Девушка качнула головой, ей так хотелось верить, но она не могла.

– Но это ведь его ребёнок…

– А ты – моя. Ты и он. Или она. Это всё, что мне нужно.

Марина всмотрелась в него, ища в его голосе хоть тень сомнения.

– Ты ведь понимаешь, что всё будет сложно? – прошептала она.

– Я понимаю, – кивнул он. – А еще знаю, что сложно не значит невозможно.

Марина прижалась лбом к его плечу.

– Мне страшно.

– Мне тоже. Но, может, мы уже достаточно напуганы, чтобы наконец попробовать жить?

Она ничего не ответила, лишь слегка кивнула.

Аркадий коснулся её виска лёгким поцелуем, пообещал не торопить и дать время, а потом ушёл, оставив после себя то самое ощущение, когда человек не требует любви, а просто любит.

Марина была благодарна ему, она знала, что он сдержит своё обещание, не станет торопить и будет ждать столько, сколько потребуется. И от этого было еще больнее. Он был слишком настоящий, с редким сочетанием терпения и заботы, которое не подделаешь. Такой человек заслуживал полной, безоговорочной любви, а она дала ему лишь надежду, сама не понимая, чего хочет на самом деле.

Марина с трудом поднялась,

преодолевая навалившуюся на нее тяжесть, и всё же заставила себя собраться. Она накинула пальто, спрятала лекарства в сумку и поехала к матери Павла.

Дорога казалась длиннее обычного: за окном тянулись серые дворы, люди спешили по своим делам, а у неё внутри всё замерло.

Марина остановилась у знакомого двора, глубоко вздохнула и вышла из машины. В подъезде было темно и сыро, в нос ударил запах свежей краски.

Она поднялась по лестнице, прислушиваясь к гулкому отклику шагов в пустом подъезде. Каждый звук казался слишком громким, выдавая её присутствие всему дому. На мгновение Марина остановилась, прислонилась ладонью к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Лампочка под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на стены.

Дойдя до площадки, она поправила воротник пальто и несколько секунд стояла перед дверью, не решаясь позвонить.

Сердце билось слишком быстро. Марина крепче сжала сумку и протянула палец к кнопке.

Дверь почти сразу распахнулась, и на пороге появилась Лидия Алексеевна.

– Проходи, моя дорогая! Я так соскучилась! – сказала она, крепко обняв Марину.– Ты неважно выглядишь… не приболела, случайно?

Марина сняла пальто, повесила его на крючок у двери. Она медленно выдохнула пытаясь успокоить сердцебиение.

– Просто мало спала,– произнесла она, не совсем уверенно.– Я привезла вам всё по списку.

Лидия Алексеевна была старенькой, но по-прежнему боевой женщиной, с ясным умом и прямым характером. Она искренне любила Марину и всегда говорила, что Пашка её не достоин: живёт в своих палатках, по экспедициям мёрзнет, а любимую женщину оставляет одну.

До самой пенсии Лидия Алексеевна работала кардиологом в районной больнице. Пациенты её уважали, часто заходили после выписки с конфетами, с благодарностями, просто рассказать, как теперь живут.

Но в последние годы её стало подводить собственное сердце. Марина не раз предлагала обменять их квартиры на одну побольше и жить вместе, чтобы мама была под присмотром. Но та только махала рукой: «Нечего молодым мешать. У каждой жизни должна быть своя дверь».

– Спасибо тебе, милая. Не знаю, что бы я без тебя делала. До Пашки не дозвониться, опять в этих своих экспедициях… Ты не знаешь, Мариш, он надолго?

Марина замялась. «Экспедиции…» – для всех это звучало гордо и важно, а для нее давно стало синонимом пустоты и одиночества. Ей хотелось защитить Павла от упрёков матери, но в то же время и самой высказать всё накопившееся. Она молчала, опасаясь, что в голосе прозвучит дрожь.

– Недели на две–три, – ответила наконец, стараясь говорить спокойно.

Она очень не хотела расстраивать Лидию Алексеевну, и конечно, она не скажет, что они с Павлом расстались перед самым его отъездом.

И про беременность не скажет. Она и сама пока не понимала, как с этим жить, что делать дальше… Говорить было трудно. Но и сбежать сразу, сославшись на усталость или дела, она тоже не могла. Она любила маму Павла, но меньше всего сейчас хотелось вести беседы.

Лидия Алексеевна между тем уже хлопотала на кухне, поставила чайник, достала варенье, привычно гремела посудой. Её забота была трогательной и Марине казалось, что она вот-вот не выдержит. Внутри полыхало от вины и какой-то тяжёлой, глубокой грусти.

– Садись, милая, сейчас чай попьём… Я пирог испекла. С капустой, как ты любишь.

Марина кивнула и опустилась на стул, сложив перед собой руки. Пальцы сами собой крепко сцепились, ногти впились в кожу ладоней. Она старалась сидеть прямо, но спина предательски сутулилась. Хотелось вскочить и уйти, лишь бы не чувствовать это давящее изнутри беспокойство. Она медленно разжала пальцы, провела ладонью по краю узорной скатерти, зацепившись за мягкие нитки вышивки, и глубоко вдохнула приятный аромат кухни.

В комнате пахло уютом и тестом. Здесь всегда было тепло и спокойно. Сейчас же всё казалось не по-настоящему, словно она смотрит на всё это издалека. Марина наблюдала, как Лидия Алексеевна с привычной ловкостью нарезает пирог, её движения были уверенными и размеренными, она быстро управилась и присела рядом.

Часы на стене тихо тикали, и каждый удар отдавался у Марины в висках тяжёлым эхом.

– Ты такая бледная… Может, анализы сдать надо? – Лидия Алексеевна поставила перед ней чашку. – Ты ведь у меня не железная.

Марина слегка улыбнулась, пряча глаза:

– Просто устала, всё хорошо. Работы много..

Она не договорила, секунду помолчала и осторожно откусила кусочек пирога. Но уже в следующий момент к горлу резко подступила тошнота. Живот болезненно свело, она схватилась за него рукой.

Стул заскрипел по полу, когда Марина, покачнувшись, встала и, не глядя на Лидию Алексеевну, побежала в туалет.

Из кухни послышался звук осторожных шагов, мама Павла не сразу пошла следом. Она остановилась в прихожей и прижала руки к груди.

Через минуту она тихо постучала в дверь:

– Мариш… тебе помочь?

– Нет… – глухо отозвалась Марина. – Уже легче…

Лидия Алексеевна не стала настаивать. Вернулась к столу, убрала пирог в сторону, медленно сняла очки и протёрла их платочком. Потом долго смотрела в окно, собираясь с мыслями. Когда Марина вышла, бледная, с мокрым лбом, она уже ждала её с чистой чашкой.

– Ты беременна, да? – спросила она спокойно, без удивления, но в глазах плескалась плохо скрываемая радость.– Не бойся, я рядом. Всё будет хорошо.

Глупо было отрицать столь очевидный факт. Лидия Алексеевна, хоть никогда и не задавала прямых вопросов, всегда деликатно обходила эту тему, но Марина знала, внуков она очень хотела. Хотела давно, тихо и терпеливо. Не нажимая и не упрекая, просто молча ждала с доброй надеждой, которая жила в женщинах её поколения. Иногда между делом говорила: “Вот бы маленькие ножки по полу бегали… дом бы ожил”. А последнее время всё чаще повторяла, что боится не старости, не смерти, а того, что может уйти, так и не понянчив внуков.

Марина всегда слушала это с лёгкой улыбкой, стараясь не показывать, как больно ей бывало от этих слов. Тогда они с Павлом ещё пытались спасти отношения, и каждый такой разговор напоминал о том, чего у них, возможно, никогда не будет.

А теперь… Теперь всё было по-другому. Беременность случилась не в тот момент, не от тех чувств и не по плану. Но в глазах пожилой женщины не было ни одного вопроса, ни тени сомнения. Только свет и безусловная любовь.

– Да… – голос дрогнул. – Но Павел… он ничего не знает. Мы…у нас не простой период.

Марина сама слышала, как сухо звучат её слова, внутри же бушевала мучительная неопределённость и отчаянное желание опоры.

Она встретилась взглядом с Лидией Алексеевной и поняла, что сил бороться за прошлое почти не осталось.

Мать Павла не вздрогнула. Только кивнула, будто давно всё знала, и пододвинула Марине чашку, бережно обхватив её руку.

– Мариш, – сказала она тихо. – У нас в жизни много чего бывает не вовремя. А ребёнок – это не беда, не ошибка. Это подарок. Я очень рада. Честно.

Она сделала паузу, немного помолчала, потом продолжила:

– А с Пашкой… Ну, не мальчик уже. Если дурак, сам виноват. Но ты не одна, слышишь? Я рядом. Всегда буду рядом.

От этих слов сердце Марины сжалось и непроизвольно хлынули слёзы. Она потянулась к Лидии Алексеевне, крепко обняла её и уткнулась лицом в мягкое, пахнущее выпечкой плечо. В этих тёплых, материнских объятиях было столько покоя, что казалось все простым и решаемым. Она была ей очень благодарна. Со своим отцом, Марина, почти не общалась, он был строгим, военным человеком. Мать она потеряла будучи еще совсем ребенком, а мачеха так и не стала близким человеком. Потому именно свекровь заняла в её сердце почётное место матери.

Несколько минут они сидели обнявшись, каждая со своими мыслями, ища тепло и поддержку друг в друге. В глазах Лидии Алексеевны тоже блеснули слезы, с годами эта сильная женщина стала удивительно чувствительной. Она легонько вытерла ладонью мокрые щёки Марины, спокойно улыбнулась и, глубоко вздохнув, провела рукой по скатерти, убирая невидимые крошки и подбирая слова.

– Знаешь, Мариш… – начала она тихо, – Пашка… он… был непростым ребёнком.

Марина слегка кивнула, ощущая, как внутри всё стянуто.

– До школы он жил в деревне у дедушки… – начала она медленно, словно выводила каждую фразу на бумаге. – Там было много свободы, но и одиночества тоже. А как только приехал в город, сразу стало трудно… он совсем не прижился.

Она замолчала, посмотрела в окно, где группа школьников пробежала по двору, весело кидаясь комками снега. Их звонкий смех разлетался по пустой улице, а у неё на глазах проступила тень грусти.

– Мы с Андрюшей за него переживали… очень. Школа давалась ему тяжело. Друзей почти не было.– Лидия Алексеевна незаметно смахнула дрожащую каплю с ресниц.– Он был холодный, замкнутый, очень нелюдимый. Иногда мне казалось, что мы совсем его не понимаем…

Марина молчала, не отводя взгляда. С каждым словом она сильнее чувствовала, как трудно Лидии Алексеевне давался этот разговор. Хотелось вставить что-то, поддержать, но она боялась перебить, и только кивала, держа руки на коленях.

– Потом, – продолжила мать, чуть выпрямившись на стуле, – школу он всё-таки окончил… Институт… мы так хотели, чтобы он продолжил наше дело…Связал себя с медициной. Он ведь был очень умный мальчик. Не социальный, но очень умный.

Марина следила за её лицом, за тем, как оно меняется: то в улыбке мелькнёт лёгкая гордость, то снова сожмётся в тревоге.

– Но он выбрал экспедиции.. Первые походы… Дедушка его очень поддерживал. Он стал жить этим. Работал, ездил… Ему уже под тридцать было. Мы и не надеялись, – сказала Лидия Алексеевна и немного помолчала.

Она посмотрела прямо на Марину, и глаза её потеплели.

– А потом появилась ты. Мы так обрадовались, ты даже не представляешь… Сразу приняли тебя как дочь. Сразу.

Марина молча слушала, каждое слово проходило сквозь неё. Внутри поднималась волна благодарности, боли, обиды на Павла, и ещё чего-то, что не поддавалось определению.

Она чуть сжала губы и опустила глаза, боясь, что выдаст себя.

Лидия Алексеевна чуть придвинулась ближе, снова коснулась её руки. Голос звучал мягко, но уверенно:

– Мариш, я прошу тебя… не руби с плеча. Знаю, тебе тяжело. Павел непростой человек, но он хороший, поверь мне,– она помолчала, надеясь на ответную реакцию, и добавила,– как бы там ни было, ты не одна. Я рядом. Всегда.

Марина всё ещё смотрела в чашку на столе, хотя взгляд скользил сквозь неё. Лидия Алексеевна продолжала говорить, но слова тонули в гуле мыслей. Марина только кивала, чувствуя, как разговор приближается к той черте, где она больше не справляется.

Глава 10

Огонь пульсировал в темноте. Живой, пылающий как сердце.

Он вспыхивал, дрожал, швырял искры в черноту. Вокруг него, в клубах густого дыма, двигалась широкоплечая фигура в шкурах, с седой бородой, растрёпанными волосами и тяжелыми браслетами на запястьях.

Он танцевал.

Нет. Он дёргался, прерывисто, в каком-то ритме, понятном только ему. Ноги били по земле, руки метались в воздухе, ловя что-то невидимое. Время не текло, оно билось в такт его движений.

Глаза цвета земли, тёмные, насыщенные, как торф. Они смотрели на Павла и знали о нём всё.

Шаман шептал на незнакомом, резком языке. Слова рождались и исчезали в воздухе, то подступая ближе, то ускользая прочь.

Он рухнул на землю, прижав ухо к промёрзшей почве.

Замер.

Слушал.

Прислушивался к тому, что шло снизу, из глубин, и только ему было под силу это уловить.

Павел не мог двинуться. Тело его не слушалось, казалось он сам стал частью земли и снега.

Шаман рывком вскинул голову и громко, с хрипом выкрикнул разорванную фразу.

Павел вскрикнул и судорожно сел в спальнике, весь в поту. Он повторял те самые слова, не понимая их смысла. Шептал снова и снова, пока не понял, что проснулся.

Его сердце колотилось, словно в грудной клетке бился зверёк. Он хватал ртом воздух, но в груди всё горело, и вдох застревал где-то в горле.

Павел ещё долго сидел, вслушиваясь в тьму и восстанавливая дыхание. Наконец он опустился на спину, но сон больше не шёл. Глядя в потолок палатки, он наблюдал, как тёплый пар от его рта едва заметно поднимался к ткани. Дышал медленно, стараясь успокоиться. Но внутри что-то не отпускало, тень сна осталась рядом, сидела у ног, молча наблюдая.

Вокруг всё было спокойно. Слышались лишь тихие вдохи и редкие хрипы спящих. Ритмичные звуки жизни немного успокаивали.

Он пролежал так, до первых признаков рассвета, когда над дремлющей тундрой задрожала тонкая серая полоса, и темнота стала постепенно отступать.

Утро выдалось ясным и звенящим, мороз оставался крепким. Снежная тундра блестела в слабых лучах солнца, которое только начинало набирать силу.