До вечера было еще далеко, но Максим включил свет. Квартира показалась еще необычней, чем в сумерках. Он в поте лица выносил к соседям и в сарай кровати, шкафы и комоды, которые могли помешать. И все равно сейчас было так тесно, что он с трудом передвигался. В двух комнатах стояли столы. Своих столов не хватило даже в одну комнату. Пришлось взять у соседей. И столы и стулья. Стулья оказались очень разными: старинные венские, современные с мягкой обивкой и без нее, с высокими и низкими спинками. Количество их соответствовало числу гостей. Но оттого, что были они еще разбросаны где и как попало, количество их пугало. Третью, самую большую комнату решили оставить для танцев. Но сейчас и в ней стояли стулья, уставленные подносами, мисками, корзинами, тарелками. Еду готовили дома и заказали в столовой. Девушки-официантки принесли оттуда корзины с посудой. Одна из девушек спросила Максима, куда поставить.

— Вот туда, — показал он в сторону будущего танцевального зала.

Из кухни появилась взмокшая Вера и сказала девушкам:

— Сильва, почему ты у мужчины спрашиваешь о делах, в которых он ничего не понимает? Несите посуду сюда для мытья.

— Посуда чистая, — возразила Сильва, но Вера была другого мнения:

— Все надо перемыть. Здесь будет свадьба.

Максим стал расставлять стулья вокруг столов. Он думал, что в этом-то он разбирается, но снова ошибся. Вера велела ставить не как придется, а в зависимости от их вида, одинаковые — рядом. Для верности она показала, как это делается, и проследила, правильно ли понял ее муж. Вроде бы тот понял. Вера пошла снова на кухню, еще раз предупредив:

— Расстановка стульев вокруг свадебного стола — это не прокладка лесовозных дорог. Люди придут сюда праздновать, а не бревна возить. — Затем взглянула в окно и буркнула: — Вот уже идут бабки мешать мне.

К дому приближались две старушки, плакальщицы свадебных рун. С ними шла Импи, которую Вера за компанию назвала бабкой. Импи несла магнитофон. Инициатива принадлежала Марине. Сразу после свадьбы они с мужем уедут в Москву, где свадьба продолжится. Она захотела, чтобы московские гости прослушали карельские свадебные плачи, с которыми ее проводят из дому. В свадьбе участвовал также петрозаводский писатель, приехавший по приглашению Марины в Мянтуваару на литературный вечер и оставшийся по ее просьбе на свадьбу. Он решил вести запись, а Импи стала режиссером всего этого мероприятия.

Бабушки сначала воспротивились Марининой затее. Они не хотели исполнять свадебные плачи на смех людям, которые их уже не понимают. С большим трудом удалось Марине, Импи и писателю уговорить их. Им помогала Хекла. Наконец бабушки согласились при условии, что они станут петь не в присутствии гостей, а до их прихода. Другое дело, если бы свадьба шла по всем правилам обряда старого времени.

Прежде свадьба была так сложна, что едва ли даже бабушки помнили всю ее композицию. Тем более что в разных местах и условиях свадьбы игрались по-разному. Бедные справляли обряд менее строго, у богатых справляли несколько дней, сначала в доме невесты, затем у жениха. Сейчас постановка такой свадьбы не удалась бы. Дом жениха был в Москве. Здесь, в Мянтувааре, он жил в маленькой комнате близ больницы. Пару дней назад он вернулся из Москвы, где окончательно решался вопрос о переводе его и Марины на работу. В его отсутствие Марина здесь выполняла обязанности врача.

Из родственников невесты в Москву с молодыми на свадьбу поедет только Вера. Максим не мог бросить работу, он обещал навестить дочь позже. Просили с Верой выехать и Хеклу, но бабушку пугала дальняя дорога. Куда ей, старому человеку, на столичный праздник. Там она и поговорить не могла бы ни с кем, кроме Марины, но у внучки времени для нее не нашлось бы. Бабушка обещала приехать вместе с Максимом.

Старушки Палата и Муарие в подготовке к свадьбе имели свои обязанности. Они непременно желали испечь дома для гостей карельские лепешки и рыбники и совсем были не в настроении петь свадебные причитания. Поэтому они ушли на кухню, где и без них было тесно, в надежде, что Импи, Марина и писатель позабудут о своем намерении или будет слишком поздно петь. Но тут пришла Марина:

— Чего мы ждем? Надо начинать.

Старушкам пришлось перейти в комнату, где Максим освободил для них немного места.

— Ну рассаживайтесь. Машина-то работает? — спросила Палага и обратилась к Муарие:

— С чего же начнем?

Муарие попросила Максима выключить свет. Стало совсем темно. Только с улицы чуть просачивался бледный свет. Муарие откашлялась и начала. Палага присоединилась к ней:

— Зажги, Максим, берестяные факелы.

Все это попало на магнитофонную пленку. «Зари моей выношенное дитя» оказался отец невесты, а не брат. Витя, которому, как брату невесты, надлежало бы зажечь «берестяные факелы», где-то бегал с мальчишками. Вместо факелов зажгли свет, после чего старушки должны были перекреститься перед иконой. Но на месте иконы в углу висело зеркало, поэтому они перекрестились и покаялись перед своими отражениями. Хорошо, что эти безмолвные отступления от обряда не попали на ленту.

Затем невесту надо было усадить на наследственный сундук, окованный железом. Сундук имелся, Хекла привезла из Лохиранты. Но он стоял в сарае. Марина хотела сесть на стул, но бабушки велели ей пересесть хотя бы на чемодан. Она села, и старушки дважды обошли вокруг нее в одном направлении и один раз — в обратном. Это действие до такой степени настроило их на обрядный лад, что продолжение причета получилось очень естественным:

— Может, хватит? — спросила Муарие без всякой паузы, хотя магнитофон был включен.

— Еще что-нибудь помните? — спросила Импи.

— Помним. Если бы Марина в приданое получила корову, мы бы спели про это.

Марина засмеялась:

— Ой, как было бы весело, если бы я повела за собой корову по улице Горького в Москве!

— Нет так нет. Нам некогда. В плите огонь горит.

— Спойте еще хоть какую-нибудь свадебную песню, — попросила Марина. И на ленту попало следующее:

После этого бабушек наконец-то отпустили домой готовить карельские лакомства к Марининой свадьбе.

Перед приходом гостей Вера предостерегла мужа:

— Обещай хотя бы сегодня не заводить за столом разговора о лесовозных дорогах и кубометрах.

Так думал и Филипп Харитонович, который в этот час ехал с женой в Мянтувааре на свадьбу. Он тоже решил провести сегодняшний вечер свободным от рабочих забот, быть только сыном матери, дядей невесты, братом неве- стиного отца и только Хилиппой всем остальным, кто помнит его под этим именем.

Казалось странным и забавным думать, что он едет на свадьбу Марины, которую он помнил чуль ли не грудным ребенком в те годы, когда сам уже зарабатывал. Годы идут, и он, Хилиппя, уже не молод. Как же его молодые годы промелькнули так быстро и незаметно?

Но они прошли — все дни, недели, годы. Из малых и больших забот образуется клубок событий, нить которого никогда не кончается, как ни быстро наматывается она на клубок жизни. Не кончается и тогда, когда человек уходит на отдых, ни даже тогда, когда он уходит, провожаемый траурным маршем. Кто-то другой продолжит ее. Всегда надеешься, что вот кончишь с этим делом — и тогда тебе будет легче и сможешь отдохнуть. Как бы не так! Рождаются новые проблемы и дела.

Филипп Харитонович предполагал, что, когда он сделает отчёт о работе районной партийной организации на бюро областного комитета, эта забота отпадет и можно будет спокойно продолжать будничную жизнь. Так он предполагал, хотя прекрасно знал, что именно составление такого отчета приносит с собой новые большие и срочные дела, которые невозможно отодвинуть ни на один день.

Филипп Харитонович знал по опыту, что отчет на бюро обкома никогда не бывает торжественным актом, где кого-то превозносят за успехи. Там собираются только для деловых разговоров. Если отчитывающаяся организация добилась положительных результатов, это тоже отмечается, но вскользь, как само собой разумеющееся, что иначе и быть не могло.

Затем переходят к сути вопроса, к тем мерам и способам, с помощью которых надо исправить недостатки на том или ином участке производства или общественной жизни, чтобы двинуться вперед еще быстрее, еще результативней. Об этом иногда говорят так резко, словно никаких достижений и не было.

Больше критиковали работу тех парторганизаций, куда выезжали инструктора областного комитета.

В областном комитете Филиппа Харитоновича критиковали особенно за то, что райком не наладил хороших контактов и совместной работы с руководством и парторганизацией стройки в Утуёки. В постановлении его обязали принять срочные меры к исправлению подобного положения.

Сейчас положение изменилось настолько, что вопрос уже стоял не об улучшении совместной работы.

— Ты, кажется, совсем не в свадебном настроении, — заметила жена, оберегавшая от тряски свадебные подарки на заднем сиденье.

— Да, призадумался немного, — встрепенулся Хилиппя.

— Ты же обещал совсем не заниматься служебными делами сегодня.

— Все равно надо заехать в Утуёки и встретиться с Тимофеем Терентьевичем. Но ненадолго.

— Ты тут ничем не поможешь, раз он сам себе не помогает.

Татьяна Федоровна, юрист по образованию и по роду работы, была в курсе всех деталей положения в Утуёки.

— Все же я попытаюсь.

— Но ведь нас ждут в Мянтувааре.

— Совсем ненадолго.

Жене пришлось согласиться. Она попыталась отвлечь мужа от тяжелых дум:

— Ты даже не поинтересовался свадебными подарками.

— Я посмотрел их.

— Но я и после того купила кое-что.

У жены имелась причина для упреков. Если Хилиппя собирался на свадьбу племянницы, он мог бы хоть немного позаботиться о подарках, а не оставлять их покупку целиком на ее усмотрение.

Машина остановилась перед стройуправлением. В такой вечер Тимофей Терентьевич должен находиться там, хотя день и нерабочий. Филипп Харитонович удивился, встретив в управлении только главного инженера.

— Я думал, что и вы сегодня на линии, — сказал он, здороваясь.

— Я хотел, но туда поехал сам Тимофей Терентьевич и приказал мне остаться здесь.

— Вот как, сам, значит, поехал. — Это понравилось Филиппу Харитоновичу. Для начальника все же работа превыше всего. — Все ли извещены о прекращении пода’ чи электроэнергии?

— Все. Мы звонили, и райсовет обещал проследить за этим.

— Хорошо. Следовательно, это продлится часа два?

— Меньше. Архипов вовремя завершил все подготовительные работы. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю. Я заехал просто по пути. Жаль, что не застал Тимофея Терентьевича. — И все же он присел. — Как здесь вообще идут дела? — задал он свой обычный вопрос.

Арсентий Петрович с готовностью начал рассказывать об этапах работы, показывая на схемах, которые лежали в большой пачке папок или свернутые в рулоны. Переходя в рассказе с объекта на объект, он, почти не глядя, доставал нужную схему. Филипп Харитонович с удовлетворением отметил, что этот человек знает свое дело. Хотя как бы могло быть иначе? Если бы начальник стройки относился к секретарю райкома с такой же душевной щедростью, то между стройкой и райкомом наверняка наладились бы деловые взаимосвязи.

С улицы послышались автомобильные гудки.

— Это вам гудят? — удивленно спросил главный инженер, ибо обычно в правила шофера не входило поторапливать первого секретаря. Филипп Харитонович улыбнулся:

— Жена меня торопит. Мы направляемся в Мянтуваару.

— Тогда конечно. Я только задерживаю вас.

— Я сам просил вас рассказать.

Свадебные гости уже собрались и в ожидании Хилиппы разговаривали, разделившись на группы. Хилиппя сначала поздоровался с матерью, затем с невестой и будущим зятем, затем по очереди со всеми. У Веры он попросил извинения за опоздание.

Мастер Сидоров, щелкнул крышкой карманных часов, с упреком сообщил Хилиппе:

— Точно полчаса.

Максим поддержал его, быстро подсчитав:

— Ты отнял у всех здесь собравшихся в сумме целые сутки.

— Двадцать шесть часов, — уточнил Сидоров, но тоже рассмеялся. — Не будем педантами на свадьбе.

Несколько минут рассаживались. Московская мама хотела сесть рядом с сыном, но место принадлежало одному из брачных свидетелей. По другую сторону московской мамы пригласили петрозаводского писателя. Со стороны невесты после второго свидетеля уселись родители невесты, Хекла и Хилиппя с женой.

— Тут правила как на дипломатическом приеме, — пошутил Хилиппя.

— Импи Матвеевна, ты села так далеко, — огорчилась невеста. — Пригласите мою учительницу сюда, к моим родным.

Когда все расселись, Хилиппя спросил:

— Запаслись ли вы керосиновыми лампами или свечами? Знаете, наверно, что предстоит просидеть в темноте около двух часов?

— Это принято во внимание, — Максим показал на протянутую вдоль стен временную проводку, в которую были ввинчены шестивольтовые лампы. — Во дворе динамик.

— Ну уж нет, не заведете эту трещотку, — возразила Вера. — Я припасла свечей.

— А что же я тогда буду делать? — недоуменно спросил механик Танели, решивший, что его пригласили сюда только для работы с динамиком.

— Как это? Будешь праздновать,— внес ясность Максим. — Садись за стол, туда, рядом с Сильвой.

Танели пожал плечами, то ли потому, что чувствовал себя незваным гостем, то ли удивляясь, с кем же еще рядом ему сидеть, как не с Сильвой.

— Не надо и свечей, — раздался голос Матвея Геттоева. — В темноте и мы с женой выглядим молодыми и красивыми.

— А когда начнете кричать «горько», так и мы можем поцеловаться, — поддержала мужа жена.

Когда наступила тишина, Максим посмотрел на брата. Хилиппя понял, что от него ждут первого тоста и поздравления молодой паре. Жена шепнула ему:

— Только не говори долго и официально. Здесь не совещание.

— Вот что такое супружество, прими во внимание, — улыбнулся Хилиппя жениху. — Говорить можно только то, что разрешает жена.

Очень скоро первоначальная напряженность сменилась весельем. Тем более что свет погас после первого тоста и крика «горько», когда жених и невеста поднялись, чтобы поцеловаться. Наступление темноты сопровождалось смехом. Когда зажгли свечи, Хилиппя засек время.

— На свадьбе не полагается смотреть на часы, — заметила Вера.

— Темнота продлится самое большее два часа, — объявил Хилиппя.

— Давайте рассказывать молодым, кто как нашел свою половину, — предложила Импи. — Марина и Толя нашли друг друга в медицинском институте.

Матвей Геттоев был готов рассказать.

— Мы с женой нашли друг друга таким образом. Одним темным осенним вечером я прокрался в ее огород воровать репу.

— Говори правду, — перебила его жена. — Ко мне ты крался, чтобы постучать в окно горницы. Я схватила кочергу и кинулась за ним...

— Так и было, так, — сразу согласился Матвей Николаевич. — Погналась. Бежала, бежала и догнала. Да так схватила меня, что вот уж больше сорока лет не отпускает.

— Горько! — напомнил Хилиппя.

Затем заставили Хилиппу рассказать, как он нашел Татьяну Федоровну.

— Я демобилизовался из флота и подумал, не пришла ли пора обзавестись семьей. Татьяна тогда работала на лесопункте в пекарне.

— Ты, стало быть, искал пекариху? — спросил Максим.

— Думай так, если хочешь. Но Татьяна вообще нравилась мне. Посоветовался с мамой. Так ведь было, мама?

— Да я была не против, — успела вставить Хекла.

— Татьяна Федоровна, расскажите вы, как это было, — попросил Геттоев. — Хилиппя рассказывает сухо, точно автобиографию пишет.

— И то с ошибками, — засмеялась Татьяна Федоровна. Дело было так. Девушки стали говорить, что к нам приехал в мастера моряк и даже красивый. Я подумала, что надо посмотреть, как выглядят красивые моряки. Пошла на танцы и увидела. Он умел танцевать и играть на гармошке. Когда мы с ним станцевали первый вальс, я решила, что этот морячок будет мой и больше ничей. Вот и вся история.

— Вопросы есть? — спросил Хилиппя при общем смехе.

Свадьба игралась в двух комнатах. Из другой комнаты появились трое парней с рюмками. Один из них предъявил требование:

— Почему нам не показываете молодых? Мы, конечно, понимаем,что у вас своя автономия и подчинение прямо Москве, но все-таки...

— Как так Москве? — не понял писатель.

— Так говорит наш начальник. Я ведь с Утуёки.

— Мы подчиняемся народу, — провозгласила невеста, и молодые прошли в другую комнату, откуда сразу послышалось «горько», сопровождаемое аплодисментами.

От стола переходили к танцам, затем снова к столу. Менялись местами и комнатами, чтобы поговорить со знакомыми. Одни курили за столом, другие выходили курить в прихожую. Хилиппя тоже прошел туда, чтобы жена не отняла папиросу. Там он заговорил с братом:

— Тебя следовало бы выругать. Зачем ты согласился принять помощь из Утуёки в ремонте поселковых улиц?

— Ошибаешься. Не согласился, а сам попросил помощи. Не было другого выхода.

— Теперь Тимофея Терентьевича будем критиковать даже за такие дела.

— Пригласи меня как свидетеля, — буркнул Максим. — Я буду защищать его.

Хилиппя не ответил. Они вернулись в комнату. Прошло уже два часа, а света все не было. Хилиппя начал волноваться.

— Да не обращай внимания, — попытался успокоить его Максим. — Со свечами еще уютней. Пусть не дают света хоть до утра...

— На моей свадьбе электричества не было, — проговорила Хекла.

Хилиппя втолковывал брату:

— Вообрази, что может происходить в эти минуты. В больнице может идти срочная операция. На стройке в Утуёки может остыть вода в батареях центрального отопления в новых домах. На телеграфе работают в темноте...

— Но что ты можешь сделать?

— В том-то и беда, что ровным счетом ничего.

Неужели он в самом деле не мог ничего сделать? Филипп Харитонович не хотел, не мог оставаться беспомощным. Не может, не должно быть положений или преград, перед которыми первый секретарь райкома оставался бы бездеятельным и беспомощным. Он надел пальто и пошел в контору лесопункта, где имелся телефон. Там была кромешная тьма и холод, так как по субботам не топили. Он стал нервно зажигать спички, которые ломались под пальцами. Утуёки не отвечала. Телефон дежурного по райкому все время был занят. Он не заметил, когда пришла жена со свечой. В конторе были и другие люди. Он чиркал и ломал спички, пока жена не отобрала их у него.

Наконец его соединили с дежурным по райкому. Дежурный сообщил, что звонят отовсюду, просят помощи. Звонят также дежурному по райсовету.

— Пусть впредь звонят сюда, — распорядился Филипп Харитонович, словно в его силах было помочь делу.

Потом его соединили и с Утуёки. Голос Арсения Петровича был взволнованным. Он тоже не знал, что предпринять. С местом, где происходит подключение, нет телефонной связи. Он обещал сам отправиться на линию.

— На чем вы поедете? — Филипп Харитонович испугался, что дорога займет слишком много времени. — Алло, алло, вы слушаете? Вызывайте вертолет! Скажите, что я требую.

Филипп Харитонович не замечал, что жена вытирала ему лицо, шею. Воротник рубашки стал влажным от пота. А руки словно окоченели. Когда это невеста появилась здесь? Она держала дядю за руку и, нащупывая пульс, пыталась вложить ему в рот какую-то таблетку. Филипп Харитонович отстранил ее и велел вернуться к свадебному столу. Спина его горела от холодного пота.

Телефон звякнул. Звонили из зимней теплицы. Температура грозно снижается. Что делать? Звонили из райсовета, звонили с почты... Везде уже знали, где можно найти первого секретаря райкома. В трубке раздавались просьбы, требования, вопросы. Но с участком подключения, где могли бы ответить на все вопросы, связи не было.

Филипп Харитонович звонил и звонил. Звонил в Петрозаводск, Кандалакшу, Мурманск. Везде уже знали о создавшемся положении, но ничем не могли помочь. В Утуёки уже не было Арсентия Петровича. Он просил передать, что полетел на вертолете на участок подключения.

Это была первая обнадеживающая весть. Успокаивало то, что Арсентий Петрович лучше всех знал, что надо делать, и он сделает. Теперь Филипп Харитонович отвечал на все звонки коротко:

— Скоро будет свет.

Первому секретарю райкома нельзя обманывать людей, даже из лучших побуждений. Ему верят. И все-таки он отвечал на новые и новые звонки:

— Скоро будет свет.

И он не обманул людей. Внезапно вспыхнул свет.

Он схватил полотенце из рук жены и растер себе лицо и шею. Затем, бросив полотенце на стол, пошел в свадебный дом. Открывая дверь, он услышал музыку, топот танца, веселый смех. Когда он встал на пороге, все стихло. Он стоял в дверях бледный, с мокрыми волосами. Максим поспешил к нему:

— Но ты совсем... — Каким был Хилиппя, этого он не мог даже сказать. Гостям он крикнул: — Продолжайте, продолжайте, все в порядке, вы же видите, лампы зажглись!

Он потянул Хилиппу к столу, сделал пунш, но брат отказался пить его. Он с жадностью пил горячий чай. Танцы продолжались, но молчание Хилиппы и его вид действовали охлаждающе.

Вскоре Хилиппу снова позвали к телефону. Звонил главный инженер Утуёки. Все в порядке, сообщил он, хотя секретарь райкома и сам это видел. В чем же было дело?

Главный инженер колебался. Затем объяснил, что дело было всего лишь в разногласиях между начальником и Павлом Николаевичем. Сначала он рассказывал очень неопределенно, но правда понемногу всплывала наружу. В ходе рассказа главный инженер все более укреплялся в уверенности, что первый секретарь райкома должен знать правду.

Тимофей Терентьевич, появившись на участке подключения, когда местная линия была уже отключена, потребовал снова проверить все результаты подготовительных работ, хотя Архипов уверял, что все в порядке. Архипов просил разрешения на подключение, а он не давал. Он настаивал на перепроверке и тех работ, которые были выполнены в его присутствии. На сильном морозе он, чтобы не замерзнуть, то и дело прикладывался к коньяку. Время от времени он шутил, что сегодня где-то справляют свадьбу и что он тоже хочет по этому поводу выпить.

Прибывший на место Арсентий Петрович увидел, что все в порядке. Он, кроме того, верил Архипову. Но начальник все еще не давал разрешения на подключение и стал спорить с главным инженером. Он, Тимофей Терентьевич, знает, что делает, у него власть, только у него есть право приказывать, с ним шутки плохи, это теперь все видят.

Тогда Арсентий Петрович «превысил свои права», как он признался по телефону. Он запретил Архипову подчиняться начальнику и потребовал подчинения себе, главному инженеру. Он приказал Архипову сделать подключение.

В заключение Арсентий Петрович сказал, что Тимофей Терентьевич сейчас дома, но, по всей вероятности, не в таком состоянии, чтобы разговаривать с первым секретарем райкома.

Филипп Харитонович от имени райкома поблагодарил Арсентия Петровича. Трубка замолчала. Затем послышался тихий голос главного инженера:

— Филипп Харитонович, можете ли вы благодарить от имени райкома человека, который не является членом партии?

— Могу. А впрочем, почему вы не в партии? Если не желаете, можете не отвечать.

Трубка долго молчала. Затем Арсентий Петрович медленно проговорил:

— Я и сам иногда думал об этом. Но теперь должен сказать, что еще не готов к вступлению в партию.

— Почему именно теперь вы пришли к такому выводу?

— Потому что считал себя беспартийным и держался в стороне от некоторых дел, прямо входивших в мои обязанности.

— Все ясно, Арсентий Петрович. Хорошо, что вы так думаете. Мы можем вернуться к этому вопросу, когда вы пожелаете. Еще раз благодарю и спокойной ночи.

Возвратясь к дому Максима, Хилиппя уже во дворе услышал смех, песню в сопровождении баяна, грохот танца. Но как только он открыл дверь, все снова смолкло, и люди уставились на него.

Хилиппя придал лицу веселое выражение:

— Что это за свадьба, где все сидят и молчат?

Он подошел к умывальнику, вымыл лицо холодной водой, растер жестким полотенцем и сел за стол. Максим налил ему чаю, но Хилиппя отодвинул стакан и спросил:

— Что это такое? Неужели отец невесты думает отделаться на свадьбе единственной дочери только чаем?

Это произвело впечатление спущенного курка, прорвавшего напряжение, и свадьба вновь заиграла.

Хилиппя встал:

— Не потанцевать ли нам? Позволит ли жених невесте станцевать с ее дядей?

Затем он танцевал с женой.

— Ты сегодня танцуешь так же, как тогда, когда был моряком, — с искренней радостью прошептала Татьяна Федоровна.

Хилиппе захотелось на время сменить гармониста, чтобы тот потанцевал. Парень уже давно не опускал инструмента с колен. Хилиппя попробовал, приложил пальцы к клавишам, послушал, что можно извлечь из гармоники. И после этого оторвал такую залихватскую польку, что все кинулись искать себе партнеров. Хилиппя играл хорошо, как в лучшие годы молодости. Его никто не учил, он самоучкой овладел инструментом и играл на вечерах на лесопункте.

Было далеко за полночь. Гостей оставалось все меньше и меньше. Первыми ушли старушки.

— Мы, молодежь, еще посидим, — объявил Матвей Геттоев.

— Это ты, Матвей Николаевич, отдал приказ расходиться в порядке старшинства?

Геттоев, который обычно в карман за словом не лез, печально вздохнул:

— Кому я теперь могу приказывать, когда собственная жена не подчиняется! Ты же знаешь, что я уже не начальник. Новый принял дела и наводит свои порядки.

— Ну и как, справляется?

— Парень он умный, — ответил Геттоев. — Вот только молод еще и не знает всех дел нашего лесопункта.

— Ты бы помог ему, советами хотя бы.

К мужчинам подошла Вера.

— Я же просила сегодня не говорить о кубометрах и лесовозных дорогах, — упрекнула она их.

— Они говорят о людях, — защитил брата Максим.

Импи стала собираться домой.

— Куда ты? — Хилиппя обернулся к ней. — Надо соблюдать порядок старшинства. Мы же относимся к молодым.

Импи все-таки отыскала на вешалке свое пальто. Хилиппя помог ей одеться. Прощаясь с ним у дверей, Импи спросила с беспокойством:

— Скажи мне... Как обстоят его дела? Тимофея Терентьевича?

Внимательный взгляд Хилиппы задержался на встревоженном лице Импи, и ему захотелось успокоить ее.

— Я надеюсь, что все будет хорошо.

Молодежь отправилась провожать молодых в комнатку жениха. И хотя петь ночью на улицах маленького поселка не вполне прилично, но что поделать с молодежью, если ей весело, если кто-то счастлив, если вся жизнь впереди. Когда сегодняшние молодые доживут до старости, они будут ночью спать и ворчать на тех, кто в свою очередь станет справлять свадьбы и петь по ночам.

Провожающие вернулись в дом Максима, чтобы помочь хозяевам привести квартиру в порядок. Здесь осталась мать жениха. Марина отняла сына у матери, по крайней мере лучшие его чувства.

Хилиппя с женой поехали в обратный путь. Они устроились теперь на заднем сиденье, переднее уступили писателю из Петрозаводска, направлявшемуся в Утуёки. Писатель собирался поехать туда позже, в воскресенье или в понедельник, но вдруг ему в голову взбрело отправиться именно сейчас, на исходе ночи. Таковы люди искусства. Внезапно рождаются у них неожиданные причуды, Филипп Харитонович пытался внушить ему, что человеку, не сведущему в специфике строек подобного рода, трудно будет вникнуть в состояние дел в Утуёки. У писателя имелась своя точка зрения на этот счет. Его интересовали люди.

Гостиница в Утуёки, правда временная, помещалась в одной комнате. Сонная дежурная устроила туда писателя и удалилась в свою каморку. Хилиппя взглянул на окна квартиры Тимофея Терентьевича. Они не светились, как и окна стройконторы. Машина продолжала путь, тихо шурша в ночи. Шофер Макар просидел за свадебным столом, не прикоснувшись к рюмке. Максим при прощании положил ему в карман бутылку, ради воскресного дня.

Филипп Харитонович раздумывал, стоит ли завтра, в воскресенье, попытаться встретиться с Тимофеем Терентьевичем и будет ли от этого хоть какая-то польза делу.