«Все образуется... Надо только делать вид, словно ничего особенного не произошло... Это просто печальный эпизод... Только эпизод... Только преходящее... Все наладится и будет как прежде...»

Тимофей Терентьевич мысленно повторял эти слова со всей силой воли, когда спускался по крутым ступенькам спального вагона на вокзальную платформу.

«...Словно ничего особенного не произошло...»

Но у вагона его никто не встречал. Такого еще не бывало. Раньше у вагона его встречал хотя бы шофер. Сейчас его не было. Правда, машина стояла на прежнем месте, около вокзала. Знакомая машина, отданная в его личное распоряжение. Тот же шофер сидел за рулем. Он не потрудился даже выйти из машины, а только открыл изнутри дверцу Тимофею Терентьевичу. На приветствие ответил, услышав его сначала от пассажира.

Тимофей Терентьевич постарался встать выше таких мелочей. Если подумать, можно и водителя понять. Он тоже попал в эту историю как кур в ощип.

Тимофей Терентьевич уверял себя, что именно теперь, возможно сегодня, его дело пересмотрят заново, после чего все наладится, все вернется в прежнее русло. Он хотел быть сам себе гипнотизером: ему надо повторять одно и то же, чтобы поверить в силу своих слов.

Шофер не разговаривал. Хоть он и раньше ничего не говорил начальнику первый. Он только отвечал на вопросы, а получив приказ, отвечал: хорошо, будет сделано. Сейчас Тимофею Терентьевичу хотелось спросить, что нового на стройке, какие изменения. Но он сообразил, что ему по положению не подобает расспрашивать шофера. Тимофей Терентьевич не мог уже ничего приказать ему. Было бы больно услышать, что даже шофер не подчиняется ему. Так могло произойти. Сегодня шофер получил от кого-то другого приказ встретить Тимофея Терентьевича и привезти его со станции в Утуёки.

Пассажиру и без слов было видно, что водитель сегодня не такой, каким был прежде. Прежде его лицо и поза, когда он сидел рядом с начальником, выражали одно лишь послушание. Сейчас его внешний вид и все его существо говорили о том, что он везет совсем незнакомого, чужого приезжего, которого велели доставить оттуда-то туда. Словно бы он был таксистом, а не водителем служебной машины. Он закурил папиросу. Прежде он привык каждый раз спрашивать разрешения начальника на это. Сейчас курил без всякого разрешения.

Ладно, пусть ведет себя, как хочет. Интересно будет посмотреть, как изменится его выражение и поведение, когда дела у Тимофея Терентьевича поправятся и все вернется к старому.

«Все образуется. Все вернется».

Ну и кашу же заварили! Так воспринимал Тимофей Терентьевич события, кипевшие в Утуёки и вокруг.

Ему казалось, что все началось вдруг и неожиданно, хотя он знал, что такого можно было ждать намного раньше. Но он надеялся, что за всем этим стоит что-то простое и будничное. Проверки и разнообразные перемены случались часто. К ним он просто привык.

При уже начатом строительстве иногда изменяют проект. В таких случаях надлежало раскритиковать и признать негодными прежние проекты. При этом летят сучья и щепки, если они мешают. Приходится критиковать и обвинять также тех руководящих товарищей, которые по тем или иным причинам стоят за старый проект, хотя его непригодность доказана. Подобных руководителей иногда и отстраняли. Иногда зачеркивали даже новые проекты, если появлялись лучшие.

Всегда так было и будет.

Тимофей Терентьевич всегда умел приспособиться к новому и лучшему. Отнюдь не из соображений карьеры, чтобы удержаться на месте или в погоне за лучшим креслом. Он умел держаться на уровне своего времени. Поэтому он завоевал доверие и имел влияние на других.

Завоевал доверие и имел влияние... Разве все в прошлом?

«Все образуется, все будет по-прежнему...»

Тимофею Терентьевичу довелось на жизненном пути узнать и таких, которые горой стоят за новое, а сами не понимают, в каком случае новое действительно служит прогрессу, а когда оно представляет собой случайный порыв ветра. Рано или поздно жизнь грубо отбрасывает подобных руководителей прочь с дороги. Они без лишнего шума удаляются куда-нибудь на менее заметные должности. Затем на пенсию. Иногда им посвящают некрологи, где теплыми словами описывается, чего они достигли в жизни. В некрологах никогда не пишут и нет нужды писать, что вышеупомянутый уже не мог держаться на уровне своего времени, когда наступил вечер его жизни.

Тимофей Терентьевич верил в себя и в то, что всегда останется на уровне.

Он знал, что даже умелый руководитель может стать объектом острой критики, справедливой или высосанной из пальца. Всякое случается. Бывают проверки, делаются выводы, раздаются замечания, берутся обязательства исправить недостатки и упущения.

Но такое, как сейчас, с Тимофеем Терентьевичем случилось впервые.

В Утуёки была проведена более основательная проверка, чем когда-либо на руководимых им стройках. Главным образом в области использования финансов. Проверяли, по какому праву здесь выплачивали денежные премии просто за хорошие показатели в труде. В отчетах обнаружили приписки о невыполненных работах, которые были внесены по приказу или с разрешения начальника. Он ведь делал это для общего блага. Проверяли расстановку кадров, нашли отстранение специалистов. Чего только там не нашли. Мало ли можно найти, если искать с пристрастием, подумал начальник.

Когда больше ничего не находилось, раздули до невероятного случай подключения новой электролинии к государственной линии высокого напряжения. Тимофей Терентьевич должен был признать, что тогда действительно получилась задержка — отключение тока на непредвиденное время. Но и такое случается часто. Подключить новую линию к уже действующей высоковольтной линии — дело нешуточное, тут нельзя проявить небрежность. Неприятнее всего было доказывать это таким, кто и понятия не имеет, что означает напряжение во много десятков тысяч киловатт. Верили только Архипову, которого оскорбило, что проверяли качество его работы. И главный инженер, всегда такой послушный начальнику, в последний момент стал тянуть канат в сторону его противников. Обвиняли даже в том, что он, начальник, употреблял алкоголь, руководя подключением. Попробовали бы сами в сильный мороз согреться иным способом.

Когда кому-то задают баню, часто рубят сплеча, — такое Тимофею Терентьевичу тоже случалось видеть на жизненном пути. Он вынужден был признаться, что и сам поступал подобным образом. Рубил сплеча так, что дай боже. Разумеется, только из добрых намерений. Это человека не портит. Только закаляет и учит. Но когда это почувствуешь на своей шкуре, тогда больно.

Может быть, все обошлось бы замечаниями и выговором, если бы дело не пошло на рассмотрение местного райкома партии. Может, и там бы еще пошло иначе, если бы Тимофей Терентьевич так сильно не разозлился бы. Там, по его мнению, к делу с самого начала отнеслись предвзято. Это было заметно почти по всем речам.

На заседании бюро Тимофей Терентьевич вспылил.

Всему есть предел. О нем говорят в таком же тоне, как о пойманном на озорстве мальчишке. О нем, который строит будущее района и всей Карелии? О нем, кому государство доверяет такие суммы капиталовложений, каких нет у всего района? Он строит Утуёки, он строил там-то и там-то, он...

И такого человека, как он, то и дело прерывали, как какого-нибудь работника птицефермы, что якобы не он, а коллектив строил, что капиталовложения даны не ему, а стройке, что он возомнил о себе слишком много, он вознес свою персону выше парторганизации и выше райкома.

А как жалко некоторые вели себя! Парторг Утуёки, раньше такой безропотный и послушный, легко соглашавшийся с ним, на бюро проявил покорность тем, кто нападал на начальника стройки. Начал соглашаться со всеми. Мол, точно так и было, как здесь говорили, все это правда. Пытался даже найти новые обвинения. А затем занялся самокритикой. Он-де виноват, что слишком верил начальнику стройки, он был послушен во всем, его вина, что между парторганизацией стройки и райкомом не было достаточной взаимосвязи в работе. Он был в курсе многих недостатков и злоупотреблений, но ему не хватало мужества вмешаться в дело. И так далее и так далее.

Архипов... Ничего другого он от него и не ждал. То же самое он говорил задолго до бюро.

Первый секретарь райкома подвел итоги выступлений, словно сам он стоял в стороне от дела. Ди-пло-мат! Но заколебался, когда внесли предложение исключить Тимофея Терентьевича из партии, просил подумать.

Исключить из партии?!..

Тогда Тимофей Терентьевич не принял этого всерьез. Он иронически засмеялся: попробуйте исключите, если сумеете.

Но они сумели. Тимофей Терентьевич написал жалобу в областной комитет и сам поспешил в Петрозаводск. В областном комитете ему вежливо разъяснили, что они в курсе дела, но вопрос находится еще в стадии рассмотрения.

«Все образуется...»

Внушать себе было нелегко. Все стало слишком неопределенным. Состояние это переносилось им тяжело. В Петрозаводске Тимофей Терентьевич попал в больницу, где пролежал неожиданно долго.

В больнице было время подумать. Поразмыслить о своей жизни, работе, общественной деятельности. Он не отделял одно от другого. И в домах отдыха работа не выходила из головы. И во время работы нет-нет да возникал перед мысленным взором вопрос, все ли в его личной жизни идет так, как должно идти. Разумеется, не все, в этом он теперь мог признаться самому себе. Развод с Импи был необдуманным шагом. Но сделанного не вернешь. Новую семью надо было строить на других началах, а в его семье каждый жил своей жизнью, о которой не считал нужным рассказать хоть в нескольких словах за обеденным столом. Воспитание сына ограничивалось со стороны отца немногословными упреками либо насмешливыми замечаниями. Но чаще всего в больнице он думал о том, что им сделано для общества, а что не сделано. Он был готов признать, разумеется, перед собственной совестью, что и тут допускал промахи. Случалось, брал на свою ответственность то, чего не имел морального права брать. Но никогда он не делал этого в собственных интересах, ради своей выгоды, в чем его обвиняли. Все же не мешало бы помнить, кому дано судить такого человека. Ни один из членов бюро райкома не имел столь большого партийного стажа, как он. Нет, он еще постоит за себя. В конце концов, есть Москва, главк, над всем Центральный Комитет партии. Еще не время писать туда. И страшновато. Это могло запутать и ухудшить дело. Когда решение придет оттуда, оно уже окончательно. Дело может измениться еще в других инстанциях. Может быть, это только временная устрашающая мера. В главке пока что согласны с местными органами. Оттуда-то и производилась наиболее тщательная проверка. Начиная со Скворцова. Но в конце концов там могут изменить отношение к делу. Могут сообщить сюда, не хватит ли уже, человек почувствовал и осознал, продумал и раскаялся. И что пора продолжать работу и делом исправлять свои ошибки.

И затем... Тимофей Терентьевич нарисовал себе картину, как здешний первый секретарь райкома снова вызовет его и, немного смешавшись, скажет: так, мол, и так, ваше дело еще раз серьезно пересмотрено (где пересмотрено, этого он, вероятно, не скажет) и принято решение вернуть вам партийный билет, потому что вы поняли, и мы доверяем (как будто бы он сам и есть этот доверитель).

Так или почти так будет, надо верить. Его не хотели выписывать из больницы, потому что электрокардиограмма была плохой. Но он добился выписки при условии не переутомляться и отдыхать больше. Из больницы сн пошел прямо на вокзал.

Дома по лицу жены он увидел, что она много плакала, хотя сейчас уже была относительно спокойна. Она смотрела на мужа большими испуганными глазами в надежде на хорошие новости. Муж утешал жену словами, в которые верил сам:

— Не волнуйся. Все еще образуется.

Это не вполне успокоило жену, но она ни о чем не спросила. Видно было, что она сомневается. В мыслях Тимофея Терентьевича промелькнуло, что, если бы это была Импи, ей он подробно рассказал бы, что произошло и на что можно еще надеяться.

— Не поешь ли ты в кухне? — спросила жена.

— Ты опять забыла, что у нас есть столовая?

Этот сердитый ответ успокоил жену больше, чем неопределенное обещание, что все еще образуется. Хозяин вел себя как всегда, — значит, все пойдет по-прежнему.

Хозяйка увидела, что муж похудел за эти дни, выглядел дряхлым, плечи его опустились. Он сутулился, чего прежде не было заметно. Конечно же он устал от забот и от дороги. И находится еще в подавленном состоянии. Он выглядел таким мрачным, что жена, поставив на стол еду, сочла за лучшее оставить его в одиночестве, в своих думах.

Есть не хотелось. Он с трудом проглотил несколько ложек супа, поковырял вилкой котлету и отодвинул тарелки. Затем прилег на диван отдохнуть и заснул сразу так глубоко, что не слышал, как жена убрала со стола. Ночью он то и дело просыпался. Сердце сжимало, но Тимофей Терентьевич не стал принимать лекарства, которые ему дали при выписке из больницы. Беспокойные мысли крутились в голове... Наконец снова заснул беспокойным сном, тихо постанывая.

Тимофей Терентьевич проснулся утром усталым, словно бы и не спал. Пришлось встать. Что же теперь делать? В предшествующие дни он так много думал обо всем другом, что не успел решить, что надо в первую очередь сделать по возвращении в Утуёки. Все образуется, все пойдет по-прежнему, верил он, но не мог представить себе, как он теперь пойдет в стройуправление. О том, что врачи строго рекомендовали ему отдохнуть, он забыл. Он позвонил секретарше. Девушка смутилась, не зная, сказать ли ему «с приездом». Тимофей Терентьевич сухо сказал:

— Сообщите Арсентию Петровичу, что я вернулся из поездки и жду его звонка дома.

Больше ничего. Пусть там решают. Пусть позвонят или придут сюда.

Медленно, как в кошмарном сне, шли минуты. Наконец телефон зазвонил. В трубке послышался голос Арсентия Петровича, спокойный и деловитый, как всегда, хорошие у него новости или досадные неудачи:

— Доброе утро, Тимофей Терентьевич. Мне передали, что вы прибыли. Удобно ли, если мы зайдем к вам?

— Кто «вы»?

— Мы с парторгом.

— Что ему здесь де... Хотя почему бы и нет. Приходите.

Тимофей Терентьевич беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Какое дело может быть у парторга к нему? Может быть, ему поручили сообщить, что партийное дело Тимофея Терентьевича взято на новое рассмотрение? Или он тоже придет утешать?

Вскоре в дверь позвонили, и в комнату вошли Арсентий Петрович и... Павел Николаевич Архипов.

— Позвольте, — недоуменно пробормотал Тимофей Терентьевич.

— Разве я не предупредил, что приду с парторгом? — объяснил ситуацию Арсентий Петрович.

— Значит, дела обстоят таким образом! — Это должно было служить поздравлением Тимофея Терентьевича новому парторгу.

— Так обстоят, Тимофей Терентьевич, — пожал плечами Архипов.

— Но зарплата парторга, насколько мне помнится, меньше, чем инженера.

Архипов снова пожал плечами:

— Какая разница. Выбрали.

— Разрешите присесть? — спросил Арсентий Петрович, потому что хозяин забыл предложить. Получив утвердительный ответ и сев, главный инженер справился о здоровье Тимофея Терентьевича.

— Я думаю, вы пришли не ради этого вопроса. Что нового здесь?

— Вы читали приказ главка?

— Их много. Какой?

— Вот он.

Прочитав приказ, Тимофей Терентьевич крепко прикусил губы, чтобы сохранить спокойный вид. Равнодушно подвинул приказ к Арсентию Петровичу, словно обыкновенную деловую бумагу, содержание которой было ему давно известно.

— Вы собираетесь навсегда остаться начальником стройки, Арсентий Петрович?

— Ни в коем случае. Как сказано в приказе, я только временно исполняю его обязанности до тех пор, пока не приедет новый начальник. Он уже в пути.

— Вот как, — это Тимофей Терентьевич произнес вслух, хотя констатировал лишь для себя. Затем он обратился к Архипову: — Какое дело ко мне у парторга? Имейте в виду, что я сейчас не являюсь членом партии. Или вы хотите провести со мной воспитательную работу?

— Нет, — невозмутимо ответил Архипов. — Я пришел... Вернее, мне посоветовали спросить, что вы собираетесь дальше делать. Вам не надо ломать голову, найдется ли работа по способностям. Если вы не считаете возможным остаться на этой стройке, то...

— Кто посоветовал вам поговорить об этом со мной?

— Советовали в райкоме.

— Даже там? Товарищ Архипов, — Тимофей Терентьевич не хотел скрыть своей иронии, — нижайше прошу получить разрешение освободить вас от обязанностей моего опекуна. А вы, Арсентий Петрович, не забудьте здесь этот приказ. Помнится, такие бумаги должны храниться в архиве стройуправления.

Гости сидели молча, и тогда хозяин добавил в том же тоне:

— Благодарю за ту большую честь, что вы оказали мне, потрудившись и найдя время зайти ко мне. Но у вас есть более важные дела. Сейчас ведь рабочее время.

Гости были вынуждены встать. Арсентий Петрович сказал, выходя из комнаты:

— Тимофей Терентьевич, вы сами понимаете, что вам следовало бы самому зайти в управление. Есть бумаги, требующие вашей подписи. И другие формальности.

Тимофей Терентьевич остался один. В дверь заглянула жена, собираясь принести ему завтрак.

— Шура, будь добра, дай мне побыть одному.

Жена взглянула на него изумленно. Она забыла, когда муж в последний раз называл ее по имени. Она была безымянной кухаркой и домработницей, которая должна понимать желания мужа по его кивку или взгляду. Она ответила:

— Тогда я пойду в магазин и в прачечную. Может, та сам возьмешь еду из духовки?

Послышался стук наружной двери и удаляющиеся шаги Шуры.

Тимофей Терентьевич остался совсем один. Было над чем подумать. С этого момента бессмысленно было внушать себе, что все поправимо, все пойдет по-прежнему.

Его освободили от работы, и новый начальник строительства назначен на его место. Приказ подписан человеком, который не может его отменить. Тем более что такой приказ он должен был согласовать с организациями, решения которых окончательны. Его не пригласили, а теперь вряд ли пригласят поговорить о новом назначении. Он мог бы сам поехать в главк, но там ему пришлось бы обратиться к низшим сотрудникам, дабы получить себе еще более низкую должность. В кругу коллег и знакомых, в котором он до сих пор вращался, могут походя упомянуть его имя в таком примерно контексте: ты слышал, что с Тимофеем Терентьевичем случилось? Кто-нибудь может ляпнуть, что ничего удивительного, от него все можно ждать. Кто-нибудь может высказаться иначе: жаль, жаль, он был толковым работником.

Был.

Из кухни по радио, которое жена слушала за своими хлопотами, слабо доносилась музыка. Тимофей Терентьевич пошел и выключил радио. Мимо дома прогромыхал трактор. Откуда и куда он ехал, его уже не касалось. С дальнего каскада, как из-под земли, доносились глухие взрывы. Тимофей Терентьевич знал, что там делали в эту минуту, но это его не касалось. Мимо дома проехала машина. Кого-то другого касалось, куда она ехала. Послышался детский гомон. У детей свои дела, своя жизнь.

...В сердце возникла резкая боль, сознание помутилось... Он еще слышал какие-то голоса, но они не волновали его...

А потом он уже и не слышал, как в Утуёки, совсем близко, проехал грузовик, проскрежетал трактор. А с дальних каскадов доносились взрывы. Обычные будничные голоса труда и жизни, которых Тимофей Терентьевич уже не слышал...

По главной улице Утуёки проехала украшенная цветами машина. Где они нашли цветы в это время года? — удивилась Шура, возвращавшаяся домой. Она была тихой женщиной, ни во что не вмешивалась, но она поняла, что здесь происходит. Сегодня в Утуёки праздновали свадьбу. Она знала молодую пару. Жених был здешний — сын Хуотари, счетовода из Мянтуваары; невеста прибыла откуда-то издалека по окончании строительного училища.

Шура смотрела на проезжающую пару с грустью и теплом. У них вся жизнь впереди. Шура про себя пожелала им счастья, большего, чем имела сама.

Она еще не знала, что ее ждет дома. Но узнала через несколько минут. Она вскрикнула и позвала на помощь, но никто уже не мог помочь ее мужу, и Шура горько зарыдала. Тимофей Терентьевич ушел из жизни, не простившись с ней.

Смерть Тимофея Терентьевича потрясла всех своей неожиданностью. Многих — просто ошеломила.

Новость быстро дошла до Мянтуваары. В магазине стояла небольшая очередь, и покупатели сообщали ее друг другу, и говорили вполголоса, как полагается о покойнике. Все жалели вдову. Любопытных занимали подробности: как все это случилось, где и в какое время суток.

Когда Импи вошла в магазин, все сразу замолчали. Импи беспечно спросила:

— Почему здесь у всех такой таинственный вид?

Никто не ответил. Покупательницы поглядывали друг на друга или рассматривали полки с товарами. Импи удивилась. Если они сплетничают, то почему скрывают именно от нее? В голову может прийти что угодно. Не могла же распространиться какая-нибудь сплетня о ней, Импи?

Наконец люди стали кивать друг другу, что, мол, надо сказать Импи, какая же здесь тайна.

— Мы тут только что говорили, что Тимофея Терентьевича, бывшего начальника Утуёки, уже нет, — сказала одна из женщин.

—Он уехал? — почти безразлично спросила Импи.

— Он уехал туда, — женщина показала рукой на небо.

У Импи словно что-то оборвалось внутри. Одной рукой она вцепилась в край прилавка, а другой стала растирать щеки, чтобы никто не заметил бледности, разлившейся, как она почувствовала, по ее лицу. Она больше ни о чем не спрашивала, но вся очередь снова заговорила, раскрывая подробности: где, когда и как.

Импи окаменела на месте. Перед ней образовалось пустое пространство, потому что очередь двигалась.

— Импи Матвеевна, берите без очереди, — предложила женщина, первая сообщившая новость.

— Да, да, идите без очереди, мы не торопимся.

Люди освободили ей место.

— Нет, нет, я не... — Импи искала выхода из создавшегося положения. — Я же забыла дома кошелек с деньгами. Надо сходить за ним. — Такая бескорыстная ложь пришла в голову Импи как-то невольно.

— Да что ты, деньги есть. Сколько тебе надо?

Нашлись и другие помощники, но Импи не хотела помощи ни от кого:

— Нет, я же чуть не забыла одно дело, боже мой!

Импи вышла из магазина и побежала. Она спешила. Она сказала в магазине правду: она упустила из виду нечто важное. Она почти забыла, что стояла в магазине и что не выдержит больше ни секунды. Пробежала по мосткам так быстро, как если бы горел ее дом. Мостки обжигали ноги, хотя на них лежал затвердевший снег. Лившаяся из глаз влага обжигала так, что она едва различала дорогу. Она не видела знакомых, которые попадались навстречу и оборачивались, смотря ей вслед.

Она помнила только, что дверь надо крепко запереть изнутри. Пальто и сапожки она забыла снять, упав ничком на постель. Только здесь она дала волю своей тоске. Болезненный плач сотрясал все ее существо. Временами громкие рыдания сменялись тяжелым всхлипыванием, словно она собирала силы для новых и новых приступов отчаяния.

Она не знала, долго ли проплакала, когда услышала стук в дверь. Пусть стучат, надоест, и уйдут, подумала она. Но стук продолжался, усиливался.

— Кто там? — смогла она наконец-то спросить.

— Я, новый врач. Что с вами, Импи Матвеевна?

— Я не могу впустить никого, неужели непонятно? Что вам надо?

— Мне сказали...

— Нет, нет, мне ничего не надо... Я не могу впустить вас, уйдите, пожалуйста, мне ничего не нужно.

За дверью затихло, но удаляющихся шагов тоже не было слышно. Импи ждала, кусая губы, чтобы не раздавалось всхлипов. Наконец она услышала удаляющиеся шаги. Тогда она снова упала на постель, принялась плакать и стонать, то про себя, то приговаривая приглушенным голосом:

— Ой, Тима, о-о-о, Тима, Тима! Почему я не была рядом с тобой... Почему так случилось... Ты был у меня первый и единственный, ты слышишь... Ты же знал об этом... Почему... Почему тебя больше нет...

...Тима не мог умереть. Он сидел рядом с Импи на берегу. Молодой, стройный, еще в офицерской форме... Тима рассказывал ей о своих планах. Рассказывал долго и красиво, уверенным голосом... «Раз уж пуля меня не взяла, я должен заплатить за это, конечно же... На полдороге я не остановлюсь... Мне надо добиться большого или ничего... Тебе, Импи, не надо заботиться ни о чем, только быть мне поддержкой, быть всегда рядом...»

— Тима, Тима, ты ведь добился, чего хотел. Я гордилась тобой, но так скрытно, что никто не догадывался. Тима, почему, почему так. Почему меня не было рядом с тобой, хотя бы в твой последний час...

Долгое время Импи видели только на уроках. Даже перемены она по возможности проводила дома, ибо жила около школы. В магазин ходила, когда там почти никого не было.

Однажды навстречу ей попался Максим. Он остановил ее и долго молча разглядывал. Хотел что-то сказать, но не находил слов. Потом решил, что нашел, и сказал:

— Постарайся выдержать, Импи. Уже ничем не поможешь.

Глаза Импи снова наполнились слезами. Не скрывая их, она подняла взгляд на Максима.

— Максим, дорогой, я знаю, что ты искренен. Только, будь добр, никогда больше, никогда не говори мне ни слова об этом... Спасибо, Максим, но, пожалуйста, отойди...

Ничто не продолжается бесконечно, даже горе и муки, хотя в памяти они сохраняются дольше, чем радость и счастье.

Время шло. Уже солнце начало днем пригревать, с крыш потекло. Подходила весна. Когда подходит весна, не только снега тают под солнцем...