В конце августа, когда ребятам уже изрядно надоело ждать, всех нас наконец-то стали отправлять на зимовки. Первыми на «Мыс Челюскин» улетели мы с Женей и Юрой Крыловым. Прилетев на полярную станцию, я еще раз попробовал понять, для чего я здесь и кому нужна работа, которой мне предстоит заниматься. Для этого пришлось вспомнить историю создания полярных станций на всем протяжении Северного морского пути.

Полярная станция «Мыс Челюскин» расположена на вытянутом с северо-запада на юго-восток побережье полуострова Таймыр. Мыс Челюскина – северная оконечность полуострова Таймыр, самая северная точка материка Евразия. Он находится в проливе Вилькицкого на водоразделе Карского моря с запада и моря Лаптевых с востока. Географические координаты самой северной точки России: 77 градусов 43 минуты северной широты, 104 градуса 17 минут восточной долготы.

Мыс, на котором нам предстояло зимовать, был впервые открыт и нанесен на карту 9 мая 1742 г. штурманом Семеном Челюскиным, помощником Харитона Лаптева, начальника одного из отрядов Великой Северной экспедиции. После Челюскина мыс его имени долго никем не посещался, и только в 1878 г. к нему подошли пароходы шведско-русской экспедиции Норденшельда. Целью экспедиции было выяснить возможность плавания Северным морским путем в устья сибирских рек и насквозь – от Скандинавии до Берингова пролива. Прошло более 20 лет, прежде чем следующее судно появилось у мыса Челюскина. Это была яхта «Заря» русской полярной экспедиции под командой Э. В. Толля. Он мечтал найти и обследовать Землю Санникова.

В 1913 г. корабли под командой Б. А. Вилькицкого подошли с востока к мысу Челюскина, но тут наткнулись на непроходимый лед. Пытаясь обойти лед с севера, экспедиция обнаружила остров, и стало ясно, что это пролив. Ему было дано название в честь Вилькицкого.

Конверт, выпущенный в память экспедиции Э. Толля на шхуне «Заря»

Конверт, выпущенный к 100-летию открытия Северной Земли

8 сентября 1918 г. мыс Челюскина миновала норвежская шхуна «Мод» под руководством Амундсена. Он хотел повторить дрейф «Фрама», но так, чтобы пройти через район полюса. В 20 километрах к востоку от мыса Челюскина Амундсен был вынужден остановиться на зимовку в небольшой бухте, названной им бухтой Мод. Норвежцы разрушили каменные гурии, поставленные на мысе Челюскина экспедициями Толля и Вилькицкого, и соорудили свой гурий, который и сейчас стоит там.

Строительство полярной станции на мысе Челюскина было обусловлено местом ее расположения с целью обеспечения безопасности мореплавания на трассе Северного морского пути при проходе судов проливом Вилькицкого, труднопроходимым в ледовом отношении.

Специфика Северного морского пути в том, что он является кратчайшим путем между западными и дальневосточными портами и пролегает вдоль берегов России, а значит, не зависит от сложившейся в тот или иной период времени международной обстановки. Кроме того, Северный морской путь пролегает вдоль устьев крупнейших рек Азиатского Севера, простирающихся в меридиональном направлении и образующих со своими большими и малыми притоками разветвленную сеть внутренних водных путей. Северный морской путь с реками Обь, Таз, Енисей, Хатанга, Оленек, Лена, Яна, Индигирка и Колыма образуют единую воднотранспортную систему страны, что открывает доступ к естественным богатствам огромной территории, простирающейся в глубь азиатской части России. Но тяжелые полярные льды, летом и зимой располагающиеся от Новой Земли до Берингова пролива, препятствуют свободному плаванию судов. Тем не менее время и научно-технический прогресс позволили благополучно решить эту проблему, которая потребовала огромных усилий многих поколений.

Особым периодом в истории изучения Арктики были 1932–1933 гг. Международным объединением научных союзов этот период был объявлен Вторым международным полярным годом. Исследования Второго МИГ должны были привести к более глубокому познанию многих в ту пору еще остававшихся загадочными явлений природы полярных стран.

Все участвующие в данном мероприятии страны обязывались построить дополнительные полярные станции, расширить программу работы существующих, организовать экспедиции в различные районы арктической области, для того чтобы одновременно по согласованной программе зафиксировать изменения погоды, колебания магнитного поля, полярные сияния, движения льдов в океане и другие геофизические явления.

К подготовке наблюдений в Арктике по международной программе Советский Союз приступил раньше других стран. На островах Арктики и на ее материковом побережье в 1928–1931 гг. была создана сеть полярных станций: на Новосибирских островах, в бухте Тихой архипелага Земля Франца-Иосифа, на острове Домашнем, на мысе Желания. Было решено строить такие полярные станции в бухте Тикси, на мысе Челюскина, мысе Северном (ныне мыс Шмидта), на острове Рудольфа. Для постройки этих станций направлялось несколько экспедиций. В 1930–1932 гг. под руководством Г. А. Ушакова и по его плану была проведена экспедиция на Северную Землю.

Наиболее знаменательным событием Второго МИГ в Арктике было осуществление первого сквозного плавания по Северному морскому пути в одну навигацию, проект которого был представлен правительству еще в начале 1932 г. директором Всесоюзного арктического института О. Ю. Шмидтом.

В 1932 г., чрезвычайно благоприятном в ледовом отношении, экспедиции Всесоюзного арктического института и Главного гидрографического управления на ледокольных судах «Владимир Русанов», «Сибиряков» и «Таймыр» проникли в обычно труднодоступную северо-восточную часть Карского моря. Они осуществили в этом море ряд географических открытий, произвели ценнейшие гидрометеорологические и гидрографические наблюдения и работы в еще совершенно не исследованных районах Арктики. Кроме того, впервые в истории полярного мореплавания «Сибиряков», обогнув с севера Северную Землю, вышел в море Лаптевых и прошел в одну навигацию, без зимовки, Северным морским путем с запада на восток.

31 июля 1932 г. ледокол «Владимир Русанов», имея на борту 34 человека команды, 17 членов экспедиции – сотрудников института и 24 плотника, покинул Архангельск и вышел в Арктику вслед за ушедшим 28 июля «Сибиряковым». Начальником экспедиции Всесоюзного арктического института на пароходе «Владимир Русанов» был назначен профессор Рудольф Лазаревич Самойлович. На пароходе находилась группа Н. И. Демме, отправлявшаяся на остров Домашний на смену отважной «Ушаковской четверке». 4 августа проливом Маточкин Шар судно прошло в Карское море, а через два дня достигло острова Диксон. Выполнив гидрологические наблюдения и произведя измерения глубин в проливе Шокальского, ледокол «Владимир Русанов» направился вокруг мыса Неупокоева (юго-западный мыс острова Большевик) в пролив Вилькицкого к мысу Челюскина, где предстояло построить полярную станцию и оставить первых зимовщиков.

На первую зимовку 1932 г. остались 10 человек под руководством врача Георгиевского. Третья смена зимовщиков под руководством И. Д. Папанина в 1935 г. состояла уже из 35 человек. Полярная станция «Мыс Челюскин» при Папанине превратилась в крупнейшую хорошо оборудованную научную базу. Были построены два жилых дома, санчасть, новые здания радиостанции, павильон для магнитных наблюдений, оборудовали аэрологическую станцию, установили ветряк. В составе третьей смены зимовщиков был и Е. К. Федоров, зимовавший ранее вместе с Папаниным в бухте Тихой на ЗФИ и впоследствии написавший книгу об Арктике «Полярные дневники». На страницах книги подробно описаны жизнь, работы и исследования в Арктике, проводившиеся в 1930-е годы. В частности, о своей предстоящей работе на мысе Челюскина он пишет:

«В целом, намеченная работа обсерватории, которую мы будем создавать на мысе Челюскина, шире, чем на Земле Франца-Иосифа. Раньше она была сформирована, исходя, главным образом, из чисто научных, познавательных соображений, представляя собой часть программы Второго международного полярного года. На станции „Мыс Челюскин” основной целью является изучение района пролива Вилькицкого: середины и самой узкой (в прямом и переносном смысле) части Северного морского пути. Здесь дольше всего держится лед, и от того, каков он, зависит пропускная способность всей трассы. Нам предстоит серьезное изучение пролива, прежде всего его гидрологического режима, течений, распределения температур, свойств льда.

Жизнь в Арктике закипела по всему побережью. В 1933 и 1934 годах все имеющиеся ледокольные пароходы работали в арктических морях. Вновь организованное Гидрографическое управление Главного управления Северного морского пути оборудовало небольшие промысловые суда, приспособленные для плавания во льдах, для работ по обследованию и нанесению на карту береговой линии, промеров глубин, поисков удобных знаков. Кое-где уже начиналась аэрофотосъемка с самолетов. Мы были третьей сменой на станции „Мыс Челюскин” и оказались здесь в начале бурного развития исследовательской деятельности по всему побережью. На нас возлагалась немаловажная доля в этой общей работе. К концу сентября основные строительные работы были завершены и у нас, и на других станциях. Закончилась работа летних экспедиций, и корабли ушли со всей трассы Северного морского пути. Лишь огоньки полярных станций, редкой цепью протянувшиеся через громадное пространство Советской Арктики, показывали, что жизнь здесь не замерла, что научный дозор внимательно следит за всеми явлениями природы».

За моей спиной берег Карского моря и пролив Вилькицкого

Дома, где жили и работали аэрологи

Через 30 лет после этой зимовки на станцию «Мыс Челюскин» приехали мы с Женей и Юрой. Сравнения можно начать с того, что в той экспедиции зимовали 35 человек, из которых было 2 женщины (жены Папанина и Федорова), а сейчас трудились уже 104 человека, из которых было около 30 женщин. За 30 лет изменился и внешний вид станции, расширились программа и виды проводимых наблюдений. Связь с материком стала более регулярной, и уже не было смен зимовщиков. Полярники могли несколько лет работать на одной станции, время от времени уезжая в отпуск и возвращаясь обратно.

Полярная станция «Мыс Челюскин» представляла собой ряд служебных, вспомогательных и жилых зданий, построенных на пологих склонах или под склонами холмов. Основной поселок состоял из пяти жилых и пяти служебных зданий, пяти технических объектов, пяти складов, здания скотника, центральной котельной, бани, столярной мастерской, гаража. В пяти километрах был расположен второй поселок станции «Мыс Челюскин» – передающая станция, состоящая из четырех жилых домов: аппаратного зала, здания электросиловой подстанции, бани, кают-компании. Одним словом, «Мыс Челюскин» – поселок как поселок, и, если бы не два обстоятельства, его легко можно было представить в обжитой части страны – на материке, как здесь говорят, где «Мыс Челюскин» ничем не выделялся бы из сотен других поселков.

Первое – лютые морозы, которые стоят здесь пять-шесть месяцев в году. Теперь мне кажется смешной паника ленинградцев, когда сводка погоды по радио или телевидению обещает на утро 30 градусов мороза. Здесь 30 градусов – благодать, легкая разминка перед настоящими морозами, да еще с ветром. Ветер воет круглый год и сбивает с ног. Туманы бывают такие, что ничего не видно на расстоянии одного метра. Снегом дома заваливает под самую крышу.

Три новоиспеченных полярника в начале зимовки

Я начал отпускать бороду

Второе – полярная ночь. Это удивительное явление природы, когда из мира исчезает солнце. Ненадолго появляется сумрачная иллюзия дня, где-то за горизонтом виднеются обманчивые блики спрятавшегося солнца, и вскоре на застывшую в вечной мерзлоте землю опускается ночь. Ночь длится полтора месяца, столько же – день. Просыпаешься – и тупо соображаешь, сколько сейчас времени: то ли шесть утра, то ли шесть вечера, то ли день, то ли ночь.

Своими первыми впечатлениями о станции, на которую попал, я также делился в письмах родителям, которые отправлял на материк:

«Пишу и не знаю, когда вы получите это письмо. Самолеты летают редко, в зависимости от погоды. Прошлое письмо не закончил, так как прилетел наш самолет. Мы с Женькой и еще одним парнем из параллельной группы метеорологом Юрием Крыловым вылетели на самолете Ли-2 и через 5 часов уже были на Челюскине. Командиром этого самолета был известный полярный летчик Алексей Каш, уже побывавший в первых экспедициях в Антарктиде. Какой он „ас”, мы убедились, когда он посадил самолет на взлетно-посадочную полосу Челюскина при видимости 300 метров. Летом самолеты не летали из-за того, что эта полоса растаяла. Груза для полярной станции, пока самолеты не летали, накопилось много, и поэтому нас попросили оставить свои баулы с личными вещами до следующего рейса.

Мы на зимовку прилетели налегке. Нас хорошо встретили, выделили нам на троих комнату в трехкомнатной квартире на первом этаже двухэтажного бревенчатого дома. Это единственный двухэтажный дом на восемь квартир. Остальные дома были гораздо меньше и, как правило, использовались не только для жилья, но и для служебных целей. Наши мешки прилетели к нам через две недели следующим самолетом, который из-за погоды садиться не стал и сбросил их нам вместе с почтой. Хорошо, что там не было ничего бьющегося. Тем важным грузом, из-за которого наши мешки не поместились в первый самолет, были водка и спирт. Мы это поняли, когда все на станции приходили к нам в комнату знакомиться, предлагали выпить с ними. Некоторые после знакомства укладывались спать прямо в нашем коридоре.

Сейчас здесь еще лето, но все равно полно снега. Мы уже ходили ловить рыбу в трещинах льда на берегу Карского моря. Эта рыба называется сайка и по виду и по вкусу очень напоминает корюшку. Вчера из свинца сделали две гири по 20 и 30 килограммов. Нам в наследство от уехавших аэрологов остались гантели и штанга. Мы будем заниматься спортом, и через год я приеду уже не таким хилым, как сейчас.

Кормят нас хорошо, сахар и масло едим неограниченно, кроме того, всегда можно попросить добавки. Каждый вечер после ужина показывают кино, из библиотеки набрали книг, все необходимое для учебы у меня есть. В кают-компании есть газеты, шашки, шахматы и бильярд.

Я постригся наголо, не бреюсь и жду, когда вырастет борода. Говорят, что почти всю зиму здесь сильные ветры и мороз достигает 50 градусов. Наш дом заносит снегом до второго этажа. Надеюсь, скоро это увижу своими глазами, а пока видел только один раз белого медведя, который проходил вдалеке мимо станции. Сейчас три часа ночи, но на улице светло так же, как в три часа дня. Мы живем по местному времени, а оно обгоняет московское на четыре часа. В моей трудовой книжке появилась первая запись „01.08.1964 г. Зачислен на годичную практику, на должность техника-аэролога РМЦ Челюскин. Пр. 1671к-64 г.”.

Прошло еще немного времени, как я покинул Ленинград, но уже начинаю скучать по дому. Пишите мне чаще и не дожидайтесь, пока я отвечу. Может так случиться, что самолет прилетит нескоро, и я не смогу вам отослать письма. Присылать посылки мне сюда не надо. Костюм мне бы пригодился, но когда подумаю, что его надо будет везти обратно, желание пропадает. Сейчас понесу к самолету это письмо. Взлетно-посадочная полоса находится от нас в полутора километрах. Поздравьте Валю с днем рождения. Обо мне не беспокойтесь. Хочу, чтобы вы жили дружно. Всем привет. Целую вас, Володя».

На станции отношение к нам было доброжелательное, и мы это ощущали с первых дней пребывания. Уже через несколько дней, когда в аэрологии поняли, что мы можем работать самостоятельно, нас перевели из практикантов в техники, хотя нам говорили, что обычно это происходит после месяца работы. Коллектив ребят, с которыми предстояло год работать, нам сразу понравился. Кроме инженера Николая Баринова, это бывшие выпускники ЛАУ последних лет, знакомые нам еще по училищу. Наше служебное помещение делилось на две 20-метровые комнаты, в которых размещалось два подразделения – метеорологи и аэрологи. Среди метеорологов были две женщины – жены наших ребят. Начальником подразделения метеорологов был выпускник ЛАУ 1947 г. Борис Гаревских.

Питались мы в кают-компании, находившейся на возвышенности в 50 метрах от берега Карского моря. В первое время было очень интересно наблюдать, как плещут волны в местах, где лед отошел на значительное расстояние от берега, а особенно слушать шум прибоя. Кормили нас хорошо. Был выбор блюд, а главное, в отличие от ЛАУ, здесь не существовало порций и можно было есть столько, сколько хочешь. В первое время мы немного переедали, но затем поняли свою норму и старались ее придерживаться. Женя, любитель сладкого, клал в кружку чая 13 кусков сахара.

Второй по величине комнатой кают-компании был Красный уголок. Он действительно казался красным из-за цвета скатерти, покрывавшей огромный, вытянувшийся вдоль комнаты стол, за которым можно было бы, не мешая друг другу, играть в шахматы восьми парам игроков. По боковой стенке напротив окон стояло шесть книжных шкафов со стеклянными закрывающимися на ключ дверцами. Этой библиотекой руководил наш инженер-гидролог Юрий Баннов-Байков, выпускник ЛВИМУ, жена которого заведовала продовольственным складом.

Общий вид полярной станции «Мыс Челюскин».

Снимок сделан из окна второго этажа нашего дома

Мыс Челюскина, на дальнем плане здания аэродромной службы

На кухне работали четыре человека: две поварихи, одна посудомойка и один разнорабочий. В кают-компании был кабинет начальника станции Соколова Ивана Ивановича, мужчины пенсионного возраста, который в прошлом был комендантом какого-то небольшого городка на Дальнем Востоке. Он зимовал без жены, но с ним был его сын Володя примерно нашего возраста. Володя работал в приемном радиоцентре. В комнате напротив начальника размещался кабинет врача Ерохиной Людмилы Владимировны и лазарет – небольшая комнатка на две койки для лежачих больных. За все время моего нахождения на станции эти койки ни разу не использовались. Людмила была замужем за нашим радиолокаторщиком, и они жили вместе со своим четырехлетним сыном.

Продовольственный склад находился недалеко от кают-компании в другом здании, где температура лишь немногим превышала ноль градусов. Там хранились продукты, которые выдавались по нормам для приготовления еды на кухне, и продукты, которые один раз в неделю могли себе выписать участники зимовки за наличный расчет. Наличный расчет подразумевал составление списка выписанных продуктов, подсчет причитающейся к оплате суммы и отправку телеграммы в бухгалтерию с просьбой эту сумму высчитать при начислении заработной платы полярника за текущий месяц. В перечень продуктов, выписываемых со склада, входила икра красная и черная по норме двухлитровая банка черной и трехлитровая банка красной икры в месяц на двух человек. Икра привозилась и хранилась в деревянных бочках и в банки накладывалась большой поварешкой. Названные мной нормы были предельными, многие брали икру в гораздо меньших количествах. Мы, например, за время практики не брали ее вообще, так как она нам совершенно не нравилась. Кроме икры на складе можно было выписать мясные и рыбные консервы, мед и варенье, конфеты, кондитерские изделия и пр. Особым спросом у нас пользовались конфеты, печенье, сгущенка и 250-граммовые баночки с крабами. Надо сказать, что цены на все эти продукты были такими же, как и на материке, и отличие состояло только в том, что они здесь не были в дефиците.

Следующим домиком на берегу был скотник. Там жили наши собаки, которых было около полутора десятка. Среди них особенно выделялись два вожака: один молодой, большой, красивый Пират и бывший вожак, находившийся уже на «пенсии», Рёва. За собаками следил каюр Рома – ненец по национальности. Мы не видели, чтобы он ходил в баню, но «банное довольствие» в виде одной бутылки водки получал регулярно. Кормили собак пойманными в летние месяцы тушами нерп, тюленей и моржей, охотой на которых промышлял наш каюр. Некоторые участники зимовки тоже занимались охотой на этих морских животных из-за красивых шкур и как приманки на песцов. Собачьи упряжки нужны были для того, чтобы совершать переходы по проливу Вилькицкого для измерений толщины и прочности льда и делать выносные гидрологические станции по периметру пролива.

Иногда мы ездили на несколько дней на охоту на собачьей упряжке

В ноябре лед на море окреп, и наш гидролог Юра Баннов-Байков начал ездить на припай, т. е. на неподвижный лед, для выполнения предусмотренных программой рейдовых гидрологических работ. Обычно для реализации этих трудоемких дел он брал с собой кого-нибудь из метеорологов станции, а когда появились мы с Женей, стал по очереди брать с собой и нас, практикантов, обучая приемам гидрологических исследований: методике наблюдений, работе с приборами и обработке полученных данных. Программа работ по изучению вод Северного Ледовитого океана обязывала Юрия в зимнее время регулярно выезжать на неподвижный лед и проводить суточные наблюдения за течениями, температурой, плотностью и соленостью морской воды. Пункт рейдовой станции, где проводились наблюдения, был устроен в балке, иначе говоря, в маленьком деревянном домике, поставленном на полозья. Балок этот трактором вывозили на лед и устанавливали в километре от берега, где он и находился до начала интенсивного таяния льда. Отправляясь на рейдовую станцию, мы брали с собой гидрологические приборы, радиостанцию, оружие, дрова для постоянно горевшей в течение суток печки и запас продуктов.

Балок, куда мы в очередной раз приехали с Юрой, был маленьким домиком с дощатым полом, без окон, с низкими дверьми, не позволявшими пройти в полный рост. Как объяснил Юра, так было теплее, да и в окне, постоянно занесенном снегом, необходимости не было. В балке находились двухъярусные нары, стояли стол, два стула и небольшая печка-«буржуйка».

Продуха для нерпы

В дальнем углу балка пола не было, там, в свете карманного фонаря, большим правильным квадратом, примерно метр на метр, поблескивал лед, в котором нам надо было пробить лунку для предстоящих работ. Здесь же размещалась стойка для приборов и оборудования. В первую очередь в балке мы установили привезенный с собой аккумулятор, осветили помещение и затопили печь. Разглядывая покрытую толстым льдом поверхность будущей лунки, я увидел на ней маленькое сквозное отверстие, в котором сверкала вода. Оказывается, такие отверстия, называемые «продухи», оставляет себе для дыхания нерпа, по словам гидролога, обосновавшаяся подо льдом нашего балка. Затопив печку, мы быстренько пообедали, а потом пешней – остро заточенным ломом с деревянной ручкой – начали пробивать во льду лунку. Отколотые ледышки я вытаскивал из воды прямо руками в меховых рукавицах, не зная еще, что намоченные в морской соленой воде рукавицы теперь придется выбросить, потому что, сколько их ни суши, греть они не будут.

К вечеру лунка была наконец сделана. Юра установил над ней лебедку и опустил в воду гидрологическую вертушку для определения направления и скорости прибрежного течения. Потом под воду ушли батометры – приборы, представляющие собой небольшие полые цилиндры с мгновенно запирающимися клапанами, которые позволяли брать пробу воды с различных глубин. К батометрам крепились глубоководные термометры для определения температуры исследуемого слоя и термоглубомеры, необходимые для определения истинной глубины погружения прибора. Закончив первый этап исследований, мы наконец решили передохнуть и спокойно обсудить, за какую же работу приниматься теперь. Пока наставник рассказывал о предстоящих «полевых» работах, в лунке вдруг появилась подледная жительница этих вод – нерпа, которая вынырнула на поверхность подышать, а заодно, наверное, и посмотреть на нежданных посетителей. Голова ее, словно поплавок, покачивалась на воде, а большие круглые глаза, похожие на черные пуговицы, внимательно рассматривали нас. При попытке моего товарища схватить висевший у выхода карабин, нерпа тихо, не нарушая зеркальной поверхности воды, тут же ушла на глубину. Когда сутки нашего гидрологического дежурства закончились, за нами приехал каюр на собачьей упряжке. Была суббота, банный день, а баня на полярной станции считается важным, почти ритуальным событием.

Небольшая бревенчатая баня стояла чуть в стороне от жилых и служебных строений, на краю занятой станционными постройками возвышенности. Топили баню еженедельно, и этим утомительным, совсем не легким делом занимались только мужчины. Воду, как питьевую, так и для хозяйственных нужд, на зимовках приходится добывать самим, вытапливая ее из снега. Снежный покров на просторах Арктики напоминает огромную стиральную доску с невысокими застругами в виде маленьких гребешков, равномерно разбросанных по поверхности. Под воздействием ветров между постройками эти гребешки постепенно превращаются в снежные надувы, которые растут и в конце концов переходят в труднопреодолимые препятствия. Ветер и сильные морозы делают снег в надувах очень плотным, запросто выдерживающим вес человека. Снежные надувы мы и использовали для пополнения запасов воды. Накануне банного дня мужчины выходили на улицу и специально сделанной ножовкой по очереди пилили такой сугроб, потому что лопате, даже железной, он не поддавался. Большие снежные кирпичи около метра в длину и в полметра в ширину мы перетаскивали и складывали у входа в баню.

Заготовка снега для бани

Внутри бани, отгораживая прихожую от раздевалки и помещения для мытья, возвышалась плита. В самой жаркой ее части была устроена каменка, где накаливались булыжники для парилки, а рядом в плиту была встроена трехсотлитровая бочка, в которой растапливали и кипятили добытый снег. Чтобы наполнить водой бочку, надо было растопить 25–30 здоровенных снежных кусков, еще столько же кусков надо было приготовить и для холодной воды. Одному дежурному выпилить и перетаскать такое количество кирпичей из снега было не по силам, поэтому на банный субботник выходила бригада мужчин, назначенных начальником станции. В помещении для мытья и одновременно в парилке стояла бадья для холодной воды, где снег к началу помывки, не успевая растаять, представлял собой густую водно-снежную кашу. Обычно баню топили сутки, после чего дежурный, он же истопник, мылся и парился первым, на себе проверяя, нет ли угара и хорош ли пар, за ним в баню шли остальные. Следует отметить, что березовые веники для парильщиков на станцию не завозили, поэтому любители пара веники привозили с собой либо пользовались старыми, часто уже мало пригодными для этой цели. Напарившись и выбравшись в раздевалку, ребята наливали себе по большой кружке приготовленного поварами и стоявшего на столе в предбаннике пенного кваса. Наши женщины мылись в бане во вторую смену. Те из них, кто не любил париться, приходили самыми последними, они открывали двери и выпускали наружу накопившийся после парильщиков жар, который плохо переносили. Поздно вечером, а чаще на следующий день полярники шли в баню стирать белье.

Каждую баню по норме можно было выписать за свой счет одну бутылку водки на мужчину и одну бутылку вина на женщину. Часто эти пропорции заменялись бутылкой спирта на двоих. Первые пять месяцев до Нового года мы, практиканты, свои нормы отдавали коллективу, в котором работали, так как не понимали, зачем надо в себя вливать эту гадость.

Помню, как-то в середине октября, когда все, как обычно, слушали московские новости, вдруг неожиданно сообщили, что Генерального секретаря ЦК КПСС Никиту Сергеевича Хрущева сняли со своего поста, а на его место назначили мало известного нам Леонида Ильича Брежнева. Услышав такое известие, мы были немного удивлены отставкой Хрущева, неутомимого реформатора, который в короткое время собирался всех жителей страны из коммуналок переселить в отдельные квартиры, а через двадцать лет построить в Советском Союзе коммунизм. «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» – так провозгласил он в октябре 1961 г. И тут вдруг его неожиданная отставка.

Поговорив о смене Генерального секретаря, мы постепенно забыли об этом серьезном для страны событии, так как на полярной станции, по нашему мнению, коммунизм уже был. Все пункты светлого будущего у нас безоговорочно выполнялись: жить нам было где, да и лучше всем вместе, работали мы по способностям, питание и одежда выдавались по потребностям, денег на полярной станции не было вообще.

В распоряжении двух механиков было: два трактора, вездеход, ЗИЛ-130 и катер. Кроме того, техника имелась у аэродромной службы для подготовки полосы и заправки топливом самолетов. Техника особо интенсивно использовалась для расчистки дорог от снега, подготовки взлетно-посадочной полосы и при разгрузке судов в период навигации.

На станции был большой объем работы для радистов. В общей сложности их было более 30 человек. Часть радиоспециалистов находилась в приемном, а часть в передающем радиоцентрах, находящихся в пяти километрах друг от друга. В их задачу входили сбор метеоданных с куста наземных и островных метеостанций и их передача в более крупные центры сбора. Радисты на станции были очень квалифицированные с большим опытом работы. Сбоев в работе радиосвязи не было. Правда, при прохождении глубоких циклонов, когда возникали ураганные ветры и снеговые бури, радиосвязь была затруднена, ломались мачты антенн, обрывались фидера, лопались от мороза стальные растяжки – но радиоспециалисты все равно выходили из любого положения.

В полутора километрах от нашей станции был аэродром с немногочисленной службой, которая напрямую подчинялась красноярским авиалиниям. В помещении аэровокзала находилось и почтовое отделение «Мыс Челюскин». Местное отделение связи – самое высокоширотное в Советском Союзе, не считая почты дрейфующих станций «Северный полюс». Это положение и определяет особый интерес к нему со стороны филателистов. Отделение связи станции «Мыс Челюскин» занимало небольшую комнату в том же одноэтажном доме, где располагались аэродромная гостиница и столовая. Связь с внешним миром у нас постоянная, самолеты прилетают очень часто весной, в марте – мае, реже в остальное время года. Почту сбрасывают один раз в месяц.

Совместный выезд молодежи станции «Мыс Челюскин» на каньон

Однажды наблюдал такую картину: прилетел самолет Ил-14. Приземляться он не стал, лишь сбросил мешки с почтой и бочки с горючим. Занятное это зрелище. Низко, метрах в 10–15, проносится большой красный самолет, который сбрасывает зеленые бочки. Бочки взметают искристое снежное облако, раза два отскакивают от земли, а потом остаются лежать. Удар о землю, конечно, очень сильный, возможность разбить бочку велика, но пилоты в своем деле настоящие мастера: из семи сброшенных бочек ни одна не повредилась.

Первоочередной задачей, кроме основной работы, была подготовка к зиме. Проконопатили стены, подготовили запас дров и каменного угля. На побережье было много плавняка, выброшенного морем во время штормов. Попадались бревна и доски. Мы постепенно все это подтаскивали к нашим домам и кочегаркам.

Праздники всегда справляли в кают-компании, собирались все участники зимовки, кроме тех, кто стоял на вахте. Им тоже через какое-то время организовывали подмену, но выпить они могли немного. Застолья проходили очень весело, с песнями и танцами. Зал всегда старались украшать, вывешивались свежие стенгазеты, выдавались грамоты, объявлялись благодарности. За любителями выпить все следили, и если видели, что человек сильно перебрал, то давали ему сопровождающего и отводили домой. Были среди нас такие, которые вели себя тихо, но на следующий день ничего не помнили. Им можно было утром рассказывать любые небылицы о том, что они вытворяли на празднике, и они ходили извиняться за свое поведение или к начальнику станции, или к какой-нибудь женщине. Иногда по субботам в кают-компании устраивали танцы под магнитофон.

Дни рождения проходили по службам или там, где жил именинник. У начальника станции на это торжество можно было выписать за свой счет спиртное в том количестве, в котором позволяли запасы на станции, но в любом случае это количество было недостаточным. Из нас, практикантов, первым день рождения был у меня. На свое 18-летие, по сложившейся у нас традиции, я должен был пригласить всех аэрологов и метеорологов. На какое-то время мы перестали отдавать спиртное, получаемое в банные дни, и стали его копить к моему дню рождения. Этот праздник нам понравился, мы пили водку наравне с остальными, и нам было очень весело. С того дня мы стали равноправными участниками застолий, которые проходили после каждой бани. К концу практики у меня была норма в 4,5 стакана, после превышения которой меня выворачивало наизнанку. Эта норма держалась еще лет семь, а потом куда-то исчезла.

17 февраля у нас стало появляться солнце, и это было вторым по значимости праздником после Нового года. К нему готовится вся станция, и кают-компания украшается настенными рисунками, стенгазетами, ленточками и серпантином. Обязательные составляющие праздника, помимо застолья, – концерт самодеятельности и танцы.

В середине марта к нам на станцию прислали четырех выпускников Кучинского гидрометеорологического техникума, который находился в Подмосковье. Это ребята нашего возраста – аэрологи Борис Попов, Валя Крячко, Надя Кулинич и метеоролог Соня Терзиева. Для меня приезд девчонок был почти трагедией. Я считал, что зимовки на Севере в суровых условиях – прерогатива настоящих мужчин. Приезд 18-летних девчонок рушил всю мою романтику.

На празднике, посвященном Дню Победы, со мной произошел курьезный случай. Выпив значительное количество спиртного, я осмелел и два раза пригласил на танец одну замужнюю женщину. Мы танцевали с ней очень расслабленно, мне даже захотелось ее поцеловать, и я предложил ей выйти со мной на воздух. Она отказалась, а я, проснувшись на следующий день, очень мучился своей бестактностью и винил себя как только мог. Я решил найти удобный момент во время обеда и извиниться за свое вчерашнее поведение. К сожалению, такого момента не было. Она все время была рядом с мужем, и я не смог к ней подойти. Каково же было мое удивление, когда, выходя из кают-компании, я обнаружил в кармане своей шубы кулек конфет «Мишка косолапый» и записку. В записке она сообщала, что вчера никак не могла со мной выйти, и предлагала встретиться, когда муж уйдет на охоту. Мы с ней еще два раза успели обменяться записками, после чего они попали к ее мужу – заядлому охотнику, широкоплечему, спортивного вида мужчине старше меня лет на десять.

Через несколько дней после ужина он подошел ко мне и попросил выйти поговорить. Я пошел за ним с единственной мыслью – лишь бы не ногами по голове. Однако разговор у нас был длинным и очень для меня поучительным, и разошлись мы после него не то что друзьями, но у меня появилось к нему уважение, а этот урок, как кажется, в дальнейшем пошел мне на пользу.