На следующее утро Импи вовремя пришла на автобусную остановку. Ее беспокоило, не отменен ли почему-либо рейс, потому что со следующим рейсом она не успела бы к началу своих уроков. Было без пяти. На остановке стал собираться народ... А что, если соберется так много людей, что ей не сесть в автобус? Она не смогла бы пробиться сквозь толкучку при посадке, а здесь никто не спрашивал, кто последний в очереди... А что, если...

Импи не могла побороть волнения. Так она вела себя, собираясь в путь: на автобусных станциях, на железнодорожных вокзалах, в аэропортах. Приходила всегда загодя и всегда боялась непредвиденного, что может ей помешать.

Здравствуйте, Импи Матвеевна, — услышала она сзади и повернулась лицом к молоденькой девушке, у которой по краям красной шапочки белел иней, а на щеках горел румянец. Наверное, она пришла на остановку издалека.

— Настя, неужели это ты! — Импи сразу успокоилась, словно появление Насти было верным признаком прибытия автобуса вовремя.

— Я приезжала сюда по делам и вот возвращаюсь домой.

— Я забыла... — Импи смешалась, забыв, где жила теперь ее бывшая ученица.

— А вы, наверное, и не знали, — засмеялась девушка, — потому что мы с вами давно не виделись. Я уже второй год в зверосовхозе.

— И нравится?

— Очень. Больше, чем в других местах.

— В каких других? Ты уже успела поработать во многих местах?

— Успела. Была машинисткой, счетоводом. Ни то, ни другое не понравилось. А теперь... Представляете, я приручила двух норок. Они меня узнают. Дают взять их на руки, залезают на плечи, на спину. Если опускаю их на землю, бегут за мной.

— У тебя здесь родственники или были дела?

— Меня пригласили сюда. Знаете зачем? — Настя понизила голос. — Это тайна, никому не говорите. Меня сфотографировали для районной Доски почета, и в завтрашней газете будет написано обо мне. Фотографию повесят здесь, перед клубом.

— Ой, какая большая тайна, — засмеялась Импи. — Эту тайну не должен знать никто, кроме читателей районной газеты и тех, кто пройдет мимо Доски почета. Скажи-ка, Настя, какая была первая у тебя мысль, когда ты узнала, что попадешь на Доску почета и в газету?

— Я подумала о маме. Что мама обрадуется. Подумала, что привезу ее сюда посмотреть на Доску почета. Как она там поживает? Я не видела ее уже две недели. По телефону она отвечает, что все хорошо, но так ведь мамы всегда говорят.

— А что ей сделается? Тетя Палага выглядит еще не старой, трудно поверить, что ей почти семьдесят лет. Недавно она была у меня вместе с другими земляками из Лохиранты. Весной собираются с Хеклой поехать поглядеть на родные места и порыбачить.

Народу на остановке все прибывало. Рядом с Настей появился парень в кожаной куртке, с волосами, свисающими почти до плеч. Широкие брюки касались внизу зимних башмаков на толстой подошве, явно больших ему. Импи сделала вид, что не заметила парня. Снова забеспокоилась:

— Где же автобус так долго пропадает?

— Вот-вот должен подойти, — ответила Настя, посмотрев на маленькие часики под перчаткой. — Да вот автобус и подходит.

Парень взял Настю за руку и, расталкивая других, продвинулся к самому краю площадки. Автобус остановился, и задняя дверца открылась напротив Импи. Народ начал втискиваться внутрь, и Импи старалась не отстать, но вдруг перед ней оказался парень в кожаной куртке, расчищавший дорогу Насте. Сзади послышался сердитый мужской окрик:

— Молодой человек, не безобразничайте!

— А ты что за тип? Попридержал бы язык, — выдал парень в ответ.

Импи была почти внесена в автобус. Все же она постаралась пропустить впереди себя какую-то пожилую женщину. Настя вырвалась от парня, ей дали войти, но его толпа не пропустила, и парень вошел последним.

В толкучке не было никакой надобности. Всем хватило мест. Пожилая женщина села рядом с Импи, а Настя — впереди нее. Когда парень попал в автобус, он сел рядом с Настей.

— Ведут себя, как стадо, — негодовал он.

— Помолчи, пожалуйста, — смущенно попросила Настя.

Парень послушался ее и замолк на некоторое время. Автобус тронулся. Среди пассажиров начались разговоры. На внутрирайонных рейсах почти все знакомы между собой. Из-за автобусного шума разговаривать приходилось так громко, что все слышали всех. Парень поинтересовался у Насти:

— Кто эта тетя?

— Тише, — потребовала Настя, потом прошептала: — Моя бывшая учительница.

— Вон что. На такую она и похожа.

Настя сердито ткнула его локтем в бок, и парень снова замолчал.

Импи знала, чей это сын, а парень ее не знал. Ей было неприятно, что, не желая слушать, она тем не менее слышит разговор между ним и Настей. Он говорил:

— Послезавтра здесь будет какой-то концерт и танцы. Я приеду за тобой на машине.

— Не приезжай. Мне будет некогда:

— Обойдутся твои норки без тебя. Все равно их прирежут, как бы ты ни ухаживала за ними.

— Какой ты злой!

Импи смотрела в окно, которое сначала было затянуто льдом, но стало оттаивать. Мимо проплывали зимние пейзажи. Большие комки снега держались на ветках, качающихся под слабым ветром. Пни походили на грибы-великаны с серыми ножками и ослепительно белыми шляпками. А затем снова тянулось ровное поле без единого следа. Болота напоминали ламбы, а ламбы — болота. Красивая карельская природа в своей зимней роскоши.

Парень говорил Насте:

— Мой предок, кажется, собирается писать мемуары. Мемуары тем хороши, что с их помощью исправляют ошибки, совершенные на жизненном пути.

Это рассмешило Настю. Парень продолжал:

— Я тоже начну писать мемуары, когда время подойдет. Например, об этом дне, что ехал в автобусе среди народа. Это ведь модное слово: ближе к народу, среди народа. Я напишу, что мне выпала в этот день честь сидеть рядом с человеком, который стал знаменитостью. Ее портрет висел на Доске почета для прославления ее всем народом. Она любила свою работу, которая давала стране валюту. Она была в первых рядах соцсоревнования, она вдохновляла других, она...

— Зачем ты так? — спросила девушка, чуть не плача.

— Но ведь это правда.

— Зачем ты издеваешься надо мной?

— Я не над тобой издеваюсь.

— Тем хуже. Ты издеваешься над всеми.

— Не сердись. Я пошутил... — Парень попытался взять Настю за руку, но она вырвала ее и отвернулась к окну. Но смотрела она не в окно, а в пол.

Импи почувствовала дрожь. Как этот юноша мог вырасти таким? Девушка была права, он оскорбил всех. Импи оглянулась, стараясь понять, слышал ли кто-нибудь ту беседу. Пожилая соседка спала, другие разговаривали или спокойно смотрели в окна. Импи подосадовала: надо было сказать парню что-нибудь резкое. Имела ли она, Импи, право молчать? Для того ли ей вчера дали новый партбилет, чтобы она молчала, когда шельмуют то, что нам дорого. И кто! Мальчишка, от которого еще никому не было пользы ни на копейку!

И все же Импи промолчала. Потому что могло ведь лучиться так, что она была бы матерью этого юноши. Импи показалось, что есть и ее вина в поведении парня. в автобусе ехали люди, которые знали Импи, и парня, и отца парня, Тимофея Терентьевича. Ее возбуждение было бы истолковано как угодно, только не в истинном свете.

Автобус приближался к зверосовхозу. Настя протянула руку Импи, обернувшись к ней всем телом:

— Импи Матвеевна, передайте маме большой привет. Я позвоню ей в восемь часов вечера.

— Можно ли мне рассказать твоей маме о Доске почета? — Импи не выпускала Настиной руки из своей. — Пусть она уже сегодня порадуется.

Девушка с минуту поколебалась, затем кивнула головой. Импи сказала:

— Я рада за тебя, Настя.

Настя одна вышла на этой остановке из автобуса.

В Утуёки выходили многие, почти пол-автобуса, в том числе пожилая соседка Импи. Когда она уже прошла к двери, Импи сказала парню спокойно и почти дружески:

— Молодой человек, у меня к вам небольшое дело.

Парень недоуменно обернулся. Импи прошептала ему тихо, словно поверяя тайну:

— Молодой человек, вы вели себя по-свински. Во-вторых, оставьте Настю в покое. Поняли?

Парень сначала обалдел, потом придал своему лицу ыыражение спокойного безразличия, приложил руку к сердцу и произнес иронически:

— Пардон, мадам.

Когда автобус снова тронулся, Импи почувствовала отвращение к случившемуся. Но она решила, что не могла не сказать парню такой фразы. Ее лишь удивляло, как Тимофей Терентьевич проглядел воспитание сына. Сын, конечно, избалован, у отца не нашлось времени для его воспитания. Импи не могла, не хотела упрекать Тимофея Терентьевича. У человека хватает забот... Хилиппя вечером говорил о них. Прямо намекал, не сможет ли Импи помочь. Она решительно отвергла его просьбу и сделала вид, что не поняла его. Разумеется, она не станет говорить о сыне и вмешиваться в это, но другое дело...

В последний раз Импи говорила с Тимофеем Терентьевичем много лет назад. Иногда они случайно встречались на каких-нибудь торжествах или других подобных мероприятиях. Кивали друг другу в знак приветствия. Как может она теперь начать говорить с бывшим мужем о том, что ему грозит опасность, и советовать, чтобы он подумал о деле. Это очень трудно, но Импи, все взвесив, поняла: она должна что-то предпринять. Для начала надо позвонить и попытаться высказать это по телефону. Или уговориться о встрече. Импи обязана это сделать, забыв о личных взаимоотношениях.

Приняв твердое решение, Импи успокоилась.

Она с нежностью подумала о Насте. Как хорошо, что девушка, услышав новость, прежде всего подумала о матери. Бедняжка! Импи улыбнулась, вспомнив, что Настя поспешила сообщить радостную «тайну» и бывшей учительнице.

Настя хорошо училась в школе. Была послушной и тихой. Но так ли было на самом деле? Импи снова задумалась. Настя хорошо декламировала стихи. Однажды, декламируя перед всем классом, девочка запуталась, сделала паузу. Импи ждала, не глядя на ученицу, потому что это только усилило бы смущение девочки. Один мальчик засмеялся. Импи усмирила его движением бровей, а затем взглянула на Настю как раз в тот момент, когда девочка показывала язык мальчику. Импи не смотрела на девочку, когда та проходила между рядами парт на свое место, как вдруг раздался мальчишеский вопль. Это означало, что Настя мимоходом ущипнула мальчика.

— Что случилось? — строго спросила Импи.

— Настя дерется, — ответил мальчик.

— Это правда?

Настя встала и ответила, глядя ясными глазами на учительницу:

— Еще не дерусь, но на перемене я ему покажу.

И показала. Когда Импи ругала ее за драку, девочка стояла молча, упрямо уставившись в пол.

Почему она теперь стала такой робкой, что не сумела дать сдачи парню, думала Импи. Она решила серьезно поговорить с Настей, когда та приедет в Мянтуваару повидаться с матерью. Для учительницы Настя все еще оставалась ученицей.

Когда Тимофей Терентьевич пришел домой пообедать, сын спал, но тут же проснулся.

— Опять гулял? — сердито спросил отец. — Что за напасть, уже и дома не ночуешь. Где ты был?

Парень поднялся, зевая и потягиваясь. Он не счел нужным ответить. Сказал только:

— Меня уже выругала одна тетка в автобусе. Неужели тебе охота вслед за ней долбать меня?

— За что она тебя выругала? — спросил отец так, что сын мог бы и не отвечать, но он сказал:

— Откуда я знаю? Может, потому, что я не сказал ей ни слова. Такое отсутствие внимания оскорбляет.

— И ты даже не знаешь, кто она?

— Неужели я должен был полюбопытствовать? Какая-нибудь злая старая дева. Как же ее называли... Вроде Матвеевной.

— Импи Матвеевна? — встрепенулся отец, но это ускользнуло от внимания сына.

— Кажется, так. Учительница. Ты, конечно, знаешь всех.

Отец отвернулся от сына, рассматривая какие-то бумаги на столе.

— Она поехала дальше, в Мянтуваару? — спросил он.

— Возьми машину и поезжай следом, может, догонишь.

— И за что она напустилась на тебя?

— За что, за что... Привязалась как репей. Без всякой причины назвала свиньей. У-чи-тель-ни-ца!

— Так и сказанула, хе-хе? — вырвался у отца принужденный смешок. — Была, верно, просто не в духе. Слушай, не рассказывай этого матери. Она и без того нервничает из-за тебя. И не называй имени этой... этой женщины.

— Пожалуйста. Я и так уже почти забыл:

— Спроси у матери, готов ли обед.

Сын вышел в кухню. Тимофей Терентьевич сам последнее время был в плохом настроении. Рассказ сына о случае в автобусе прогнал на время другие заботы. Как изменилась Импи, подумал он с оттенком грусти. Как могла она унизиться, обругать сына из-за отца! Другого объяснения ее поступку он не нашел. Ругала бы отца, а не невинного сына. Сама ведь она, Импи, захотела развода. Импи, Импи, так оно и получается в жизни.

— Мама сказала, что если мы поедим в кухне, то можно уже начинать, — сообщил сын.

— В кухне, в кухне... С чего она это, черт побери, взяла! Сколько раз твердит одно и то же. У нас есть для этого столовая, и, вероятно, я заслужил, чтобы обед приносили туда.

Хозяйка через открытые двери слышала эти слова и кинулась выполнять волю хозяина. Сегодня и это показалось ему противным. Импи не вела бы себя так покорно. Она бы сумела ответить, постоять за себя. Хотя Импи не была бы такой домашней хозяйкой.

— Я собираюсь в ближайшие дни поехать в Ленинград, — решительно заявил сын.

— Кому ты там нужен?

— А что мне здесь делать? Надо же мне на людях побывать, не то я совсем одичаю. Так что мне нужны монеты.

— Ты что, уже растратил все карманные деньги?

В правилах сына было не отвечать, если все и так было ясно. Он сказал о другом:

— Пора и мне подумать о будущем.

— Будто бы ты начал умнеть? — с сомнением произнес отец. — Не надеешься ли ты попасть в университет посреди учебного года?

— Попаду хотя бы в законный брак.

— Что-что?

— Я говорю, что хочу жениться.

— Это что, первый шаг к будущему? И кого же ты возьмешь в жены? Или тебя возьмут?

Сын ответил только на второй вопрос:

— Во всяком случае, не из здешних.

Мать накрывала на стол. Когда она вошла, чтобы позвать их обедать, отец и сын, как бы по уговору ничего не говорить матери, умолкли.

Тимофей Терентьевич выпил рюмку для аппетита, но на этот раз от нее не было проку. Супа он съел совсем немного, поковырял вилкой второе блюдо и отодвинул тарелку от себя, проворчав:

— Каждый день одно и то же.

Хозяйка не стала спорить. Муж даже не заметил, что ему сегодня приготовили. Она молча унесла посуду.

После обеда, как обычно, Тимофей Терентьевич прилег, хотя знал, что не уснет. Нервы были слишком напряжены. Раздражала какая-то царившая вокруг него таинственность. Проверки и проверки, из Москвы, из района. Везде о чем-то шептались, но замолкали при его приближении. Казалось, что вокруг него задуман тайный заговор. И в нем участвуют все, начиная с Архипова. Даже парторг, который всегда слушал начальника с полуоткрытым ртом, теперь закрыл его и не был склонен к разговорам. А работы тем не менее должны были выполняться согласно планам. Тимофей Терентьевич чувствовал, что заснуть не удастся. Он встал и налил из бутылки в стакан коньяку. Это успокоило. Наконец-то захотелось спать.

Только он успел заснуть, как позвонили в дверь. Он слышал, как жена сказала вошедшему, что муж отдыхает. По голосу начальник узнал главного инженера. «Наверное, тоже в заговоре вместе с другими», — подумал он и спросил из-за двери:

— Что там стряслось? Входите.

Он приподнялся и сел на диване. Голову ломило, волосы разлохматились. Главный инженер не сразу последовал приглашению. Снял в прихожей пальто, причесал редкие волосы, поправил узел галстука и только после этого постучал в дверь кабинета, хотя она была полуоткрыта и его уже пригласили.

— Простите, что я пришел без предварительного звонка. Шел мимо и подумал, что вы, возможно, больше сегодня не придете в управление...

— Ну?!

От этого раздраженного вопроса главный инженер еще больше смешался.

— Еще раз прошу прощения. Я только пришел спросить. Если мы будем подключать новую линию согласно графику, то...

— К чему такая спешка?

— ...тогда надо бы Архипова и его помощников уже рано утром отправить туда на подготовительные работы.

— Архипов, Архипов... — начальник строительства грубо выругался, чего прежде при разговоре с главным инженером себе не позволял.

— Простите, но я пришел по делу, — заметил оскорбленный главный инженер. — Я могу уйти, если не желаете выслушать.

— И убирайтесь... вместе с Архиповым.

Главный инженер выпрямился, побледнев, и сказал дрожащим голосом:

— Послушайте, товарищ начальник, меня никогда и никто до вас так не оскорблял. Всего хорошего.

— Разве с этими испытаниями надо спешить как на пожар?

Этого главный инженер уже не слышал или не хотел слышать. Он плотно притворил за собой дверь, дрожащими руками снял пальто с вешалки и надел его только на улице.

Теперь Тимофею Терентьевичу нечего было и думать о сне. Хотел было броситься вслед за инженером, но удержала гордость. Он искренне раскаивался в своем необдуманном поступке. Этому-то человеку никак не следовало так грубить. Главный инженер был старше его, весьма эрудирован и всегда корректен. Был человеком, тоже имевшим заслуги на других стройках. Единственным человеком, которого Тимофей Терентьевич считал здесь равным себе и у которого не стыдился спрашивать совета. Специалистом, дискутируя с которым по деловым вопросам он мог отказаться от своего мнения и принять к сведению ценные замечания. Без сомнения, главный инженер обладал более глубокими теоретическими познаниями и большим практическим опытом, нежели он. Между ними никогда раньше не случалось особых размолвок, бывали, правда, разногласия, но они затем устранялись. В главке, в Москве, обоих знали одинаково хорошо, их общая работа в духе товарищества была ощутимой гарантией тех результатов, которые были достигнуты здесь. А теперь случилось такое.

«Ну ничего, надо полагать, согласие наступит снова», — подумал он и успокоился, словно оно уже наступило.

Он выпил крепкого кофе, сполоснул лицо холодной водой и растер его грубым полотенцем. Затем отправился в управление и сам вошел в кабинет главного инженера, хотя обычно все разговоры с начальником велись в его кабинете. Тимофей Терентьевич вошел с улыбкой и, усевшись в кресло для посетителей, мужественно, как до этого решил, сказал:

— Арсентий Петрович, я пришел извиниться за случившееся. Нервы начали иногда подводить.

Главный инженер сухо кивнул и снова заговорил о деле, с которым приходил домой к начальнику строительства:

— По-моему, нет причин для оттягивания. Я уже дал распоряжение отправиться утром на подготовку. Если у вас нет возражений, то Павел Николаевич выедет завтра туда с монтажниками.

— И подключение произойдет?

— По графику вечером в субботу. Наиболее подходящее время, когда потребление электроэнергии минимально, по крайней мере на предприятиях. Всем им надо, конечно, заранее сообщить о времени.

— Отключаем электроэнергию на пару часов, так? — Максимум.

— Хорошо, договорились, — начальник строительства встал, крепко пожал руку главного инженера и с облегчением вышел.

Довольный собой, Тимофей Терентьевич прошел в свой кабинет. Он проявил мужество, попросив прощения. Правда, Арсентий Петрович, кажется, не был готов так просто извинить его и все забыть. Но это его дело.

Предположение начальника было в основном верным. Арсентий Петрович не относился к тем людям, кто может забыть добро или зло в одно мгновение. Мозг человека — не классная доска, на которой можно мелом написать что угодно и затем стереть. Вероятно, так и случается, — когда человек пережил сильный удар, то и слабые толчки долго держатся в его памяти. Этот незначительный эпизод можно было бы и забыть. Начальник был не в духе, оскорбил, сам того не желая, и сам попросил прощения. Может, и надо поскорее забыть. Но это не так просто, когда речь идет о пожилом человеке, у которого в жизни было всякое.

С тех пор прошли десятилетия. В результате злобного доноса Арсентию Петровичу пришлось испытать страшную несправедливость. Прошли годы, прежде чем победила правда и приговор по его делу был признан ложным. После этого в одном шумном обществе он случайно встретился с тем клеветником, бывшим своим знакомым и однокурсником. Тот беспечно-весело, с протянутой рукой подошел к нему поздороваться, будто ничего и не было. Еще и по плечу похлопал фамильярно. Арсентий Петрович проявил все же «мелочность» и сбросил руку с плеча, не скрывая презрения. У него было твердое представление о том, что жизнь — не исповедь, где поп от имени господа бога прощает всякое злодеяние, если покаешься. А затем можно снова грешить.

Арсентию Петровичу после этих злоключений вернули все, что можно было вернуть, и даже больше — стали оказывать безграничное доверие на ответственных постах больших строек. Он постоянно пополнял свои теоретические знания, изучая отечественную и зарубежную литературу по специальности. В то же время он был до крайности осторожен во всех своих решениях. Многие хорошие мысли и начинания, автором которых он был, шли в Москву, в главк, на утверждение от имени начальника и за его подписью.

Было много и таких, более или менее важных деловых бумаг, нуждавшихся в двух подписях — начальника и главного инженера, — которые благополучно продвигались по инстанциям и за подписью одного лишь начальника строительства. Арсентий Петрович отказывался подписывать некоторые бумаги. Такие, от которых добра не будет, если начнут их ворошить. Теперь их уже ворошат. Говорят, начало этому положил инженер Архипов. Он член партии, это его долг. Арсентий Петрович оставался в стороне.

Над этим он думал и так и эдак. Есть ли у него право стоять в стороне, хотя он и беспартийный? Ему даны большие права и ответственность, он облечен доверием. Разве он может бездействовать? Кто сказал, что только член партии обязан жить по закону совести?

Подобные вопросы порой лишали его сна в течение всей ночи. Потом ему удавалось успокоить себя: у него есть более важные дела, чем трата времени и нервов; он не может портить отношения с теми, рядом с которыми он обязан добиваться больших трудовых результатов. В конце концов, велика важность — какая-то сумма выдана в качестве премиальных, когда люди честно старались, хотя и не выполнили планов. Даже на строительстве деревянного дома щепки летят, не говоря уж о такой огромной стройке. Что же касается расстановки кадров, в это главному инженеру не приходилось вмешиваться. Не имели отношения к нему также образ жизни начальника стройки и использование служебной машины.

Арсентий Петрович готов был простить и забыть случай в квартире Тимофея Терентьевича, если подобное не грозит повторением. Если же повторится, тогда он обязан будет заявить, что в сложившихся обстоятельствах их совместная работа продолжаться не может.

Тимофей Терентьевич сидел один в своем просторном кабинете. Сначала он был доволен собой и тем, что своей просьбой о прощении как будто вернул атмосферу дружной совместной работы с главным инженером. Затем он пожалел о своей поспешности. Как знать, может быть, и Арсентий Петрович участвует в подрывной работе против него. Последнее предположение подтверждалось еще и тем, что Тимофей Терентьевич сидел сейчас один. Мастера, руководители работ и другие посетители предпочитали обращаться к главному инженеру. Может статься, Арсентий Петрович сидит и воображает, что начальник испугался развития событий и потому приходил извиняться.

Сейчас его укололо и то, что главный инженер отдал приказ Архипову отправиться утром на место подключения без согласования с ним, начальником. Разве можно до такой степени отстранять его?

Один посетитель все же явился. Павел Николаевич деловито поздоровался и по немому приглашению начальника сел в кресло с другой стороны стола.

— Вам сказали, что завтра надо выехать на подготовку подключения новой линии к действующей? — спросил начальник.

— Да, Арсентий Петрович дал мне такое задание.

— Я его дал, чтобы все произошло по графику. Все ли готово?

— Да, утром мы будем готовы отправиться.

— Может быть, и я поеду туда, — высказал Тимофей Терентьевич только что пришедшую в голову мысль.

Павел Николаевич удивился, но ничего не сказал.

Есть ли у вас ко мне другие вопросы? — сухо спросил начальник.

— Я ездил в райком обменивать партбилет.

— Я знаю. Разрешите поздравить.

— Спасибо. Во вторник состоится заседание бюро райкома.

— Вас просили известить меня?

— Вы знаете это без меня.

— У вас, конечно, были в райкоме другие дела?

— Там шел разговор о том, о чем обычно. О делах стройки Утуёки.

— Я еще поставлю вопрос, кто уполномочил вас рассказывать о стройке Утуёки тем, кому до нее нет никакого дела.

— Тимофей Терентьевич, разрешите рассказать вам один случай, который не совсем прямо касается этого вопроса, но все-таки, — Архипов попытался смягчить атмосферу. — Уже рабочие смеются над тем, что мы слишком много говорим о нашей подотчетности только московскому главку.

— Тут не над чем смеяться.

— Разрешите, я расскажу. В субботу в общежитии рабочие немного выпили и...

— И двоих увели в милицию. Мне об этом доложили. Инцидент не имеет никакого отношения к этому вопросу. Или это тоже надо было довести до сведения райкома?

— Я рассказываю о шутке. Парни эти из одной деревни. Между ними возникла какая-то ссора. Пришлось вызвать милицию. Тогда другие начали смеяться и подзадоривать: «Не поддавайтесь, ребята, мы подчиняемся только Москве, пусть вызовут московскую милицию». И представьте, громче всех над этим смеялись милиционеры. Они смеялись еще и над тем, что парни испугались, не окажутся ли московские милиционеры намного строже. Свои-то знакомые ребята. Тимофей Терентьевич, это не только смешно, — добавил Архипов после того, как рассмешил начальника.

— Значит, и местные научились уже выпивать, — сказал начальник.

— Не могу сказать, кто от кого перенял эту науку. Специальности тракториста мы их и вправду научили.

Начальник спросил более мягко и снова перейдя на «ты», как прежде при обращении к Архипову:

— Павел Николаевич, скажи мне откровенно и прямо... между нами ведь никогда не было личной вражды...

— Не было и сейчас нет.

— Скажи, чего ты добиваешься? У меня нет ничего против тебя. Ты всегда честно работал, получаешь ту зарплату, какая положена...

— Иногда даже больше, чем положено. У нас нет права получать премиальные за выполнение планов, когда дела обстоят иначе.

— Это касается начальника и бухгалтерии, а не вас, — начальник снова перешел на сухое «вы». — Может быть, вы добиваетесь моего места? Что? Могу уступить. Меня знают в главке, и мне дадут место получше.

— Тимофей Терентьевич, — усмехнулся Архипов, — я не добиваюсь вашего места, у меня нет к этому способностей, да и никто меня не утвердит. Всем известно, что вы человек знающий. Я тоже здесь научился многому. Дело не в этом. А в том, чтобы у нас все шло правильно, без всяких злоупотреблений. Если бы я один добивался этого, возможно, я был бы неправ.

— Да, тебе удалось уже найти поддержку.

Архипов проговорил как бы в задумчивости:

— Когда я поехал в райком, у меня в кармане лежал старый партбилет. Там я получил новый. Вы раньше меня получили новый.

— И что из этого?

— Партийные билеты обязывают нас поступать как свойственно коммунистам.

— Не переходите на эмоции, когда речь идет о деле.

— Партбилеты даны нам на основе наших дел и заслуг, а не эмоций.

— Послушайте-ка, Павел Николаевич, — Тимофей Терентьевич уперся ладонями о стол. — За все, что здесь сделано и происходит, отвечаю и буду отвечать я один. Я знаю, кому подотчетен, кому — нет. — Затем он деланно засмеялся. — Похоже, что мы не сошлись характерами. Что же нам делать? Кто из нас попросит развода? Как вы думаете, от кого из нас главк охотнее откажется?

— Главк не откажется от вас, и я был бы против этого, хоть я и невелика сошка.

— Тогда не остается другого, как вам просить развода.

— Этого я не сделаю. Хочу оставаться на своем месте и работать вместе с вами.

— Но мы ведь не сошлись характерами.

— Тимофей Терентьевич, наш коллектив никакое не супружество и не семейство. Нам здесь не детей крестить. Мы строим электростанцию. Из бетона и стали. Такой же твердости должен быть наш коллектив. Если между производством и партийными органами образуется малейшая трещина, тогда может рухнуть вся плотина.

— Ну так не допускайте трещин.

Архипов почувствовал, что слишком долго искал подходящего момента и тона, чтобы высказать то, ради чего он пришел. Разговор снова обострился. Он мог смягчить его только товарищеской интонацией.

— Тимофей Терентьевич, мы уже не молоды, оба фронтовики. Во вторник перед нами будет нелегкая задача — заседание бюро райкома. От вас главным образом зависит, чем оно кончится...

— Прошу вас, не превращайтесь в моего опекуна. Это вам не подходит.

— От вашей позиции на бюро будет зависеть содержание постановления.

— Райком не решает наших проблем.

— Откровенно говоря, Филипп Харитонович попросил меня предостеречь вас... Он вам не хочет ничего плохого...

— Филипп Харитонович! Вы вместе с ним заварили эту кашу, а мне теперь надо ее расхлебывать!

— Я хотел вам по-товарищески посоветовать. Продумайте.

— Я не советую, а напоминаю. Завтра вам надо выехать на линию. Вместо того чтобы пойти и собраться, вы тратите свое и мое время. Я больше вас не задерживаю, отправляйтесь выполнять свои обязанности.

Архипову ничего не оставалось, как уйти. Начальник велел секретарше никого больше к нему не впускать, у него нет времени, он очень занят.

— Никто не ожидает приема, — ответила она, осторожно и плотно закрывая за собой дверь.

Во рту пересохло. Стакан минеральной воды не помог. Он снова открыл шкаф и в тот же стакан налил коньяк. Коньяк прошел хорошо и, кажется, помог. Он заказал междугородный телефонный разговор с Москвой, с заведующим отделом главка, на дне рождения которого он присутствовал больше года назад. Соединили быстро. Завотделом сразу узнал его по голосу и начал дружески расспрашивать про дела и новости. Язык Тимофея Терентьевича, видимо, заплетался, ибо голос завотделом посуровел. Он попросил Тимофея Терентьевича позвонить позже, а сейчас пойти отдохнуть. Тот, в свою очередь, стал рассказывать о проверках и ревизорах, мешающих работе. И услышал, что он должен помочь в разъяснении вопросов, по которым идет проверка, и что Тимофей Терентьевич как опытный работник и коммунист и сам это знает.

Послышались короткие гудки. Москвич положил трубку. Это разозлило Тимофея Терентьевича. «Тоже мне друг. Все они такие «друзья».

Тут же зазвонил другой телефон. Звонили из Мянтуваары. Какого лешего им в такое время нужно? Мало, что ли, он, начальник стройки, им помогал.

— Слушаю, — сердито заорал он в трубку. И очень изумился, услышав голос Импи:

— Это я, Ундозерова.

— Черт побери! — подобревшим голосом с облегчением отозвался он. — Вспомнила! Очень рад! Слушай, Импи, я догадываюсь, почему ты звонишь. Но почему ты обругала моего сына?.. По другому делу? Слушай, Импи, тут у меня сейчас спешка. После как-нибудь. Теперь мне некогда. Что, серьезное дело? Наверное, не такое уж серьезное... Гале я деньги посылаю... Знаю, что ты против, но у меня тоже есть права, поспорим об этом в другой раз... Всего хорошего, у меня тут посетители.

Тимофей Терентьевич положил трубку. Он улыбался. Пришлось сослаться на посетителей, хотя никого в кабинете не было. Иначе Импи проговорила бы бог весть сколько. Не хватало еще, чтоб явилась сюда щебетать. Как она изменилась! Не понимает, что у него, начальника стройки, столько важных дел.

Он принял решение. Он отправится в райком и прямо скажет первому секретарю, что не нуждается в посредниках вроде Архипова. Он сам позаботится о своих делах и знает, что делает.

Тимофей Терентьевич начал одеваться и велел вызвать шофера. Вскоре ему сообщили, что машина во дворе.

— Прямо в райком или поедем сначала к вам домой? — спросил шофер, когда начальник сел в машину.

— Сначала домой.

Путь домой занял две минуты, но за это время Тимофей Терентьевич передумал. Как ему только взбрело в голову ехать после Архипова в райком по собственной инициативе? Что бы он там ни сказал, им покажется, что он испугался и приехал защищаться.

Перед крыльцом дома начальник сказал шоферу:

— Я думаю, там на этот раз обойдутся без меня. Поставь машину в гараж и можешь отдыхать.

На следующий день в жизни Тимофея Терентьевича ничего не изменилось. Павел Николаевич с утра уехал с рабочей группой на участок готовить подключение к государственной линии высокого напряжения. Сегодня к начальнику приходили посетители с вопросами, которые только он мог решить.

Двое рабочих, из-за пьянки и драки попавших в милицию, были оштрафованы. Из милиции, как было принято в таких случаях, сообщили, что было бы желательно, чтобы они получили порицание общественности или начальства. Обычно этим занимались начальники участков, профорганизация или партбюро. Сейчас Тимофей Терентьевич пожелал сам поговорить с парнями.

Смущенные парни с кепками в руках остановились в дверях. Они были одного роста и, возможно, ровесники. Один пришел в новом опрятном ватнике, другой успел переодеться в черный выходной костюм.

— Проходите и садитесь, — добродушно пригласил начальник. Он был в хорошем настроении и не знал, как ему следует их порицать. — Садитесь сюда, по разные стороны стола, чтобы снова не завязалась драка.

— Не-е, мы больше не будем, — сказал парень в ватнике.

— Слово чести, — подтвердил другой.

— Расскажите, чего вы не поделили. Кто из вас начал драку?

Парни вопросительно взглянули друг на друга, затем один из них пробормотал:

— Сами удивляемся. Не можем вспомнить.

— Никакой причины у нас не было, — вторил другой, — просто выпили.

— Кто научил вас выпивать?

Тут пришлось задуматься. Ребята признались бы и в этом, если бы знали. Но они просто-напросто не помнили никого, кто бы их специально учил этому. На это требуется так мало уменья, что от учителя не было бы никакой пользы. Если бы самому Тимофею Терентьевичу задали такой вопрос, он тоже не смог бы ответить. Но раз начальник ждал, парням пришлось что-то говорить.

— Мы выпивали не часто.

— Мы никогда так много не пили, как в тот раз.

— Первый раз мы опьянели по-настоящему.

— Правда. Так мы опьянели впервой.

Диалог парней забавлял начальника, но ему пришлось принять серьезный вид, когда он стал их воспитывать:

— Если вы даже понемногу будете пить, это приведет к пьянству. Те, кто постоянно перед едой выпивает рюмку, со временем становятся алкоголиками.

— Мы постоянно не пьем.

— Но вы ведь оба хорошо говорите по-русски, — похвалил их начальник. — Почему же во время драки вы ругались по-карельски?

— Чтобы никто не понял.

— Нам ведь было стыдно.

Начальник снова едва улыбнулся, но тут же он вспомнил, ради чего вызвал к себе именно этих рабочих.

— Скажите-ка, кто вам посоветовал не поддаваться милиционерам, потому что мы подчиняемся только Москве?

— Не помню.

— Я тоже.

— Раньше вам приходилось слышать такие разговоры, что мы подчиняемся только Москве?

— Слышали.

— От кого?

— От вас, Тимофей Терентьевич.

— Еще от кого?

— Над этим все шутят.

— Говорят еще, что мы — карельские москвичи.

— Это не тема для шуток, — отечески просвещал начальник. — Нашей стройкой, как и всеми крупнейшими предприятиями, руководят прямо из Москвы. Помните об этом. К слову говоря, из какой вы деревни?

— Я из Лохиранты, — охотно ответил парень в черном костюме. — Я сын Хуотари Геттоева, который теперь счетоводом в Мянтувааре.

— А я из Марьяваары, — объяснил другой.

— Мы вместе учились в Лохиранте.

— Кто у вас был учителем?

— Импи Матвеевна Ундозерова.

— Она была хорошей учительницей? — заинтересовался Тимофей Терентьевич.

— Хорошей.

— Но очень строгой.

— С вами надо было обращаться намного строже, — сказал начальник отнюдь не строгим тоном.

Сын Хуотари попросил:

— Пожалуйста, не увольняйте нас с работы.

— Мы обещаем, что больше такого не допустим.

О подобной возможности начальник даже не подумал, но сейчас он решил использовать ее:

— Не знаю, не знаю, случай очень трудный. На этот раз не могу ничего обещать. Надо подумать. Но почему вы этого так боитесь? Работу можно найти и в другом месте.

— Видите ли, — начал сын Хуотари, — когда мы приехали сюда, мы ничего не умели. А сейчас мы трактористы.

— Здесь не так, как на лесопункте. Большая культура.

— Хорошо же вы пользуетесь большой культурой, — напомнил начальник. Голос его при этом был настолько ласков, что ребята снова воспрянули духом.

— Когда мы построим эту электростанцию, возьмите нас с собой туда, куда поедете снова начальником.

— Почему вы хотите именно со мной?

— Потому что вы так хорошо руководите.

— И вас любят.

Начальник снова помрачнел:

— Кто вам сказал, что предо мной можно подхалимничать? Откуда вам знать, как я руковожу? — чуть смягчился начальник.

— Все говорят.

— Кто именно?

— Например, Павел Николаевич, наш инженер.

— Честное слово, так о вас говорят.

— Иногда над вами шутят, но не зло.

Тимофей Терентьевич с ледяной проницательностью посмотрел на парней. Нет, ребята в самом деле не представляют, кажется, что такое подхалимаж. Если бы знали, они не говорили бы так открыто. Он сухо закончил:

— Хорошо. Я ничего не обещаю. Пока продолжайте работать. Но если не сдержите слова и опять начнете пьянствовать и драться, тогда пеняйте на себя. Можете идти.

После ухода парней начальник долго не впускал никого к себе. Он задумался. Наверное, ребята были искренни, говоря, что рабочие любят его. Да и как не любить его? Наверняка эти парни всем расскажут, как они были на беседе у начальника, как строго, но по-отечески начальник разговаривал с ними. Но ребята с таким же теплом говорили и об Архипове — «наш инженер». Твердое решение избавиться от Архипова, как только дела прояснятся, немного пошатнулось. Найди он любой предлог для увольнения Архипова, этот человек сумеет постоять за себя, и тогда авторитет начальника будет подорван.

На другой день Тимофею Терентьевичу позвонил первый секретарь райкома. На обычные вопросы о здоровье и прочем Тимофей Терентьевич что-то сухо промолвил и спросил, какое дело к нему было у секретаря райкома.

— Во вторник бюро райкома, — ответил Филипп Харитонович.

— Знаю. Сколько раз мне уже напоминали об этом.

— Я бы хотел обязательно до заседания бюро встретиться с вами, — голос секретаря райкома был мягок. — Поймите, это очень важно.

— Зачем?

— Нам надо найти общий язык. Это очень важно для нас обоих.

— Ах, вот как! Это то, о чем по вашему поручению говорил Архипов? Он уже поучал меня. Как школьника. Не утруждайтесь. Все равно неучем останусь.

Филипп Харитонович настаивал:

— Я прошу серьезно подумать об этом. В субботу вечером заеду к вам. Вас устраивает время?

— Почему именно в субботу?

Филипп Харитонович помолчал, но ответил:

— В субботу у меня семейный праздник — свадьба племянницы в Мянтувааре. По пути я остановился бы у вас ненадолго. Идет?

— Не могу еще сказать. У вас свадьба, а у меня — работа на уме. Там видно будет. Всего хорошего.

Тимофей Терентьевич прервал разговор и повесил трубку. Его вдруг осенило: ведь Импи говорила по телефону те же слова: «очень серьезное дело». Неужели Импи тоже?..

Он позвонил к Мянтуваару в среднюю школу и попросил к телефону учительницу Ундозерову Импи Матвеевну. Пришлось подождать, пока ее вызовут с урока.

— Я слушаю, Тимофей Терентьевич.

— Добрый день, Импи! Скажи, пожалуйста, ты хотела вчера поговорить со мной по поручению секретаря райкома?

— Да-да, — ответила Импи с облегчением.

— Понятно. Спасибо.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Все ясно. Спасибо. Всего хорошего.

Теперь все прояснилось. Его действительно считают школьником, которого надо воспитывать общими усилиями. Он выругался про себя: втягивать в это дело даже Импи — это уже черт знает что.

Начальник злорадно усмехнулся: «В субботу. Хорошо. Я помогу им сыграть свадьбу».