающейся рабочей смены.

Питаться нас определили в летную столовую, стоящую недалеко от гостиницы, куда мы, чтобы не толкаться в очереди, приходили к окончанию ее работы. Народу в это время уже не было, но меню было основательно исчиркано жирным красным карандашом, что давало понять – опаздывать не рекомендуется. Правда, сердечные поварихи иногда приберегали для нас что-нибудь давно вычеркнутое и наполняли тарелки картошкой с антрекотом или фаршированными блинчиками. Расплачивались за еду мы специальными талонами, приобретенными для нас в аэропорту за счет ААНИИ.

В один из вечеров, когда из-за непрекращающейся пурги аэропорт был закрыт, ребята где-то добыли местной рыбы – крупных омулей и муксунов, решив побаловать себя строганиной. Ни один деликатес не может сравниться с этим незатейливым северным кушаньем, в прямом и переносном смысле тающим во рту и оставляющим уже с первого ломтика особый, ни с чем не сравнимый вкус. Так вот, чтобы кушанье получилось как раз такого отменного качества, ребята даже привели с собой местного мастера и под его началом быстренько настрогали рыбку, вынесли на мороз и начали священнодействовать над приправой. Конечно, за прошедшие годы зимовок строганину я пробовал не единожды, но на этот раз приготовленная с помощью местного умельца она была особенно хороша. Кстати, меня не поймут мои товарищи, если я не замечу, что еще вкуснее строганина бывает под такую же холодную, с мороза, водку!

Первыми из нас на льдину улетели начальник, радист, астроном и метеоролог. Механики Быков и Судаков их там уже давно ждали. Вместе с ними отправились и корреспонденты из Москвы и Ленинграда. Они готовили материал для своих будущих очерков. Из редакции «Молодая гвардия» нам сообщили, что в план издательства на 1971 г. включен выпуск книги о СП-19. Каждому из нас было поручено вести дневники и первую их половину подготовить для издательства в апреле следующего года. В праздники с 6 по 8 ноября мы отдыхали. У нас были баян и гитара, а еще мы достали проигрыватель и киноустановку. Днем мы ходили на речку Индигирку и там катались на финских санях и играли в чехарду.

7 ноября 1969 г. в точке 74 градуса 34,1 минуты северной широты и 181 градус 48,4 минуты восточной долготы дрейфующая станция «Северный полюс-19» начала свое официальное существование. По-прежнему на станцию продолжали по несколько раз в день прилетать забитые под завязку самолеты, и ребята только успевали их разгружать. В перерывах между разгрузками надо было собирать домики, трактора и устанавливать оборудование. Все это надо было делать спешно, так как приближалась полярная ночь. На одном из последних самолетов, который вез продукты на станцию, прилетел и я. Забравшись на штабель уложенных в самолете ящиков, я направлялся на ледяной остров, казалось, уже хорошо знакомый по рассказам постоянно летавшего туда и обратно Артура.

На следующий день ледяной остров покидали Юра Константинов, Вася Жарков и Иван Шариков. На их долю вместе с другими выпал один из наиболее трудных этапов – подготовка взлетной полосы в условиях полярной ночи. Затем улетали Андрей Алимов и Володя Голубев – корреспондент газеты «Смена». Через некоторое время Володя тепло напишет о нас и первых днях работы СП-19 в очерке «Туда, где ветер дует только с юга», опубликованном в девяти номерах газеты «Смена». Расставались мы с грустью, как бывает с настоящими друзьями. С Андреем Алимовым я послал письма для Валентины, в которых пробовал ответить на ее письма, присланные мне. Я делился своими первыми впечатлениями после прилета на льдину:

«Здравствуй, дорогая Валюшка!

В день моего прилета по существующим на дрейфующих станциях правилам новичок должен дежурить по камбузу и мыть посуду. Еще утром что-то случилось с движком, и его больше часа никак не могли починить. По этой причине не было света, и приходилось мыть посуду почти холодной водой. Представь себе, в домике температура плюс 5 градусов, но, несмотря на это, при мытье от посуды идет пар, как будто она мылась кипятком.

На второй день меня и еще двух ребят Артур послал на аэродром за соляркой. Надо было на тракторе ехать 6 километров и там из-под снега выкапывать 250-килограммовые бочки и везти их на волокуше в основной лагерь. Конечно, для такой работы я оделся тепло, но все равно ноги и руки мерзнут. Особенно у меня нелады с физиономией, она не только мерзнет, но и отмораживается. На станцию приехали через 6 часов, выгрузили бочки и хотели немножечко отдохнуть и погреться, но поступила следующая команда помогать собирать домики.

Сейчас пишу письмо, пока трактор заводится, а когда он заведется, то мы опять поедем за соляркой. Я и Володя Волдаев зарекомендовали себя как одни из самых здоровых и выносливых парней, и все тяжелые работы ложатся и на наши плечи. На других участках работать тоже нелегко. Например, собирать домики на морозе надо голыми руками, иначе не получится вставить на болты шайбы и закрутить на них гайки. Голыми руками на морозе можно проработать не больше минуты, зато ждать, когда они после этого отогреются, надо минут 10.

Условия, в которых мы сейчас живем, можно назвать первобытными, хотя мы и не разводим костры. Спим в одежде в спальных мешках на полу в кают-компании. Дня через 2 мы должны собрать жилой дом для аэрологов, тогда начнется совсем другая, цивилизованная жизнь. Собрать служебный домик и установить все наше оборудование, чтобы начать регулярно выпускать радиозонды, мы планируем не раньше Нового года.

Меня уже зовут ехать за соляркой, и я передаю это письмо с Андреем Алимовым, который помогал нам в строительстве на станции. Он участвовал в экспедиции „Север-21” и через 2 дня планирует быть дома. Когда он тебе позвонит и вы встретитесь, он тебе передаст письма и все расскажет о нашей жизни на льдине.

Когда ты получишь это письмо, то не тяни с ответом. 20–22 ноября будет последний рейс самолета. Следующий – новогодний, и письма надо будет нести в институт. До марта больше самолетов к нам не планируется, пойдут только телеграммы и, возможно, передачи по радио. Только если будет говорить мама, то проследи, чтобы там не было слез. В отдел экспедиций звонить можно, но только по необходимости и не часто. Большой всем привет. Жду ваших писем.

Крепко тебя целую, люблю. Твой Володя».

Привожу несколько первых писем, полученных от жены после моего отъезда:

«29.10.69 г. Роднуля моя дорогая, здравствуй!

Боже, как пусто дома без тебя, как хочется плакать, у меня такое чувство, что я тебе не сказала что-то очень важное и не сделала для тебя что-то. Вова, родной мой, знай, что я тебя очень люблю! И очень, очень буду ждать. На следующий день после твоего отъезда пришла на работу разбитая, досидела до 12 часов, а потом меня начальница отпустила домой. Уходя, позвонила Марии Михайловне, и она мне рассказала о твоем звонке, о твоем хорошем настроении. Вовочка, милый, так немного нужно, чтобы радостно стало на душе. Так приятно было, что у тебя все так хорошо, что вы встречались с космонавтами. Домой пошла дорогой, где было больше ларьков Союзпечати, и представь себе, что нигде не было „Комсомольской правды”. Я не думала, что она так популярна, и только в Автово мне повезло, и я купила 10 экземпляров. Меня спросили, зачем тебе столько? А я сказала – здесь про моего мужа написано! Радости моих родителей и их восхищению не было конца. Вовка, милый, я горжусь тобой! Не смейся, не надо, но все равно ты у меня самый, самый, самый хороший, самый любимый, самый дорогой мой человек.

Вовочка, какими ничтожными кажутся теперь все наши ссоры, господи, и зачем они были, неужели это время у нас было лишним?! Вовка, а мама, как приехали с аэровокзала, вдруг вспомнила о ветчине, которую купила для тебя и забыла тебе дать ее в дорогу. Пишу тебе письмо и даже не знаю, когда его тебе отошлю, ведь мне неизвестен адрес, по которому письмо надо отослать. Может быть, завтра прочту его и порву, потому что покажется оно мне глупым, ведь я сейчас опять реву и, наверное, пишу глупости.

Вовка, роднуля моя, дорогуша! Люблю тебя еще сильнее, чем четыре года назад, когда выходила за тебя замуж. Целую тебя всего как есть, пупсик милый! На сегодня, пожалуй, закончу, ведь все равно пока некуда посылать это послание. Крепко целую, очень люблю, скучаю! Твоя Валюшка».

«03.11.69 г. Милый мой, родной Володька!

Наконец-то я получила от тебя письмо. Как я его ждала, как ждала! Я уже вся извелась, не знала, что и думать! Вовочка, милый, не надо так долго молчать, присылай хотя бы телеграммку, самую коротенькую в три слова, но присылай чаще. Сегодня я уже не выдержала и попросила Александра Антоновича позвонить Василию Гавриловичу Канаки; ну а как же иначе, ты так долго молчал!

Вова, может тебе что-то нужно прислать? Вовка, у нас все по-старому, если не считать того, что я всех поставила на ноги из-за тебя и решила, что не может быть, чтоб ты мне не прислал телеграмму на 30 октября в день четвертой годовщины со дня нашей свадьбы. Я решила, что в этом виновата почта, и пошла с ними ругаться, и там выяснилось, что ты действительно не прислал ни одной телеграммы. Знаешь, я на тебя очень обиделась, это первая неделя, как ты уехал, а что будет потом, когда пойдет 5-я, 10-я неделя?

Седьмого ноября буду у твоих родителей. К ним приезжают гости из Москвы, и у них будет так многолюдно, что Мария Михайловна попросила соседскую комнату. Для размещения всех гостей. Родители мои очень скучают без тебя, папе не с кем выпить лишний раз, и он частенько вспоминает тебя. У него появился новый тост „за Володю”, маму постоянно распекает: „Налей, мол, за Володю”. Той, конечно, делать нечего, ведь за Володю пьет (а ты ведь знаешь, как она к тебе относится), и наливает; и смех, и грех!

Вовочка, сегодня действительно какой-то необычный день: ты прислал мне письмо, а еще сегодня к нам пришла зима. Мороз минус 6 градусов, и выпало очень много снега. В твоем письме меня поразило, что ты пишешь, что в Чокурдахе в 10 раз хуже, чем на Диксоне. Вов, может, действительно, пока ты не улетел на льдину, прислать что-нибудь. Вовка, не стесняйся, пиши. Ведь я твоя жена и выполню все, что ты пожелаешь. Видишь, как пишу, а адреса не знаю, ну ничего. Как ты сообщишь мне свой адрес, я так и отправлю письма, потому что не писать тебе очень трудно.

Володя, соскучилась ужасно, если б я тебя провожала снова, то проводила бы по-другому! Целую, мой милый! Очень люблю. Твоя Валя».

«18.11.69 г. Вовик, милый, здравствуй!

Получила от тебя письмо, которое ты написал 12 ноября. Видишь, как долго оно было в пути! Неужели и мои письма так долго идут к тебе?! Я послала тебе 3 письма сразу, потом еще одно и одну телеграмму, а ты их получил? Вовик, с твоей стороны большое упущение, неужели ты не запомнил мой телефон? Теперь я еще раз сообщу его тебе в телеграмме. Мне было бы так приятно увидеть человека, который месяц жил с тобой, работал вместе с тобой, и поговорить с ним.

Миленький мой, ты отморозил носик, лапушка моя родная! Надо действительно тебе что-нибудь прислать надевать на нос. Лапа, о вас будут писать книгу! Ну, я прямо горда тобой. Только ты особенно не напирай в ней на свой возраст, все равно тебе никто не поверит, а мне лишний раз напоминать об этом не надо, я и так знаю.

Вовик, мне уже пришло письмо, в котором меня приглашают в дом радио на 28 ноября в 15 часов. Из-за этого я сейчас страшно мучаюсь: что же тебе сказать, ведь я никогда не говорила по радио и поэтому ужасно боюсь, что скажу какую-нибудь глупость и тебе будет стыдно за такую жену. Позвонила твоим родителям, им такое приглашение не пришло, видимо, им пришлют в следующий раз, а мне нет. Рассказала о своем страхе твоему отцу, он пообещал помочь составить текст моего выступления по радио. Так что ты не обижайся на меня, если будет что не так. Знай, что я тебя ужасно, ужасно люблю, моего единственного, люблю, любила и буду всегда любить. А какую песенку тебе заказать? Не знаю ни одной песни, а мне хочется самую хорошую, самую нежную, чтоб, прослушав ее, тебе стало все ясно, спокойно и радостно на душе. Есть такая песня, Вовик?

Пиши чаще и пиши, когда хочется писать, именно когда хочется, потому что эти письма самые понятные, самые приятные и самые дорогие. А, вообще, я жду от тебя любые письма, пусть они будут и грустные, написанные в не очень приятные трудные дни. Вова, фотографии пришлю обязательно, на этой неделе схожу и сфотографируюсь.

Лапа моя милая, родная, как я соскучилась. Уже сейчас знаю, как я тебя встречу, даже представляю, как это будет. Об этом напишу в следующем письме. Пишу и реву, а почему реву, не знаю! Люблю я тебя, очень люблю, Вовик! Лапа, береги себя, а то, видишь, уже и нос отморозил.

Целую тебя и обнимаю крепко! Присылай скорее свои фотографии, а то любуюсь тобой только по старым фото. Целую, жду писем. Только твоя Валюша!».

Еще до Нового года Толя Воробьев, отвечающий за почту, успел раздать своим аэрологам по 100 конвертов. Зимуя до этого вместе с Виталием Прозоровым на СП-15, Толя сохранил два продолговатых штемпеля СП-15 и привез их на СП-19. Предварительно перед поездкой он заказал дополнительную среднюю планку, где «Северный полюс-15» был заменен на 18 и 19. На часть конвертов как до разлома, так и после него мы ставили и эти штемпеля.

Между тем наши механики на давно уже размеченные места трактором начали перетаскивать домики и выстраивать из них улицу. С одной стороны широкого проезда они поставили кают-компанию с пристроенной к ней кухней, дизельную и жилой домик механиков, а с другой – высились только что воздвигнутый ледоисследовательский павильон, домики гидрологов, доктора и повара, начальника. В самом конце главной и единственной улицы, поперек ее и отгораживая метеоплощадку, стояли дома метеорологов и радистов. Чуть в стороне разместились аэрологи со своими выстроенными в ряд строениями – жилым и рабочим домиками и необходимым для добычи водорода газогенераторным павильоном. Пока мы строили свои жилища, наступила полярная ночь, она накрыла весь поселок непроглядной тьмой, и работать приходилось при свете электрических лампочек. Теперь три с лишним месяца надо было жить и трудиться в условиях полярной ночи. Хорошо, что основные работы к этому времени были завершены, а значит, можно было устраивать новоселье.

Первый праздник на льдине, посвященный пересечению 75-й параллели

Вечером все собрались в еще не обжитом помещении кают-компании, загруженном банками, коробками и ящиками с продуктами, которые рядами стояли вдоль стен. Под яркой, трехсотваттной лампой, на столах красовались консервированные закуски: язык, пересыпанный зеленым горошком, красная рыба, тресковая печень, кильки и даже горячая картошка. Так получилось, что она оказалась на морозе, и повар, чтобы она не была сладкой, не размораживая, бросил ее в кипящую воду. Наполнили стопки, и начальник станции Артур Чилингаров произнес первый тост за нашу только что появившуюся во льдах дрейфующую станцию СП-19, а следующий тост был за 75-ю параллель, которую мы накануне пересекли. На дрейфующих станциях пересечение каждого пройденного градуса широты принято отмечать как торжество, при этом спирт для такого праздника разводится, что называется, «по широте». Правда, пересечение очередной параллели – явление редкое, ведь льдина не ледокол и движется она только силой течений и постоянно меняющегося ветра.

Веселье за столом набирало обороты, и из-за шума я уже не слышал почти фантастические, увлекательные истории нашего неистощимого рассказчика Толи Быкова, но, судя по взрывам хохота, успех был полный. Как персонажи на картине Перова «Охотники на привале», он то увлеченно раскидывал руки, делая при этом загадочную физиономию, то сокрушенно пожимал плечами, а то отчаянно бросал руку вниз – будь, что будет. Профессиональный полярник, побывавший на нескольких СП, Толя не только любил веселить и забавлять народ, но и был классным механиком, умевшим делать все своими золотыми руками, нам без него было бы туго. Когда рассказчик и слушатели уже едва слышали друг друга, растянул меха баяна Володя Волдаев и, чуть подражая Высоцкому, запел с хрипотцой: «Распрекрасно жить в домах, на куриных, на ногах».

К началу декабря все, кроме аэрологов, полностью закончили оборудование жилых и научных павильонов и приступили к наблюдениям по полной программе. Домики мы установили так, что образовалась небольшая улица. Строения не имели своей нумерации, но у каждого было свое название. Перед этими зданиями установили высокую радиомачту, наверху которой реял красный флаг.

Наш дом аэрологов выпадал из такого плана застройки и находился в стороне как один из пригородов основного городка. Все нас звали хуторянами. Аэрологический комплекс состоял из двух строений, соединенных общим тамбуром, сделанным из бакелитовой фанеры. Площадь тамбура была равна 15 кв. метрам. Там мы хранили ящики с радиозондами и коробки с оболочками. Один из домиков являлся рабочим, а другой – жилым.

Половину площади рабочего помещения занимала радиолокационная станция «Малахит». Она находилась на специальном возвышении, ее антенны, выведенные на крышу, как пять пальцев одной руки, были направлены в небо. Радиотеодолит «Малахит» представлял собой сотовый улей с большим количеством ячеек, в которые были вставлены радиоблоки. У каждого из них было разное предназначение, но было одно сходство: все они были снабжены большим количеством кнопок, ручек, колесиков, тумблеров и рычагов. Напротив места, где сидел радиоинженер, располагался большой экран электронно-лучевой трубки, по которому бегали импульсы радиосигналов, стараясь выпрыгнуть за его пределы. Особенно преображался внешний вид приборной панели, когда шел прием информации от радиозонда. В это время загоралось и мигало такое количество маленьких лампочек на приборных панелях, что создавалось впечатление, будто находишься на пульте управления межпланетным кораблем.

Антенны радиолокатора «Малахит» обращены к домикам станции

Вторую часть рабочего домика занимал большой стол с тремя посадочными местами для аэрологов. Один сидел в наушниках и, слушая сигналы азбуки Морзе от радиозонда, выстукивал их на клавиатуре прибора, из которого медленно выползала широкая лента, отображающая цветными точками принятые сигналы. Второй начинал обрабатывать эту ленту при помощи линеек, лекал, цветных карандашей и всевозможных таблиц. Обработка данных радиозонда являлась настоящим творчеством, и часто возникали споры между аэрологами в правильности определения высоты и типа тропопаузы или особых точек по ветру и температуре. Третий аэролог мог помочь каждому или заменить того, кто в этом нуждался, а в конце выпуска составлял и печатал на телетайпе телеграмму с результатами проведенных наблюдений и относил ее радистам. Четвертый – радиоинженер сидел за локатором

На дрейфующей льдине каждый обязан был быть универсальным специалистом в своем деле и уметь выполнять функции большинства своих товарищей. Мало того, что каждый из нас четверых раз в неделю менял место, на котором велась обработка, но и при необходимости мог заменить любого на станции, за исключением врача, повара и механика. Для этих специальностей нужны были более профессиональные знания, которых нам не давали в ЛАУ или ЛВИМУ, выпускниками которых являлись 75 процентов участников нашей зимовки.

Три аэролога на обработке радиозонда заняли свои рабочие места

Заключительный этап обработки радиозонда – заполнение таблиц

Если бы мы находились на арктической аэрологической станции, то такой же точно объем работ выполнялся бы коллективом в два раза больше, чем у нас, а на материке и вовсе в четыре раза. Кроме основной работы каждому полярнику надо было самостоятельно заниматься строительством, дежурить по лагерю и камбузу, участвовать в авралах, в подготовке взлетно-посадочной полосы и многом другом. Огромным облегчением для нас было то, что не надо было стирать постельное белье, которого мы завезли столько комплектов, что должно было хватить до конца зимовки.

Второй домик аэрологического комплекса, стандартной площадью 12 кв. метров, был чисто жилым. В нем мы построили две пары двухъярусных нар. Сразу же за дверью была вешалка для верхней одежды, сразу за которой шла первая пара наших самодельных двухъярусных кроватей. Нижнюю полку занимал я, а верхнюю – Володя Волдаев. В торце дома также были две полки, нижнюю из которых занимал Толя Воробьев, а верхнюю – Боря Ремез. Напротив моей постели стояли обеденный стол и четыре табуретки. В углу напротив двери расположились соляровая печка и умывальник с маленьким зеркальцем. Конечно, нам вчетвером здесь было тесно, но дело в том, что работы было настолько много, что мы сюда приходили только спать – и засыпали мгновенно.

Заканчивается второй месяц дрейфа – одна шестая часть нашей зимовки. Уже начались производственные собрания и первые дни рождения. Все праздники мы справляли в кают-компании, они проходили весело и очень сблизили наш коллектив.

Перед Новым годом основные работы по нашему благоустройству были закончены. Наконец осуществилась самая заветная мечта за последние два месяца – выспаться. Прилетел последний в этом году самолет и привез письма, посылки, елку. С этим бортом улетели последние опытные полярники, которые помогали нам в организации работ и строительстве на станции: Толя Николаев, Виктор Рачков и Володя Гвоздков, с которым мне через несколько лет предстояло год зимовать в 19-й САЭ на станции «Молодежная». С этим самолетом я послал Валентине письмо и много фотографий. До весны нас оставалось 17 человек.

«Здравствуй, Валюша!

Сегодня 18 декабря, и осталось до нашей встречи уже не год, а всего лишь 10 месяцев. Как я тебе сообщал в телеграмме, я от тебя получил всего лишь 7 писем, от родителей 5 писем и одно от сестры. Твои письма очень длинные и обстоятельные, и выражаю тебе благодарность, что находишь время и желание писать такие письма. Я не хотел бы от тебя отставать, но пока очень мало свободного времени.

У нас на льдине все очень хорошо. Мы благоустраиваем свой новый дом, и что-то получается, и неплохо. Завтра первый раз на льдине иду в баню. Последний раз я мылся 5 ноября в Чокурдахе, больше месяца тому назад. Там нет ни одной бани и только в гостинице, где мы жили, был душ. Эта баня для нас будет той чертой, после которой уже пойдет размеренная жизнь без каждодневных авралов.

Я уже получил подушку, матрац, одеяло, пододеяльник и все остальные постельные принадлежности. Теперь спальный мешок можно относить на склад. Начинается нормальная человеческая жизнь. Все строительство станции мы закончили, за исключением наших аэрологических построек: аэрологический павильон для выпуска радиозондов, газогенераторный павильон, термостатную. Мы надеемся строительство всех этих помещений закончить до Нового года, чтобы с 1 января начать регулярные выпуски радиозондов.

Пока мы просыпаемся в 22 часа по московскому времени, и с 22 до 23 часов у нас завтрак. После завтрака все идут работать, и каждый день по очереди трое из нас едут на тракторе за 6 километров на взлетно-посадочную полосу и перевозят оттуда бочки с соляркой и ящики с имуществом станции. Эта поездка занимает все время до обеда, который начинается в 5 часов. После обеда надо или антенны устанавливать, или столбы под дизель ставить, или еще находится другая работа.

Ужин проходит с 10 до 11 часов МСК. После ужина иногда смотрим фильм, но в основном опять работаем в своих домиках. Надо оборудовать тамбур, провести свет к своим нарам, смастерить и повесить полку и т. д. По нашему распорядку отбой в 14 часов, но в это время мы почти никогда еще не ложимся. Свободные или выходные дни у нас бывают только тогда, когда мы празднуем чей-нибудь день рождения. После этих праздников мы просыпаемся, когда выспимся, если не стоим на вахте. Вот уже две недели я работаю как заводной и, приходя из каюты после ужина домой, очень хочу спать.

Три дня назад мы закончили сборку и запустили в работу радиотеодолит „Малахит”. После удачной проверки мы пошли к начальнику за коньяком, чтобы обмыть это событие. Кроме того, нашему врачу Геннадию Горбунову пришла телеграмма, в которой его жена сообщала, что родила дочку. К этому празднику присоединилась вся станция, пили и пели всю ночь, а спать легли уже после завтрака. Поднимали тосты за дочку, за маму и за отца. Устроили конкурс на лучшее имя и в результате выбрали имя Наташа, о чем поспешили сообщить в телеграмме молодой матери. Также мы решили сброситься и заказать в Гостином дворе подарок для новорожденной девочки. В этот день мы как раз занесли и установили в кают-компании бильярд. В эту ночь я выиграл у Чилингарова 5 партий и заработал для общего стола 5 бутылок шампанского.

Хочу немного сказать о ребятах, с которыми нам предстоит целый год провести вместе. Основной костяк нашей станции составляют комсомольцы, но без ветеранов на дрейфующих станциях обойтись нельзя. Во время зимовки может возникнуть множество ситуаций, в которых опыт „бывалых” просто необходим. К ветеранам мы относили тех, кому больше тридцати, и у них за плечами уже были зимовки на дрейфующем льду. Это Воробьев, Быков, Сериков, Углев и Васильев. Была у нас и группа ребят, у которых это была первая зимовка в Арктике. К этой группе я отнес бы Судакова, Ремеза, Горбунова и Дондукова. Трое последних, врач, радиолокаторщик и повар, до поездки на льдину вообще не имели представления об Арктике. Остальных восемь человек я бы тоже разделил на две группы. Чилингаров, Саруханян и Евсеев учились на одном курсе и закончили арктический факультет ЛВИМУ, а Кривошеин, Волдаев и я учились на одном курсе и закончили геофизическое отделение ЛАУ. Метеоролог Виталик Прозоров также окончил ЛАУ несколькими годами раньше нас и уже успел отзимовать на антарктической станции „Восток” и на СП-15. Олег Смелков окончил ЛАУ на 2 года позже нас.

Вот я уже успел сходить поужинать и успел вырезать из поролона матрац. Положил его на фанеру своих нар, на него настоящий матрац, а сверху вкладыш от спального мешка. Лег сверху на все это нагромождение и опять дописываю тебе письмо. Валя, мне еще раз не терпится перед тобой похвастаться: „А у меня завтра будет баня! Будут белоснежные простыни”. Ты даже себе не представляешь, как я этого ждал и как это будет здорово. В этом письме посылаю фотографии, где мы сняты вместе с космонавтами, а также на Красной площади у Мавзолея Ленина и у постамента Неизвестному Солдату. Обо мне не беспокойтесь, через 10 месяцев вернусь. Крепко всех вас целую, обнимаю, жду весточки. Ваш Володя».

После отлета самолета прочел письма, присланные из дома:

«21.11.69 г. Вовик, здравствуй!

Сегодня получила твою телеграмму. Очень и очень расстроена, что ты не получил ни одного моего письма. Какой ужас! Вова, я тебе послала 5 писем, одно из них написано вместе с твоими родителями, причем дописывал его и Борис. Сегодня хотела опустить тебе еще одно письмо, но теперь не буду и отвезу его вместе с этим в ААНИИ. Спрошу, может быть, можно тебе через них послать набольшую посылку или бандероль.

Ты там без меня, наверное, не ешь ничего. Рад, наверное, что никто теперь не впихивает в тебя еду, не стоит над душой! Как бы я снова хотела приступить к своим обязанностям, снова кормить тебя, ждать по вечерам и выслушивать твои нотации, что я не слежу за твоим внешним видом. Вовка, мне кажется, что ты вернешься с зимовки страшно худым и тощим.

Вовик, сейчас думаю о том, как я буду тебя встречать. Мама говорит, что зарежет к твоему приезду поросенка, а папа хочет индюка. Конечно, начнем с того, что накроем стол. На столе будет все, что ты только любишь (ты только напиши, что хотел бы видеть на столе из еды). После этого поедем в аэропорт, встречать ваш самолет. Приедем туда на 10–15 минут раньше вашего приземления и будем ждать, когда вы будете выходить. Наконец, вышел Артур, за ним Волдаев, но где же ты? Вот, наконец, и мой милый мучитель. На кого он похож? Как он возмужал, как поправился! А какая у него борода! Просто неузнаваем. Но это он, вот мои дорогие родные глаза, вот губы, которые снились мне по ночам, вот волосы, которые я так люблю! Но это Вовик, мой милый Вовик, в этом нет никакого сомнения! Он идет смущенный, немного взволнованный, и я бегу к нему навстречу. Наконец, он заметил меня и махнул рукой. Мы приближаемся, и вот мы снова вместе навсегда. Он целует меня. Как ты рад этой встрече, ведь здесь все твои родные, все целуют тебя, обнимают, радуются долгожданной встрече. Потом все садимся в такси и едем в Стрельну. Ты рядом со мной и по дороге, и дома. Пока все раздеваются в коридоре, мы убежим в нашу комнату, и ты мне расскажешь и покажешь, как ты по мне соскучился, а я, наверное, буду плакать от радости!

Ты меня будешь целовать и вообще будешь очень, очень хорошим, очень ласковым. Затем сядем за стол и будем есть, пить, ты будешь нам рассказывать о своей зимовке. И вот, наконец, все встречающие начнут собираться домой, и мы останемся только с родителями, а потом и они уйдут спать. Мы остались одни. Дальше я не знаю, что будет. Дальше фантазируй ты. Очень буду ждать твоих фантазий. Пусть это будет твоим новогодним подарком мне. Только, знаешь, мне кажется, что ты будешь немного диким и будешь стесняться меня целовать и обнимать! Будешь?

Вовка, я так размечталась, что готова сегодня уже встретить тебя! Я тебя буду очень, очень ждать! Верь мне, лапа! Моя милая, дорогая, единственная! Я тебе купила два шоколадных торта и пошлю их тебе бандеролью. Целую тебя. Твоя Валя».

Если бы вы знали, как дорого здесь, на СП, каждое слово с материка. Каждый день, сидя дома, мы пропускаем мимо ушей тысячи слов. Но когда их мало и когда они очень редки, в них вдруг начинаешь замечать такое, на что раньше не обращал никакого внимания. Словно драгоценный камень из темноты выносят на свет.

Новый, 1970 год, мы встретили почти по-домашнему, с подарками и Дедом Морозом, который здесь, по соседству с полюсом, даже нам, взрослым людям, казался не сказочным, а вполне реальным персонажем и был ближе, роднее. Была у нас и Снегурочка, которая, правда, все больше молчала и, широко улыбаясь, курила, перебирая мозолистыми руками сделанную из пенькового каната косу. Сыграть роль Снегурочки выпала честь Мише Судакову, механику, а в прошлом мастеру спорта по гонкам на скутерах, водителю-дальнобойщику и немножко философу, любившему потолковать о смысле жизни. Какое-то время работал он за полярным кругом в Мангазее, а потом, оказавшись в Тикси, испытал даже трепет от того, что находился на берегу Ледовитого океана. Вот так, очарованный Севером, он и попал на СП.

Символический ключ от нашей станции

Михаил Судаков и Геннадий Горбунов на праздновании Нового года

Новогодние частушки в исполнении В. Волдаева, Э. Саруханяна, М. Судакова и В. Прозорова

После Нового года жизнь пошла спокойная, все было построено, оборудовано, а в домиках, поставленных надежно, почти как на Большой земле, была продумана каждая мелочь, даже полочки для книг повешены. На нарах вместо спальников, не позволяющих безмятежно отдыхать, – постели с настоящими простынями и одеялами. Правда, Леня Васильев, лукаво улыбаясь, не уставал повторять: «Спать в постелях на СП – это разврат» и принципиально спал в спальном мешке.

В ночь на 5 января меня разбудили крики, доносившиеся с улицы. Ничего не понимая, я глянул на часы – было двенадцать ночи. «Может, – подумалось мне, – ребята еще раз решили встретить Новый год по какому-то неведомому календарю? Надо посмотреть». Я встал с нар и полусонный стал неторопливо одеваться. Однако шум, а вскоре и оглушительный треск тракторного «пускача» заставили меня насторожиться. И тут в домик влетел Леня. «Льдину ломает!» – крикнул он. Сон как рукой сняло, но даже теперь я плохо представлял себе, как нашу льдину можно сломать. На улице была полная темнота, лишь ракеты кое-как позволяли ориентироваться. Все бежали к краю острова, где стоял домик с запасным гидрологическим оборудованием, – это под ним образовалась трещина. Домик подцепили к трактору, но он, видимо, примерзнув ко льду, поддаваться не хотел, а из-под него слышался треск, и вот-вот трещина готова была разойтись. Трактор, надрываясь, продолжал сдергивать домик, но он – ни с места. И снова треск, после которого трещина на наших глазах медленно расходится, и остров начинает расползаться. Мы понимаем, что спасти строение вряд ли удастся, и, пока еще можно, выносим из него все, что попадает под руку. Успеваем отцепить трактор. В считанные минуты от острова отходит огромный кусок вместе с припаем и гидрологической палаткой на нем, а в черную воду медленно, нехотя, словно пытаясь зацепиться за отвесные ледяные стены трещины, начинает валиться домик. Еще мгновение – и он глухо погружается в воду. Стоим в оцепенении, из которого к реальности нас возвращает звонок телефона, вынесенного из утонувшего домика. Оказывается, неприятности только начались. По телефону дежурный по станции Леня Васильев сообщает Артуру, что рядом с лагерем тоже трещина. В свете фар едущего трактора все направляются туда. Здесь остаются только гидрологи, надеющиеся на то, что оторвавшийся припай вновь подойдет к острову и им удастся спасти свою палатку.

На подходе к лагерю действительно трещина, но пока не вызывающая тревоги. Собираемся в кают-компании и, обсуждая произошедшее, понимаем, что попали в район, который к полюсу пропускать нас не хочет. Ледовый остров находился сейчас в западной части Восточно-Сибирского моря в районе островов Жаннетта, Генриетта и Беннетта, которые входят в архипелаг Де-Лонга, носящего имя американского полярного исследователя. По словам наших «астрономов», или, как они себя называли, «штурманов по звездам», определяющих направление и скорость дрейфа острова, – Эдика и Вадима, именно здесь раздавило экспедиционное судно «Жаннетта», зажало шхуну «Фрам», а чуть позже и ледокольный пароход «Георгий Седов». А то, что здесь совсем недавно ломало СП-14, нас беспокоило мало, ведь там был хоть и многолетний, но все-таки не наш 30-метровый лед. Но самым главным было то, что здесь встречаются подводные банки, глубина которых не превышает 30 метров, что, видимо, и стало причиной нашего разлома. И, как бы подтверждая наши предположения, остров вдруг заскрежетал по дну, причем так отчетливо, будто под нами не 30-метровая толща льда, а днище старенькой деревянной лодки. Тут же, словно от тяжеловесного удара, лед содрогнулся, раздался треск, похожий на хруст разрываемой ткани, только в десятки раз сильнее, и следом мы услышали шипящий шум торосящегося льда. Единым махом все выскочили наружу. Как оказалось, за кают-компанией появилась трещина, которая, правда, пока не расходилась, и это успокаивало. На треск выбежали все ребята, собаки также не остались безучастными к происходящему. Одна из собак, которую мы звали Генкой, оказалась на той стороне раскола. Откуда-то ребята притащили широкую доску. Смелков быстро перебежал по ней, схватил собаку и хотел с ней перебраться по доске, но решил не рисковать. Не знаю, откуда у него появились такие силы, но он смог поднять собаку и бросить в нашу сторону, а затем и сам вернулся по доске. После спасения собаки события стали развиваться стремительно.

Треск и гул торосившегося льда продолжал доноситься со стороны метеоплощадки. Повернувшись в ту сторону, я не поверил своим глазам. Там вставали на дыбы и продвигались вперед, с грохотом наползая друг на друга и угрожая радиорубке, гигантские глыбы льда. Трактор уже ехал к домику, а Леня, дежуривший в это время, выскочил на улицу, чтобы помочь подцеплять к трактору жилище, стоявшее неподалеку от нависшего ледяного обломка. Неожиданно торошение льда прекратилось. Вал торосов с огромными льдинами впереди, только что вспарывавшими 30-метровую толщу льда, остановился метрах в десяти от радиостанции. А вот трещина у кают-компании, которая поначалу как будто не менялась, вдруг стала расходиться. С уходящего от нас куска только что единого ледяного острова мы бросились перетаскивать мешки и ящики с продуктами, хранившимися в стоявшей неподалеку от трещины продуктовой палатке. Перенести удалось немного. Трещина продолжала увеличиваться, и скоро мостик из перекинутых через нее досок, упал в воду, а вместе с ним в воде оказалась и часть уже подготовленных к спасению ящиков с продовольствием. До палатки с хозяйственным оборудованием добраться мы так и не успели. Скоро под нами чернело широкое разводье, из которого поднимались клубы морозного пара, а на глубине 4–5 метров крутилось множество водоворотов, с легкостью втягивающих снег, куски льда, обломки досок. К счастью, продукты и горючее, как и принято на дрейфующем льду, предусмотрительно хранились в разных местах, поэтому какие-то запасы у нас остались.

Трещина разошлась на полтора метра, и все, что оставалось по ту сторону, – а это палатка с постельным бельем, еще не расколоченные ящики, 50-литровые баллоны с газом, а также наш туалет – поплыло мимо нас и вскоре в темноте скрылось из виду. Трещина то расходилась на несколько метров, то сходилась обратно, и в эти моменты мы слышали страшный скрежет. Зрительная картина тоже была неописуема. В месте трения лед крошился, и его выдавливало наверх. За одну минуту возникали целые горы льда, которые через некоторое время опять исчезали, проваливаясь в образовавшуюся щель. Мы поняли, что льдина раскололась и одна ее часть осталась на мели, а вторая продолжала плыть. При этом лед крошился, отдельные огромные куски ледяного острова переворачивались, обнажая перед нашими глазами ледяные образования, покрытые черным илом со дна океана.

Мы стояли как завороженные, с открытыми ртами, и, не отрываясь ни на минуту, смотрели на происходящее. Было даже страшно подумать, что такого мы могли никогда не увидеть. Мысли, что наш кусок тоже может расколоться и перевернуться, даже не приходили в голову. Но вот показался Артур Чилингаров с каким-то чемоданчиком. Он сбегал за ним в свой домик и пристегнул к руке. Теперь он и Воробьев давали нам команды. Радисты должны были срочно вытащить из домика радиопередатчик и еще какую-то аппаратуру, повар погрузил на волокушу часть продуктов, врач достал самые необходимые инструменты и медикаменты. Механики должны были завести трактор и начать оттаскивать дома, которые ближе всего находились к обрыву. Это дома радистов и метеорологов. Кому-то было поручено ломать тамбур, соединяющий эти дома. По конструкции под каждым домом на льдине были установлены сани, укрепив трос за которые, во время таких ситуаций их можно перевозить на другое безопасное место.

«Лихо нас ломануло, – рассуждали ребята, – теперь бы еще узнать, сколько осталось от острова»? Это решили выяснить сам начальник станции Артур Чилингаров вместе с океанологом Эдуардом Саруханяном и пошли измерять расстояния своими шагами. Вернувшись, рассказали, что длина нашего обломочка примерно километр, но вот до трещины, которая идет поперек нашей льдины и в любое время может разойтись, всего метров пятьсот. «Вот тебе и тридцать метров!» – с горечью воскликнул кто-то. Да, наш надежный остров подвел, даже бывалые полярники, не раз сталкивавшиеся с разломами на дрейфующих станциях, ничего подобного не видели. Прошло несколько часов с первого сигнала тревоги, с первых разрушений и всеобщей борьбы со стихией. К утру гул, шум и треск стихли так же внезапно, как и начались, но мы не знали, надолго ли.

Ночь прошла тревожно. Постоянно прислушивались к любым звукам, хотя точно знали: если что, дежурный по лагерю разбудит. После завтрака выпустили радиозонд и пошли еще раз смотреть на место, где утонула палатка. Но днем было почти так же темно, как и ночью. Как назло, не заходящая в это время за горизонт луна была закрыта облаками, возвышавшийся над кают-компанией и освещавший территорию фонарь сейчас не работал: все силовые кабели при разломе льдины были порваны или перерублены. Ручные фонари лишь позволяли не спотыкаться о валявшиеся повсюду доски, коробки, куски льда, отколовшиеся от наползавших торосов. Что-то увидеть можно было, только выпуская в небо ракеты, другого освещения сейчас не было. Ничего нового найти не удалось.

Днем подходило время выпуска радиозонда, и мы спросили Артура, помогать нам перетаскивать домики или идти на выпуск. Решение было однозначное – наблюдений не прекращать. Аэрологический комплекс оказался дальше остальных от трещины, и нашим домам ничего не угрожало. Мы с Ремезом пошли на выпуск, а Воробьев и Волдаев остались помогать оттаскивать дома. Как только мы закончили выпуск радиозонда, сразу бросились к ребятам и застали всех в кают-компании за чаепитием. Все делились впечатлениями об увиденном нами разломе.

Как потом оказалось, произошло следующее. Когда льдина находилась в проливе между островами Де-Лонга, передний край острова налетел на мель, и остров начало ломать и крошить на части. Наш лагерь оказался на краю большого обломка площадью около 1 кв. км. Основная часть острова находилась позади.

На следующий день после разлома мы продолжали перетаскивать все дома на безопасное расстояние от края нашего обломка и подсчитывали ущерб, нанесенный стихией. Во время этих работ мы сделали перерыв, когда радисты вытащили на улицу большой динамик. Мы послушали голоса родных, обращенные к нашим ребятам и записанные еще до Нового года. В этот день я получил из дома телеграмму, в которой сообщалось, что 4 января сестра родила сына. После ужина я пошел писать поздравительную телеграмму сестре. Рождение племянника совпало с нашим разломом.

До появления на горизонте солнца оставался еще месяц. Усилиями Быкова, Судакова, Серикова и Смелкова снова выстраиваются наш механико-отопительный комплекс и кают-компания с камбузом. Сборка щитов идет на открытом воздухе при температуре -35 градусов и пронизывающем ветре. Ребята подолгу не выдерживают, заскакивают в домик погреться и опять на мороз.

И все-таки позже, немного придя в себя, мы поняли, что с разломом нам немножко повезло, если так можно сказать. Трещина, к счастью, прошла чуть в стороне от домиков, она словно намеренно обходила их, оставляя нетронутыми постройки и небольшие запасы продуктов и горючего. Было неправдоподобно, но огромные торосы не раздавили радиорубку и даже не повредили метеоплощадку, а самое главное, не пострадали люди. Жаль, конечно, утонувший домик гидрологов, так и не вернувшуюся вместе с припаем гидрологическую палатку, потонувшие продукты и горючее. Но все это ерунда по сравнению с тем, что могло случиться: ведь потери могли быть куда значительнее. Через некоторое время льдина вышла на глубины, и опасность появления новых трещин миновала.

Из Ленинграда сообщили, что к нам планируется самолет Ли-2 с ледовой разведкой, который заодно доставит оборудование, необходимое для продолжения наблюдений гидрологов взамен утонувшего. Для этого небольшого самолета на лыжах надо было найти и подготовить место для посадки. Мы стали срочно писать письма родным, но о разломе решили сообщить очень аккуратно. Если начальство сочтет нужным об этом информировать, то родственники узнают и так.

Начали готовить взлетно-посадочную полосу, а это было непросто, тем более что температура понизилась до -40 градусов. Вооружившись кирками и лопатами, мы ежедневно выходили на будущий аэродром, срубали бугры, торосы, катали полосу трактором с гладилкой и, наконец, сделали ровную и, насколько возможно в наших условиях, длинную полосу. Скоро двухмоторный Ли-2 на лыжах благополучно сел, хотя было непросто приземлиться на много раз промеренную, но от этого не ставшую длиннее полосу. Прилетевший к нам в гости наш сосед – начальник станции СП-18 Илья Павлович Романов – перед посадкой тщательно осмотрел район и обнаружил, что большая часть нашего острова, целая и невредимая, дрейфует от нас в трех километрах. На ней сохранилась взлетно-посадочная полоса, а кроме того, она значительно крупнее нашего осколка и, значит, гораздо надежнее его. Хотя в разгар полярной ночи было трудно представить полную картину, но кое-что удалось выяснить, и об этом сообщили в институт. Летчиков и Илью Романова поразил перевернувшийся обломок острова, который приморозило к нашей льдине и который плыл вместе с ней. Он так сильно проскреб дно пролива, что был абсолютно черного цвета. На совете старейшин было рекомендовано с нашего обломка перебазироваться на основную часть острова. Самолет привез все необходимое оборудование и письма. Кроме того, пионеры Тикси передали нам книги и журналы из своей библиотеки, а также несколько блоков сигарет «Шипка». С этим самолетом я послал Вале два письма:

«10.01.70 г. Здравствуй, Валя!

Я сегодня вечером заступил на дежурство по лагерю, должен следить за трещинами и оберегать покой спящих ребят от всяких неожиданностей. Через 2 часа обхожу территорию лагеря и ищу всякие неполадки, которые очень редко могут случаться в наших условиях. Кроме этого, мне надо перемыть всю посуду, кастрюли, сковородки, помыть полы, натопить из снега 2 бака воды и еще сделать много различных мелочей. Помимо обязанностей дежурного мне еще надо выполнить прокачку радиозонда и подготовку его к выпуску, так как я все равно не сплю, а ребятам можно будет поспать подольше. Почти все, что я перечислил, я сделал, затопил соляровую печку и теперь в оставшееся до утра время могу писать тебе письмо.

Расскажу кратко, что у нас произошло несколько дней назад, и теперь нечего за нас беспокоиться, так как все уже позади. До Нового года мы днями и ночами старались запустить аэрологию, и это нам удалось. Первого числа мы выпустили первый радиозонд, и он пролетел 34 километра. С 4 на 5 января нас разбудили, так как началось сильное торошение припая там, где у нас стояла гидрологическая палатка. Когда мы туда пришли, то увидели, что между нашей льдиной и припаем уже образовалась трещина, и служебный домик гидрологов остался по другую сторону от нас. Через несколько минут он перевернулся, упал в трещину и поплыл вместе с припаем. Борис Ремез пытался при свете ракетниц это фотографировать по просьбе Артура, но что из этого могло получиться в разгар полярной ночи, я не знаю. Гидрологи на припае, в числе многочисленных наблюдений измеряли и глубину, которая в последнее время становилась все меньше и меньше. Мы знали, что в этих местах есть два высоких поднятия, так называемые банки, и одну из них мы прошли, но на второй нас зацепило.

Через некоторое время трещины пошли и на основной льдине, но самые большие разрушения произошли уже и на территории самого лагеря в 8 метрах от кают-компании. Та часть острова, которая оторвалась от льдины, поплыла дальше, а та, которая села на мель, продолжала оставаться на месте. Во время этого движения огромные куски льда терлись друг о друга и с огромным шумом создавали большие горные образования, которые через какое-то время проваливались в образовавшуюся пустоту. Нам было трудно определить, плывем мы или стоим на мели, но, как вскоре выяснилось, мы все-таки плыли. И это можно расценить как большое везение. Картина всего этого была впечатляющая и осталась в моей памяти на всю жизнь. Все это время мы не просто стояли, раскрыв рты, а пытались спасти наше оборудование, имущество, продукты и домики. Одним словом, за какие-то 5 часов мы остались на обломке нашей льдины, это почти 70-я часть острова.

За несколько дней мы успели перевезти почти все домики в более безопасное место, подальше от самого края льдины. Перевозить приходилось быстро, и несколько дней мы вообще не спали. Тамбура пришлось ломать, потому что все дома установлены на санях, которые предназначены для их перевоза в экстренных случаях, а тамбур мешал этой перевозке. Этот разлом причинил нам много ущерба, но самое главное, необходимое для нашей работы и жизнедеятельности у нас осталось, и этого должно хватить на 1,5–2 месяца. Весной у нас будет завоз и нас всем необходимым обеспечат.

Не знаю, что относительно нас будут решать в ААНИИ. Возможно, им такой маленький островок будет не нужен, потому что к нам может приземлиться с большим трудом только самолет Ли-2, который должен будет делать очень много рейсов. Для Ил-14 полоса будет очень маленькая. Возможно, нас вывезут в апреле, возможно, пароходом в августе, но нам всем хотелось бы дозимовать до ноября.

5 января удалось послушать передачу по радио, организованную только для нас. Как ты и мать говорили, мне понравилось, только ты зря сказала насчет моего отмороженного носа, может показаться, что я тебе жаловался.

Вот, вроде бы все рассказал, и сейчас опять надо идти за снегом, пройтись по лагерю и прокачать радиозонд. Валюша, все, о чем я тебе написал, – это только для тебя, больше того, о чем будут писать в газетах, никому не говори, а главное, родителям объясни, что мы от опасного места уже далеко уплыли и нам ничего больше не грозит. Также прошу тебя и родителей не звонить в ААНИИ и не интересоваться нашей дальнейшей судьбой. Все узнаем в свое время, не надоедая начальству. На этом заканчиваю, надо еще немного поработать. Крепко, крепко целую мою мышку. Твой Володя».

«14.01.70 г. Здравствуй, Валюша!

Сегодня уже 14 января. Через 4 дня будет ровно 2 месяца, как я нахожусь на льдине. Кажется, что год давно уже прошел и уже пора бы собираться домой, но впереди еще 10 месяцев. Это, конечно, очень много. Валюша, ты не думай, что я здесь все время ною и улетел бы завтра. Раз уж я поехал на год, то, конечно, надо пробыть здесь год, и ни о каком возвращении раньше даже не мечтаю, разве только в те моменты, когда пишу тебе письма. Валюша, ты знаешь, без женщин пробыть год – не так уж и плохо. Здесь тебе никакой нервотрепки, никаких ссор, а только письма, в которых все слова о любви.

Кушаю я хорошо. Кормят нас всякими деликатесами, мясом, курицей, рыбой, шницелями, ромштексами, шашлыками и ветчиной. Конечно, все это можно с удовольствием поменять на обеды Екатерины Алексеевны в Стрельне и твои легкие завтраки. Иногда мне в голову приходят разные мысли, например, начинаю оценивать свои поступки в семье и твои, кстати, тоже. Ты знаешь, нахожу и там, и там очень много недостатков и зачастую почти неисправимых. У меня сейчас такое настроение, что мне все равно, будешь ты на меня обижаться или нет. Мне хочется с кем-то поделиться своими мыслями, ну и, наверное, это проще со своей женой. Это надо мне, чтобы мы лучше понимали друг друга. Валюша, я сейчас сходил, пообедал и стал немного добрее, хотя и был не такой злой. Так вот, начнем с меня. Я, конечно, большой фантазер, и планы у меня не останавливаются ни перед чем. Иногда даже мечтаю попасть на Луну в качестве какого-то научного работника в области метеорологии. Это, конечно, очень смешно, но, с другой стороны, все зависит от стечения обстоятельств. Вдруг я где-нибудь ударюсь головой и неожиданно поумнею.

Если же смотреть на жизнь более реально, то, конечно, все будет менее оптимистично и после окончания института я останусь работать в ААНИИ. Зарплата у инженера 84 рубля, в лучшем случае 95 рублей. Конечно, для мужчины, тем более семейного (я надеюсь, что у нас когда-нибудь будут детишки), это мизер. Чтобы это особенно не отражалось на бюджете семьи и не приводило к ссорам, мне, конечно, надо будет уезжать в длительные командировки в Арктику или в Антарктиду. Предположим, что мне это еще не скоро надоест, и все будет нормально, если не считать того, что каждый раз мне надо будет оставлять свою жену и детей на год одних. Допустим, что после 3-й или 4-й поездки по каким-нибудь причинам медицинская комиссия не пропустит меня в поездки, что у нас в ААНИИ явление обычное. Тогда придется сидеть в отделе на 100 рублей, и это, конечно, ни тебя, ни меня не устроит. Получать большую зарплату я смогу только тогда, когда мне исполнится лет 35, и я смогу стать каким-нибудь руководителем. Стать кандидатом наук, конечно, можно, но для этого надо иметь голову гораздо умнее, чем моя, но попробовать можно.

Пока у меня все идет удивительно гладко. Будучи троечником в школе, училище как-то умудрился закончить с отличием. После училища зимовал вместе с тобой на одной из лучших арктических станций. Каким-то образом умудрился сдать экзамены за 2-й и 3-й курс института за одну сессию. Попал на станцию СП-19, о которой сразу было решено писать книгу. Проводы нас в ЦК ВЛКСМ совпали со встречей после полета семи космонавтов. Льдину площадью в 100 кв. километров разломало, и этому событию в книге будет посвящено немало места, и мы станем положительными героями для молодежи, хоть ничего особенного и не произошло. Я не уверен, что и дальше все пойдет так же гладко. Мне и тебе, как моей жене, придется пожить на небольшую зарплату и, может быть, в чем-то себя ограничивать. Возможно, мне еще придется менять свою профессию, чего бы я очень не хотел. Валюша, я хочу, чтобы ты знала, что не все всегда идет гладко, и мне бы хотелось, чтобы моя жена верила в меня и, главное, любила, а там все невзгоды, которые могут быть в нашей жизни, можно пройти, держась за руки.

Последнее время я очень часто чувствовал себя иждивенцем. Особенно, когда об этом напоминала ты. Так вот, никаких машин. Это роскошь, и ее мы сможем купить только тогда, когда у нас будет все остальное, а пока у нас нет ничего. Первым делом нужна квартира, когда она будет, не знаю, но постараюсь сделать все, чтобы она была быстрее. Мы будем жить отдельно, и ты будешь готовить, или мы будем ходить в столовую – это мне безразлично. Главное, мы в 23–24 года будем сами себе хозяевами, встанем на ноги и отойдем от опеки родителей. Может, тогда ты почувствуешь, что у тебя есть муж, а не любовник, как ты часто любила говорить. До сих пор мы с тобой жили в достатке, может быть, и дальше, опираясь только на себя, мы будем продолжать жить в достатке. Если посмотреть вокруг, то все как-то суетятся, всем как-то не очень хватает зарплаты, и во многом приходится себя ограничивать. Я сейчас зимую с ребятами, которые зимуют не первый раз, да и до этого видел в ААНИИ ребят с большим количеством зимовок, у которых еще нет своих квартир. Я в ААНИИ наблюдал, что когда мы скидывались на что-то по рублю, некоторые с большой неохотой его отдавали, и не потому, что им его было очень жалко, а потому, что у них этих рублей было не так много, а у них семьи. Мы с тобой пока этого не понимаем, но, может быть (что, правда, маловероятно), когда-нибудь поймем.

Валюша, мы с тобой как-то незаметно прожили в браке 4 года, а знаем друг друга уже 7 лет. Давай представим себе, что проживем вместе еще лет 50, и из этих лет очень жалко вычитать годы зимовок – вынужденных разлук. Хотя, если дома в семье не все будет ладиться, то эти разлуки будут даже какой-то отдушиной и вроде отдыха от семейных неприятностей. Но я думаю, что у нас с тобой такого не получится. Я знаю и даже уверен, что ты меня любишь, хотя для меня это слово не совсем понятное, по крайней мере, ты считаешь меня своим родным человеком, с которым тебе предстоит прожить до старости.

Я не уверен, что за год нашей разлуки ты будешь святая и ни с кем даже не поцелуешься, точно так же, как ты была бы не уверена, оставляя меня в Ленинграде и уезжая на женское СП. Ты бы просто никуда не поехала, правда? Поэтому винить меня в недоверии и ревности не надо, просто жизнь есть жизнь. Валюша, ты не беспокойся, такие мысли меня посещают редко, и я их сразу же отгоняю. Так что они меня постоянно не гложут и не сушат. Человек, наверное, очень самолюбив и очень хочет к себе внимания и любви. Когда видишь какие-то нехорошие вещи в чужой семье, то, конечно, можно их осуждать, но очень-то не переживаешь и не считаешь, что им надо расходиться. Но когда это происходит с тобой, то кажется, что произошла какая-то страшная катастрофа, соизмеримая с окончанием жизни. Я какой-то очень щепетильный и считаю, что моя жена за всю жизнь не должна ни с кем, кроме меня, даже поцеловаться, хотя очень хорошо понимаю, что ничего собой не представляю, очень средний парень, и иногда даже удивляюсь, за что меня можно любить, как, наверное, иногда удивляешься и ты. Валюша, почему любовь такая злая? Вроде бы живут муж и жена, что хотят, то и делают, им все можно, хоть на голове ходи, они любят друг друга и, когда хотят, отдаются этой любви целиком, но с чьей-то стороны произошла измена, и через месяц это стало известно и привело к разводу. Он мучается, она мучается, дети, если есть, мучаются, и у всех сломана жизнь. Это хорошо или нет? Но неужели они должны прощать друг друга? Наверное, нет. Значит, должны не изменять, или, если это произошло, стараться, чтобы об этом никто не узнал.

Валюшка, в общем-то я страшный демагог, у меня сейчас просто словесный понос. Я сам не знаю, зачем я читаю эти лекции о человеческой морали, что может навевать только скуку. Можно бы в письмах писать о том, что ел и делал сегодня, вчера или позавчера, немного все это разбавлять словами о любви, и письмо было бы радостно и приятно читать, но за год это может и надоесть. Давай иногда писать и такие, может быть, и грустные письма, и тем самым, может быть, станем больше понятными друг другу. Ты не думай, что я тебе пишу это письмо с целью своими моралями оградить тебя от необдуманных поступков. Это, в конце концов, зависит только от того, какой ты человек и как ты ко всему этому относишься сама. Крепко целую, люблю. Твой Володька».

Поздравительные телеграммы родителям

Поздравление с днем рождения

Вспоминая празднование 22 января своего 23-летия, отмечу главное. Было много тостов и поздравлений, но мне особенно запомнился короткий тост Быкова. Он сказал, что с Володей Сафроновым он бы пошел в разведку. Надо знать Быкова, чтобы понять значение этих слов. Все остальное прошло, как и у всех. Артур послал поздравление моим родителям с благодарностью за воспитание хорошего человека.

За служебными, хозяйственными и бытовыми работами пролетел январь. Приближался день восхода солнца, который считается на Севере одним из самых почитаемых праздников. После трех месяцев почти беспросветной тьмы полярной ночи и для нас этот день был желанным. По расчетам, на нашей широте солнце должно взойти 13 февраля. И вот этот день наступил. К сожалению, нам не повезло: небо было затянуто облаками, шел небольшой снег, и была пурга. Но это уж мы приняли как должное: 13 есть 13. А в кают-компании, несмотря на непогоду, сияло улыбающееся во весь ватманский лист Красное Солнышко, нарисованное Олегом Смелковым, выпускником ЛАУ и одновременно отличным художником, отдавшим, в конце концов, предпочтение искусству и после СП-19 поступившим во Всесоюзную академию художеств на архитектурный факультет. Мастерски нарисованное Красное Солнышко висело как раз над плакатом, мало располагавшим к весеннему теплу: «Солнце на лето – зима на мороз!». С восторженным лицом, похожим на улыбающуюся физиономию нарисованного

Олег Смелков подготовил и вручил мне памятный адрес с подписями всех ребят

На льдине многие стригутся наголо и отращивают бороду, и я не был исключением

Полярная ночь, Красное Солнышко и Дед Мороз

Встречаем первый восход солнца

Остальные участники торжества прощания с ночью

Светила, перед нами в образе Солнца ходил Миша Судаков в немыслимом головном уборе, с которого свисали нарезанные ленточками желтые полоски поролона – солнечные лучи.

После роли Снегурочки Миша стал безоговорочным исполнителем женских образов, а уж первостепенную роль Солнца, по мнению главного режиссера наших самодеятельных спектаклей Саруханяна, только он и мог сыграть. В самый ответственный момент спора Солнца с Полярной ночью Миша, поглядывая на праздничный стол, решил не затягивать спектакль и, подмигнув наряженной в черные одежды Тьме, которая тоже была не прочь поскорее отведать угощение, басовито закричал: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!». И занавес упал. Но не тут-то было. Этим официальная часть не закончилась. Вместо традиционных соревнований на собачьих или оленьих упряжках, с которыми народности Севера встречают восход солнца и которых у нас, к сожалению, не было, в программе праздника были запланированы еще три действия: футбольный матч, шашлык по-островитянски (творение Вали Дондукова) и сожжение чучела Полярной ночи.

С восходом солнца мы как следует смогли осмотреть обломок своего некогда огромного острова. Наши худшие предположения подтвердились. Островок оказался совсем небольшим: примерно тысяча метров в длину и пятьсот в ширину, а вокруг него где-то внизу, под совершенно отвесной ледяной стеной, громоздился всторошенный морской лед.

Теперь у нас и ленинградского начальства появились другие заботы. Впереди весенний завоз, а нам негде принимать большие самолеты. В конце февраля уже ненадолго стало появляться солнце, и мы организовали экспедицию на основную часть острова. Дорога была далеко не гладкая, и часто приходилось обходить места, которые даже с веревками пройти было невозможно. Гряды торосов, вздыбленные куски льда и многочисленные трещины сделали так, что путь в три километра мы прошли за пять часов и возвращались уже в полной темноте, ориентируясь только на светящийся прожектор.

С наступлением светлого времени начались осмотры нашего острова

Края ледяного острова после разлома

Потом мы еще раз сходили туда во главе с Толей Воробьевым. Он нашел там 20-литровую канистру питьевого спирта и решил ее увести у Артура для нужд аэрологической группы. Спирта мы привезли на льдину с избытком. Он был необходим в первую очередь для ледоисследовательских работ.

После посещения основной льдины стало ясно, что взлетно-посадочная полоса (ВПП) невредима, а бочки с горючим и баллоны с газом тоже целы. Предстояло решить, или лагерь переносить ближе к полосе, или принимать самолеты там, а груз перевозить сюда. В институте склонились к первому варианту. Зная, что скоро прилетит самолет, я начал писать письма Валентине и своим родителям, в которых продолжил делиться впечатлениями о нашей жизни на СП-19.

«16.02.70 г. Здравствуй, дорогая Валюшка!

Вчера перечитал все твои письма и еще раз убедился, что они хорошие и позволяют надеяться, что у нас с тобой все будет хорошо и надолго. Скоро будет 4 месяца, как я уехал из дома, и я стараюсь не думать о том, сколько еще осталось. Новый год мы встретили хорошо. Как я тебе уже писал, мы провели КВН, и это проходило очень интересно и весело. О разломе я тебе уже писал, повторяться не буду, а если тебя что-нибудь будет интересовать, то расскажу, когда приеду. Впечатлений много, доволен, что такое смог увидеть, а плохо это тем, что нам прибавилось много работы, которой и без того хватало. 13 февраля у нас появилось солнышко, полярная ночь закончилась, и мы ее даже проводили. Руководство института приняло окончательное решение, что нам перед весенним завозом надо перебазироваться на основную часть нашего острова. Это будет переезд, при котором стройка будет проходить в тех же условиях, что и в октябре прошлого года, я имею в виду температуру и недостаток светлого времени. Кроме того, надо добавить, что все наши постройки надо будет разбирать, а мы на это не рассчитывали и все собирали на совесть. Весь этот переезд нужен для того, чтобы можно было принять самолеты Ил-14.

После своего дня рождения бросил курить, так как наш запас сигарет и папирос утонул, а привезенные сигареты „Шипка” мне не нравятся. С1 февраля взялся за учебники. Со мной и Олегом Смелковым согласился заниматься Миша Евсеев. Он тоже хочет себя попробовать в роли преподавателя в надежде, что в будущем ему это пригодится.

С Толей Воробьевым мы хотим к концу зимовки собрать материал по аэрологии и написать статью. Он уже писал статьи такого рода, ну а я ему буду помогать с расчетами и свежими знаниями по предметам, которые я изучаю в институте. Кроме того, и Миша Евсеев обещал помочь. Кстати, Толя Воробьев после окончания ЛАУ в 1946 г. три года зимовал на полярной станции „Мыс Челюскин”. Посчитай, на сколько лет раньше нас он там оказался. Почти на двадцать.

Воробьев до СП-19 был заместителем начальника нашего отдела Дюбкина. В откровенных беседах он мне сказал, что Дюбкин на меня обижался, что я не принимаю участия в его работах. Вернее, не показываю желания в них участвовать. Оказывается, они меня считают неглупым парнем и думают, раз я окончил ЛАУ с красным дипломом и успешно учусь в институте, то должен в отделе не зонды проверять, а работать головой. Когда я тебе говорил, что в плане на следующий год я числюсь как старший инженер, то это просто Дюбкин запланировал взять меня под свои задачи. Все это, конечно, хорошо и даже как-то приятно бьет по самолюбию, но дело в том, что сам-то я знаю, какой я дурак и кроме того, как сдавать экзамены по шпаргалкам, ничего особенно не умею.

Валюшка, я здесь первый бильярдист. У нас сейчас турнир по бильярду, и у меня нет противников. Я и сам удивляюсь, как ударю, так шар в лузе. Надо сыграть еще несколько партий, и можно будет получать приз. Так что постоянные тренировки на станции „Мыс Челюскин” не прошли даром. Должен сказать, что я себе здесь не очень нравлюсь тем, что стал молчуном. Почему-то стал бояться, что могу сказать какую-нибудь глупость.

Валюшка, пришли мне немного фотобумаги и магнитофонную пленку. Хочу записать для нас полярные песни, концерты на днях рождения ребят, записать твои разговоры на передачах по радио. Кроме того, хочу наговорить тебе длинное письмо. Если будешь посылать посылку, то имей в виду, что продуктов посылать не надо, кроме одной или двух бутылочек. Это я прошу не потому, что хочется выпить, а потому, чтобы не отставать от других. О любви я писал тебе много, и давай лучше об этом поговорим, когда я вернусь, при потушенной лампочке. Люблю, целую, обнимаю много, много раз. Твой Володя».

«26.02.70 г. Здравствуйте, мои дорогие!

Вот у нас и прошла полярная ночь, а когда будет заканчиваться полярный день, начнем собираться домой. Телеграмма о том, что у Риты родился сын, я получил как раз в день нашего разлома. Мне кажется, рождение сына – это единственное, чего им с Мишей можно было пожелать. Все остальное у них есть.

У меня все отлично. Скоро должен прилететь самолет Ил-14, но для нашего острова он большой и на нашей полосе мы его принять не сможем, поэтому почта будет на сброс. С 5 по 20 марта мы будем переезжать на основную часть нашей льдины, которая находится в 3 километрах от нас. В апреле к нам планируется завоз продуктов, топлива, приборов. Скоро будем слушать передачу для полярников и услышим ваши голоса. Первая передача мне понравилась. Никогда не забывайте в конце передавать привет моим друзьям-полярникам, как сделали в этот раз.

22 января отметили мой день рождения. Было очень много тостов с пожеланиями и в том числе свое двадцатипятилетие отметить уже в Антарктиде. Третий тост был за вас, и парень, произносивший его, сказал, что неплохо было бы, если б мой отец подарил нам одну из своих картин. Эту мысль ребята высказывали мне неоднократно и раньше, когда рассматривали каталог картин на твоей персональной выставке. Если ты не против, то можно отправить картины с Вадиком Пигузовым, который приедет к нам в помощь на период весеннего завоза. Позвонить ему в институт можно по моему рабочему телефону и договориться о встрече. Если Пигузова не застанете, то можно отнести Канаки, и он найдет с кем переслать. Выбрать, что послать, я предлагаю тебе самому. Можешь эстамп или какой-нибудь натюрморт с арбузом. Подумай, что можно послать на ледяной остров, где зимуют только одни мужики. Сделай дарственную надпись, простую, но содержательную и негромкую. Вот я и закончил миссию, возложенную на меня друзьями. Это будет очень хорошим подарком для всех нас.

Продолжу о себе. Я не жалею, что попал на СП. Здесь все очень интересно, и на всю жизнь останется гора впечатлений. Сейчас мы находимся на небольшом куске льдины, и в институте принято решение переезжать на основную часть острова. Есть слух, что нас будут перевозить с помощью вертолета Ми-8, а это значит, что все дома, трактора, дизеля он перевезет на сцепке и их не надо будет разбирать. В этом случае с переездом можно справиться в течение двух суток.

Недавно получили телеграмму из Ленинградского обкома ВЛКСМ. Они предложили на своем бюро в состав делегации на 16-й съезд ВЛКСМ включить одного представителя от нашего коллектива. Мы решили отправить туда Артура. Он тоже еще комсомолец и член Якутского обкома комсомола. Он обещал выступить на съезде и рассказать о нашей жизни и работе.

Кормят нас хорошо. Название блюд, которыми нас здесь кормят, я раньше даже не слышал. Соки, печенье, конфеты и варенье можно есть неограниченно, потому что они все время стоят на столах. Когда я вернусь, то, наверное, сладкого уже есть не буду. Я уже три недели как бросил курить, заменив сигареты на конфеты. Не буду писать подробности о нашей жизни, потому что все написал в письмах Рите и Вале, а они вам все расскажут.

Письма ваши получил и был им очень рад. Конечно, не очень приятно, что отношения у матери с Валей остаются натянутыми, но в этом, наверное, виновата женская природа. Думаю, что когда вернусь, у нас с Валей будет все хорошо и у вас с ней тоже. Все, что она говорила вам о моих долгах ее родителям, так вся эта инициатива исходит от меня. Мне до сих пор неудобно, что ее мать отказывалась брать с нас деньги за еду. Вам она сказала о моем долге, просто чтобы съязвить на какую-то очередную колкость матери насчет того, что она послала мужа рисковать здоровьем из-за каких-то денег.

Что касается послать мне № счета сберкнижки, которую я открыл за несколько дней до отъезда и бросил в ящик письменного стола, так он необходим, потому что дело касается не только переводов Вале, в чем пока нет необходимости. Иногда мы сбрасываемся на подарок кому-нибудь из нас, у кого рождается ребенок, или один товарищ, который должен был ехать с нами, еще в Ленинграде заболел и сейчас находится в критическом положении. Как не помочь? Не имея наличных денег, чтобы ни прослыть скупым, надо знать № своего счета.

С последними письмами к нам пришла новость, что институтский кооператив начал свое существование и членам кооператива скоро надо будет вносить деньги на первый взнос. Вселение планируется в конце этого года или в начале следующего.

Крепко вас целую и обнимаю. Большой привет всем нашим. Ваш Володя».

«03.03.70 г. Здравствуй, моя дорогая!

Вчера у нас справляли день рождения нашего механика, и я после этого пришел домой и написал тебе письмо. Не знаю, пошлю ли я тебе письмо абсолютно пьяного твоего мужа, но смысл всего мною написанного – это как мне плохо без тебя и как я тебя люблю. Письмо написано немного глуповато, но присутствие юмора немного скрашивает этот недостаток.

Как я тебе уже писал вчера, у нас отмечали день рождения нашего старшего механика Толи Быкова. Нам немного надоело однообразие церемонии проведения этих торжеств, которые через пару часов превращались в пьянку с ораньем наших полярных песен. Мы решили устроить представление, к которому готовились все под руководством наших кандидатов наук. Представление проходило в виде присуждения звания доктора механических наук нашему имениннику без защиты диссертации. Все выглядело, как положено на защитах с выступлением оппонентов и прочтением отзывов от различных организаций, но с таким юмором и ненормативной лексикой, что все два часа мы так смеялись, что надорвали свои животики. Это представление мы записали на магнитофонную пленку, а мне надо сделать запись и для себя, чтобы дать тебе послушать. Одним из оппонентов был Валерий Дубовцев, который планируется начальником следующей смены на СП-18 и временно находится у нас на станции. От него мы получили информацию о том, что уже начинают вносить деньги на кооператив, который строится, и от нашего института. Я попросил его узнать, нет ли там тех, кто не смог собрать столько денег и отказывается, а затем встретиться с тобой. Я с ним посылаю тебе бандерольку с книгами, подаренными мне на день рождения, и маленький подарок тебе на 8 марта. Если будет такая возможность, то начни собирать документы, хотя надежды на то, что нас примут, очень мало. Кроме всего прочего, там нужен стаж работы в институте, а у меня его нет. Плюсом является то, что за время моего отъезда к родителям прописали семью брата, правда, прописаны они временно и без права на площадь.

Валюша, должен тебе сказать, что веселиться мы здесь умеем. И если бы не думать о тебе и не вспоминать, как с тобой было хорошо, то можно было бы и не торопиться в Ленинград. Я бы очень хотел, чтобы ты хоть одним глазком посмотрела, как мы здесь весело живем, как работаем. Жалко, что я не могу тебя взять сюда, как брал на мыс Челюскина. С тобой и таким коллективом можно было бы зимовать несколько лет. Вчера мы ходили фотографировать нашу льдину, и если бы ты видела, как здесь красиво. Очень впечатляют перевернутые куски нашего острова, многие из которых перепачканы илом.

Посылаю фотографию, где я подстрижен наголо, чтобы ты понемногу начала привыкать к тому, что через небольшое количество лет, я, так же как и мой отец, буду лысым. Очень, очень тебя люблю и мечтаю о встрече с моей мышкой. Огромный привет твоим и моим родителям. Твой Володька.

P. S. Ты у меня самая, самая хорошая и самая красивая».