Импи быстро поднялась по ступенькам райкома и в приемной посмотрела на часы: она явилась за пять минут до назначенного срока. На стульях сидели люди, пришедшие по тому же делу. Импи привела в порядок прическу и тоже села. Народ прибывал. Маленькая вешалка в углу едва вмещала зимнюю одежду.

Было морозное утро. Тучи заволокли небо. В комнате горел свет, от двух печек исходило тепло, но от пола дуло: под приемной располагался главный вход и холодный коридор. Импи разглядывала таблички на дверях. Наверху самой большой двустворчатой двери, обитой клеенкой, висела табличка с именем Кюнтиева Ф. X. Импи улыбнулась, вспомнив, как этот Кюнтиев Ф. X. ходил по деревне в штанах из мешковины и босиком. Он улыбался Импи заговорщицки, мол, знаем кое-что, да не скажем никому. По мнению Хилиппы, тайна заключалась в том, что его старший брат Максим неравнодушен к Импи, хотя об этом уже знала вся деревня. А теперь в приемной тогдашнего мальчишки Импи ожидала очереди на обмен партийного билета.

В приемной сидел также Яков Львович. Он говорил, кивая головой в сторону кабинета первого секретаря райкома:

— Вот человек, продвинувшийся вперед благодаря своим способностям и трудолюбию. Мы с ним земляки. Это в нашей деревне выросли такие люди, как Филипп Харитонович... Когда я вернулся с фронта, раны еще болели, особенно перед дождем. Но нам некогда было отдыхать. В лес и — в мастера. Не хватало способных людей, понимаете?

Девушка, сидевшая в приемной на кипе старых газет, положенных на стул, чтобы легче было печатать на машинке, прервала работу и с любопытством прислушалась. Говорили о первом секретаре райкома. Но когда рассказчик перешел на собственную персону, она снова застучала на машинке. Яакко продолжал:

— Тогда Филипп Харитонович, или Хилиппя, как его по-карельски звали, был еще молодым парнишкой. Я пожалел его и взял на работу, хотя лет ему не хватало...

— Значит, вы нарушили закон? — спросил кто-то из ожидавших.

— В том-то и дело! — Яакко обрадовался, что его слушали. Девушка снова прекратила печатать. — Мне так стало его жаль, что посмотрел сквозь пальцы на его годы. Мы же из одной деревни. Работал он хорошо, тихим был, все свободное время читал. Я чувствовал, что этот парень далеко пойдет. Старался посылать его на более легкие работы, чтобы у него оставалось время и силы читать...

Двери кабинета первого секретаря райкома открылись, и оттуда повалил народ. Некоторые держали красные книжечки в руках, разглядывая их, и старались вложить в старые обложки.

В кабинет пригласили следующую группу. На часах было две минуты одиннадцатого.

— Рассаживайтесь, пожалуйста. — Первый секретарь райкома с каждым поздоровался за руку, улыбаясь по-товарищески и деловито.

Когда все уселись, он, проходя к своему столу, приостановился около Импи и вполголоса спросил:

— Как там моя мама?

— Очень хорошо.

Импи не ожидала от него столь интимного вопроса в такой момент. Она покраснела, но никто этого не заметил. Филипп Харитонович сел на свое место, полистал список тех, кому сегодня предстояло обменять партийный билет, и вопросительно посмотрел на Якова Львовича. Тот в ответ понимающе кивнул с таким видом, что, мол, он объяснит, почему пришел.

Филипп Харитонович встал и начал говорить в деловом тоне, хотя по содержанию его слов был бы уместен и более торжественный:

— Как вы уже знаете, согласно постановлению ЦК КПСС, мы производим обмен партийных билетов. Это знаменательное событие в истории нашей партии и в жизни каждого коммуниста. Новый партбилет украшает портрет основателя нашей партии Владимира Ильича Ленина. Это значит, что каждый коммунист должен носить новый партбилет с честью, к этому его обязывает принадлежность к ленинской партии. Перейдем теперь к обмену. Товарищ Архипов.

Рядом с Импи поднялся стройный моложавый мужчина, на пиджаке которого виднелось два ряда орденских планок, в том числе орденов Красной Звезды и Отечественной войны. Первый секретарь райкома раскрыл новый билет Архипова и прочитал:

— Родился в 1917 году, принят в партию в 1942-м. Это хорошие даты. Ровесник революции вступил в партию в трудный год.

Яакко поднял руку:

— Филипп Харитонович, я хотел бы задать вопрос.

— Не совсем понимаю. Кого и о чем вы хотите спросить? Обмен партийных билетов — это не какое-нибудь обсуждение и не чистка.

— Видите ли, мы с Архиповым служили в одном полку...

— Это интересно, только... Это не относится к делу. — Филипп Харитонович уже досадовал.

— Наоборот, — упорно продолжал Яакко. — Я служил в комендантском взводе, точнее говоря, в охране штаба, по хозяйственным и другим заданиям...

— Сейчас вопрос об Архипове, а не о вас.

— Я и говорю об Архипове, — не отступал Яакко. — Когда вы, товарищ Архипов, успели вступить в партию? Обычно мы в комендантском взводе узнавали о таких вещах. Об этом я только и хотел спросить.

Он сел. Все недоуменно молчали, секретарь райкома был крайне удивлен. О чем здесь речь?

Один Архипов сохранил полное спокойствие. Он ответил медленно, почти дружеским тоном, глядя прямо в глаза Яакко:

— Вопрос совершенно уместный, раз вы действительно об этом не знаете, хотя мы служили в одном полку, вы — при штабе, а я — в разведвзводе. Наши землянки обычно находились рядом, когда мы, разведчики, имели возможность отдохнуть. Я не забыл того дня, когда меня принимали в партию. Прошу и вас вспомнить, это поможет прояснить вопрос. Меня приняли в члены партии 18 февраля 1942 года. Вы об этом не знали, так как в это время были арестованы и должны были предстать перед военным судом. Я не вдаюсь в причины, вам они известны лучше...

— А все-таки? — спросил кто-то.

Архипов махнул рукой и ответил:

— Говорили, что он стоял на посту, когда внезапно появилась вражеская разведка. Он растерялся и забыл дать предупредительный выстрел, а вместо этого бежал в тыл. Налет врага был отбит, а он, Яков Львович, вернулся в полк. Больше ничего особенного, кажется.

— Я протестую, я протестую! — возбужденно выкрикнул Яакко, поднимаясь с места.

Филипп Харитонович потребовал тишины.

— Слово имеет товарищ Архипов. Пожалуйста.

— Я почти все уже сказал. До вступления в члены был кандидатом в члены партии три месяца.

— Будьте добры, объясните и это. Здесь, кроме меня, мало кто знает.

— Это было то время, — смущенно начал объяснять Архипов. — Имелось постановление ЦК партии, согласно которому отличившиеся в боях могли быть приняты в члены партии после трехмесячного кандидатского стажа. У нас, разведчиков, всегда имелась такая возможность, ничего особенного в этом нет.

— Все ясно? — спросил секретарь райкома у присутствующих.

— Но я протестую! — возразил Яакко.

— Против чего вы еще протестуете?

— Я протестую против клеветы, — настойчивым тоном начал Яакко, но, убедившись, что его не прерывают, сбавил нажим. — Дело было так. Это очень сложная история. Одним словом, военный суд освободил меня, потом я получил назначение в другую часть, на передовую.

Архипов кивнул. Так оно и было. На фронте всякое случалось. Оказавшихся во власти минутного страха прощали, и им предоставляли возможность исправить свою слабость на передовой.

Под конец Яакко объявил:

— Я тоже получил партбилет на фронте, а это значит, что проверку прошел. Я получил партбилет осенью 1944 года. Кандидатом был год, как полагалось.

Филипп Харитонович протянул руку Архипову:

— Поздравляю и желаю вам и впредь так же быть достойным этого партийного билета.

— Спасибо.

Архипов сел, чтобы подождать остальных, как было принято. Филипп Харитонович сказал, словно сам был в чем-то виновен:

— Инцидент не входил в программу, но хорошо, что и с этим вопросом теперь все ясно.

Секретарь райкома взял список, чтобы назвать следующую фамилию. Затем снова повернулся к Яакко:

— Я хочу спросить, почему вы пришли сюда? Вашей фамилии в списке нет. Кто вам сказал, что надо прийти сегодня?

— Я сам пришел. Я уже вам писал, что моя очередь на обмен билета, наверно, уже подошла. Что я, хуже других?

— Мы производим обмен по плану...

— А почему меня запланировали в конец?

— Я просил бы не перебивать. Вы устроили уже один инцидент и сейчас пытаетесь навязать нам другой. Мы получили ваше письмо. Вы написали, чтобы в связи с выходом на пенсию вам обменяли партбилет вне очереди. Вы уходите на пенсию с работы, но не из партии. И наконец, самое главное, что касается вас. Мы стремимся к такому порядку: обмениваем партийный билет тогда, когда учетная карточка чиста от выговоров. Разве, с вашей точки зрения, это не лучше? У вас два еще не снятых выговора.

Яакко встал и, направляясь к дверям, бросил:

— Так я и думал, что вы не можете забыть личную злобу.

Он едва не хлопнул дверью изо всей силы, но в последний момент сумел сдержаться. Не годится хлопать дверьми в райкоме партии.

— Надеюсь, нам наконец-то дадут нормально работать, — произнес секретарь райкома и заглянул в список. — Следующая Ундозерова Импи Матвеевна, год рождения... Или не будем его называть?

Всех развеселила деликатность секретаря.

— Можно назвать, — засмеялась вместе со всеми Импи. — Родилась в 1923 году.

Филипп Харитонович протянул Импи членский билет и поздравил, крепко пожав руку. Затем вызвал следующего.

Импи села на место и начала перелистывать новый партийный билет. В нем было двадцать страниц для отметок об уплате членских взносов. Год и страница. Значит, через двадцать лет она снова обменяет партбилет, если будет еще жива.

Вспомнилось время, когда она впервые получила партийный билет. Импи тогда только что вернулась из эвакуации и начала работать учительницей в этой деревне, которая теперь стала райцентром. Здесь решили организовать поездку в воинскую часть. Приготовили программу из имевшихся возможностей: песни, танцы, декламирование стихов. Импи вызвалась рассказать о жизни тыла во время войны. У нее были свои впечатления об одном совхозе Новосибирской области, где работали, не считая часов. Все для фронта, все для победы. По карточкам получали скудные нормы продуктов, но даже из них ухитрялись экономить на посылки фронтовикам, отвозить которые снаряжали делегации. Импи тоже однажды попала в такую делегацию. Везли копченое мясо, табак-самосад, теплые рукавицы — все, что должно было обрадовать фронтовиков. Они с подарками прибыли в одну из воинских частей Карельского фронта, которая была на отдыхе. Их приняли тепло. В большой землянке устроили пирушку. Голодные гости не прочь были поесть. В тот вечер они, наверное, съели больше, чем привезли, но намерения все же у них были благие.

Когда Импи уже в мирные дни рассказывала об этих временах, однажды среди слушателей оказался представитель райкома. Он похвалил ее рассказ и спросил, це смогла бы она стать постоянным пропагандистом. Он удивился, узнав, что Импи беспартийная. Почему она не в партии? Почему?

Тогда Импи впервые задумалась, готова ли она вступить в партию.

Когда все из этой группы получили новые членские билеты и их всех еще раз поздравили и пожелали успехов в труде, секретарь райкома попросил Архипова и Импи остаться. Филипп Харитонович обратился к Архипову:

— Садитесь, пожалуйста. И Импи Матвеевна, хотя тебя я долго не задержу. Так. Сколько времени вы, Павел Николаевич, живете в Карелии?

— С 1941 года. Прибыл сюда солдатом из Ярославской области. Отсюда можно отнять пять лет учебы в Ленинграде. Потом вернулся в Карелию.

— Я считал вас намного моложе. Вы, видимо, занимаетесь спортом?

— Меньше, чем прежде.

— Наверное, и не выпиваете?

— Почему? На фронте привык принимать нормированные порции. А после войны хотя бы по столько, чтобы не забыть вкуса, — ответил Павел Николаевич с улыбкой. Его удивило, почему секретарь райкома задает такие вопросы.

— Как думаешь, Импи Матвеевна, можем мы считать Павла Николаевича карелом или хотя бы коренным жителем Карелии? — спросил Филипп Харитонович. — Одну минутку, Павел Николаевич. — И снова к Импи: — Таня возвращается с работы после шести, дети немного раньше. Я попытаюсь попасть домой в седьмом часу. Переночуешь у нас, договорились?

— Завтра в двенадцать я должна быть на уроке.

— Поедешь утром восьмичасовым автобусом.

Импи кивнула и вышла. Филипп Харитонович задумался, потом спросил у Архипова:

— М-да... Вы виделись со Скворцовым, с тем москвичом?

— Виделся. Он приглашал меня к себе. Ничего более нового я ему не мог сказать, кроме того, о чем говорил раньше.

— А Тимофей Терентьевич? Как он относится к этому?

— Ничего не говорит. Только о текущих производственных делах.

— Понимаю. Он такой человек. С крепким характером и излишне самоуверенный.

— Но как знаток дела и руководитель он способный. Он сделал много хорошего.

— Если бы не было финансовых нарушений, то обо всем остальном было бы легче разговаривать.

— Но нельзя же его обвинить в финансовых злоупотреблениях ради самого себя, — убеждал Архипов.

— Это верно. А незаконные приписки к отчетам? Иначе это не назовешь, как преступление.

Павел Николаевич и сам это понимал, но посмотрел на первого секретаря райкома со страхом. И осторожно поинтересовался:

— Могу ли спросить? На бюро вы будете ставить этот вопрос как отчет о деятельности или как персональное дело?

Вопрос был мучительным для Филиппа Харитоновича. Он долго думал над ним.

— Это неизбежно. Но я, во всяком случае, не хотел бы этого.

— Неужели нельзя никак избежать?

— Едва ли мы сможем, но... смягчить можно было бы.

— Как?

— Только он сам в состоянии смягчить остроту вопроса.

— Но как? — повторил Архипов.

— Как надлежит коммунисту в подобном случае. Он должен сам это понимать не хуже нас.

— Признаться, как обстоят дела, так?

Филипп Харитонович прикусил губу.

— Не знаю, какое другое слово подошло бы к этому. Пришел бы в райком и рассказал все, как есть... У вас, Павел Николаевич, есть авторитет на стройке...

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы вы попытались поговорить с ним, объяснить...

— Вам известно его отношение ко мне.

— Это такое дело, в котором коммунисту надо быть выше личных взаимоотношений.

— Не знаю, удастся ли мне это. Сильно сомневаюсь.

Филипп Харитонович сам сомневался. «Ладно, придется мне попытаться поговорить с ним по душам», — решил он и сразу почувствовал облегчение, как будто все уже встало на свои места.

Он спросил о другом:

— Что это Яков Львович обрушился на вас?

— Вы должны знать его лучше, — Павел Николаевич пожал плечами. — Я отстранил его от работы. Не знаю, о чем они там с начальником договорились. Может быть, о том же, о чем и с Ларионовым.

— А что с Ларионовым?

— Ему нашли какую-то ставку и оформили приказом.

— И работает?

— Оратором. Языком мелет. Наверное, и сам не знает, по какой ставке зарплату получает.

— А ведь человека надо спасти. Я имею в виду Тимофея Терентьевича.

— Надо, товарищ первый секретарь.

Не договорившись ни до чего конкретного, они распрощались, и Архипов ушел.

Филипп Харитонович сел за свой стол, открыл папку с очередными неотложными делами, но сосредоточиться не смог. «Товарищ первый секретарь», — сказал Павел Николаевич. Раньше он величал по имени и отчеству.

У Импи в райцентре нашлось столько дел, что она забыла пообедать. Это было у нее в порядке вещей. Она вспоминала о еде, только почувствовав голод. Сходив в районо, в книжный магазин и еще во много других учреждений, Импи вдруг отметила две совершенно различные вещи. Времени было уже больше шести, и, во-вторых, — как выросло это село за последнее время. Правда, величину села она определяла только по количеству электроосвещения. На безоблачном небе долгих зимних ночей не светила луна. Только яркие звезды мерцали. В учреждениях, куда Импи заходила, было очень тепло, как по этому времени года и полагалось. Тем холоднее казалось на улице. Морозный воздух бодрил и заставлял спешить.

Хотелось снова посмотреть на новый партбилет. Там, в райкоме, было неудобно долго любоваться им. Не первый членский билет у Импи. Но этот был новый, с торжественно простым портретом Ленина на обложке. Импи было неприятно смотреть в райкоме на одного незнакомого мужчину, который взял у секретаря райкома новый членский билет, не поблагодарив за поздравление, и сунул его в карман, даже не взглянув, словно получил зарплату.

Вскоре Импи припомнилось совсем другое: что бы подарить детям Хилиппы и Тани? В какой магазин надо еще сходить?

Промтоварный и продуктовый магазины размещались в одном здании, только имели отдельные входы. Новый год был уже отпразднован, а на витрине еще красовались елочные игрушки. Ей понравилась Снегурочка, над большими синими глазами которой были наведены такие натуральные серебристые полоски инея, что Импи потрогала их пальцем, не растают ли от тепла. Кукла закрывала глаза, если ее наклоняли. Маленькую белую шубку можно было снять и под ней увидеть сарафан с блузкой. Так что Снегурочка вполне подходила и к лету. Импи купила сразу две: детям Хилиппы и себе. В продуктовом магазине она купила торт и конфеты.

Выйди из магазина она направилась в кратчайшим путем к дому Хилиппы, но, не успев отойти далеко, услышала, что ее зовут. Полная женщина догнала ее и начала сразу же упрекать:

— Ну ты и загордилась, не хочешь даже поздороваться.

— Варвара Степановна! Где бы я успела поздороваться?

— В магазине. Я только отошла от кассы, когда ты выскользнула за дверь.

— Да что ты? Я не заметила.

— Была и я когда-то молода, да не так горда. И нас, старых людей, надо замечать и помнить.

— Нашла молодую. И какая ты старая?

— Зайди ко мне. Учителям не подобает браниться на улице.

— Я как раз собиралась зайти к тебе, — соврала Импи, — только...

— Рассказывай, — засмеялась Варвара Степановна. — Собиралась зайти, а сама шла, задрав нос, мимо моего дома и даже не взглянула на него.

Пришлось вернуться. Пройдя метров двадцать, они вошли во двор маленького одноэтажного, обшитого досками дома с двумя входами. Один из них вел в квартиру Варвары Степановны. Квартира состояла из одной комнаты, кухни и маленькой кладовки. Было уютно и чисто, все предметы стояли на своих местах, словно хозяйка заранее знала о приходе желанного гостя. Так было всегда у Варвары Степановны. Еще тогда, когда она работала учительницей географии, ее знали как аккуратного и точного человека. Когда она с урока входила в учительскую, она не отвечала ни на чьи реплики, даже директора школы, прежде чем не укладывала на место классный журнал и карту. Она не бросала их куда попало, а только на отведенные им места.

Пока Импи снимала пальто, хозяйка разложила покупки в кладовке и в кухне. Затем она вернулась в прихожую и перевесила пальто Импи на ту вешалку, где должна висеть верхняя одежда, выровняла линию сапожек, чтобы один не выступал дальше другого ни на сантиметр.

— Кофе или чай будем пить? — спросила она. — И то и другое будет готово тотчас, потому что вода уже кипит.

— Я только что поела.

— Разве ты не помнишь, что меня никто не может обмануть? Я различаю вранье по голосу и по глазам. Почему бы ты только что поела, когда уже вечер и направлялась ты в гости к Филиппу Харитоновичу?

— Откуда тебе это известно?

— А к кому другому ты могла идти в том направлении, если не к нему?

Импи осталось лишь рассмеяться. И в этом была она, Варвара Степановна. У нее была необъяснимая способность угадывать, кто врет, а кто говорит правду. К этому привыкли даже ученики. Если у них уроки были не выучены, им приходилось сознаваться. Никто не отваживался выйти к карте в надежде на везение.

— Секретарь райкома может и подождать, — заявила Варвара Степановна, угадав и то, что Импи приглашена именно к этому часу. — Скажешь ему прямо, что я вернула тебя с пути обратно. Чтобы попасть к Филиппу Харитоновичу, тоже приходится ждать.

Импи принялась помогать накрывать на стол, но со смехом вынуждена была отказаться от этого, ибо сахарницу поставила слишком близко к масленке. И ваза с пирожными очутилась не на своем месте.

— Удалось ли тебе в Финляндии повидать школы? — спросила хозяйка, когда они сели за стол.

— Я ведь не успела еще сказать тебе, что ездила туда.

— Об этом сообщили по радио. Веришь?

— Не верю.

— И не верь, когда врут. От других я это слышала.

Варвара Степановна умела так слушать, что с нею становился разговорчивым даже молчаливый человек. Импи не относилась к самым молчаливым. Рассказ Импи о школах Тампере действительно заинтересовал хозяйку. Импи похвалила архитектуру финских школ, которые видела не только в Тампере. Ей также понравилась обстановка, в которой происходило обучение труду, и то, что уже на уровне народной школы[11] дети получают основы некоторых профессий, например шофера или тракториста. Хорошо поставлено также обучение домоводству. Девочкам надо уметь делать по дому все, научиться уходу за детьми, содержанию в порядке вещей, кулинарии, на которую там обращают особенное внимание, культуре сервировки стола и так далее.

— Девочки должны уметь накрывать стол почти так же хорошо, как ты, — добавила Импи смеясь.

— Это-то относится к первым навыкам культуры, — ответила Варвара Степановна, не приняв слов Импи за комплимент. — Что касается обучения труду, то этого и нам надо добиться.

— И добились уже в городах. Я тоже рассказывала о городских школах у нас. В деревенских, какие нам показали, мы не видели мастерских для трудового воспитания.

— На уроки туристов, конечно, не пустили?

— Мне предложили послушать урок финского языка. Там несколько иная методика, чем у нас. Пока не могу сказать, лучше она или хуже.

— А как поживает твоя дочка в Петрозаводске? — спросила Варвара Степановна.

— Я посоветовала ей поступить на финно-угорское отделение, она не послушалась. Пошла на физико-математический факультет. Ей лучше знать. У нее вся жизнь впереди. Знаешь ли, у меня сегодня особенный день.

— Во всяком случае, не день рождения. Что же случилось?

— Я получила вот это, — Импи достала из сумочки новый партбилет, но не сразу дала Варваре Степановне, а сначала рассмотрела его сама. Когда она показала ей, хозяйка достала свой.

— Смотри, какие одинаковые.

— Да, одинаковые, — немного подумав, подчеркнуто сказала Импи.

Варвара Степановна более четырех лет была уже на пенсии. Но регулярно ходила на учительские собрания и взяла на свою ответственность работу с родителями, принимала участие и в работе Общества по охране памятников.

— Родителей, скажу я тебе, воспитывать намного труднее, чем детей. Иногда с ними просто теряешься. Некоторые не понимают простейших вещей. И что хуже всего, их нельзя заставить слушаться. Им нельзя задать домашних уроков, их нельзя вызвать, чтобы поругать и пристыдить перед лицом класса или собрания. А иногда хотелось бы. Кое-кому сказала об этом прямо.

— И как они отвечают?

— Как? Только посмеиваются. Один механик, сын которого самый большой лентяй в школе, со смехом спросил, что бы я сделала ему, отцу, если бы у меня было право вызвать его к карте и поставить перед всем классом? Показала бы я ему какую-нибудь новую, неизвестную часть света?

— А ты?

— Ответила, что новой части света не показала бы, но наверняка показала бы, где раки зимуют. Короче говоря, приструнила бы отца, чтобы держал сына в узде... Слушай, Импи, тебя что-то тревожит. Скажи.

— Меня ждут.

— И не пытайся обмануть старую лису. Вижу по твоим глазам. Скажи, что у тебя на сердце.

— Ну хорошо, Варвара Степановна, в каком концлагере ты была во время войны?

— Эх ты, Импи! Хорошо, что ты учительница. Дипломата из тебя не получилось бы, как ни старайся. В каком лагере я была, я уже рассказывала, и у тебя память хорошая. Ты хочешь спросить о чем-то другом.

— Ни за что не угадаешь, о чем.

— Попробую. Ты была в Финляндии. Ты видела бывшего коменданта нашего лагеря. Ты была у него в гостях. Правильно угадала?

— Теперь я ничего не понимаю. Не могла же ты послать сыщиков за мной.

— Нет, конечно. Ты сама это рассказала.

— Ни слова об этом я еще не говорила.

— Говорила. Тут всего лишь маленькая арифметическая задачка на сложение, больше ничего. Вместо чисел только надо сложить кое-что... Комендант лагеря был родом из Лохиранты, Унтамо, бывший Ундозеров. Ты ездила к родственникам, это ты сказала, уезжая туда.

— Подожди, но откуда ты знала, кто этот родственник. Ундозеровых в Лохиранте было много.

— Ты сама только что сказала.

— Я снова ничего не понимаю.

— Ты сказала это своим вопросом, в каком лагере я была, хотя помнишь и без этого. Ты сказала это глазами, интонацией, выражением лица. Я произвела сложение: Лохиранта, твоя фамилия, которую родственник изменил на Унтамо, прибавила к этому твой вопрос и выражение лица.

— Вот это да! Больше мне нечего сказать.

— Но я могу кое-что добавить.

— Что ты к этому можешь добавить?

— То, что этого лейтенанта Унтамо я больше не хочу знать. И то, что ты после этого тоже не захочешь встретиться с ним.

— Боже мой, мне просто страшно, как ты можешь видеть человека насквозь.

— Подожди-ка. Что же в сумме получилось из нашего сложения после добавлений? То, что раз мы обе уже не хотим его видеть, то мы не хотим и говорить о нем.

— Но ведь у тебя в память о лагере остались...

— Шрамы? Они уже незаметны. Только отсюда я не могла их стереть и, вероятно, никогда не смогу, — Варвара Степановна показала на свою голову и на сердце. — Человеческая память так упряма. Теперь я хотела бы спросить у тебя...

— Спрашивай.

— Это твое личное дело, и ты можешь ответить, что оно меня не касается. Старые люди иногда становятся любопытными. Я о том, встречала ли ты в последнее время Тимофея Терентьевича или слышала ли что-нибудь о нем?

Импи покраснела и недовольным тоном отрезала:

— Нет. И не слышала. О нем тоже не будем говорить.

— Извини меня... Я просто спросила, потому что одна знакомая учительница из Утуёки рассказала, что туда частенько стали наведываться ревизоры...

— Меня интересуют только школьные инспектора, и те, что приезжают в Мянтуваару.

— Хорошо, больше о нем ни слова.

Старая учительница так внимательно посмотрела на Импи, что та опустила глаза, не выдержав ее взгляда. Она покраснела, затем попыталась переменить тему разговора:

— Варвара Степановна, звучит сентиментально, но это правда... Мы когда-то работали в одной школе, но я вспоминаю тебя всегда как послушная ученица — хорошую, строгую учительницу. Прямо хочется поблагодарить тебя.

— Ну-ну, поплачь еще тут.

— Похоже, и ты прослезилась, — усмехнулась сквозь слезы Импи. Затем вытерла глаза. — Не хочется уходить.

— И я бы не отпустила тебя, но раз тебя там ждут, тебе пора уже идти. Такой уж я педант.

Импи открыла сумку и достала оттуда Снегурочку.

— Купила такой сувенирчик тебе, хотя Новый год уже прошел. Бери, бери, у меня есть еще другая.

— Ой, какая прелесть! — Варвара Степановна залюбовалась куклой. — Как мило ты сделала, подарив ее мне. И так красиво сумела слукавить.

— Опять?

— Конечно, опять. Ты купила одну Снегурочку детям Филиппа Харитоновича, а другую себе. Так ведь?

Импи только утвердительно засмеялась, и Варвара Степановна продолжала:

— Но я верю тому, что сейчас ты подарила куклу мне от всего сердца, что я тоже читаю в твоем лице. За это большое спасибо.

Варвара Степановна в порыве нежности обняла Импи, что она делала нечасто. Она поставила Снегурочку на комод, на самую середину, говоря:

— Сама решай, кто останется без Снегурочки: дети Филиппа Харитоновича или ты сама.

Прощаясь с Импи, она напомнила ей:

— Помни хотя бы одно. Когда попадешь в эти края, то не проходи, задрав нос, мимо окна старой женщины, а зайди поздороваться с ней. Не обращай внимания на мое ворчание и на поучительный тон. Это у меня в крови. Старые люди все такие.

Семья Хилиппы была в сборе, а хозяин успел переодеться в домашнее, когда пришла Импи.

— Мы уже забеспокоились, куда ты пропала, — проговорил Хилиппя, помогая Импи снять пальто. — Прошу прямо к столу.

— Меня уже угощали.

— Не сочиняй.

— Ну не чудо ли? То же самое я сейчас сказала Варваре Степановне, и она не поверила, как я ни уверяла ее. И здесь когда говорю правду, опять не верят.

— Говори что хочешь, но за стол надо сесть, — распорядилась хозяйка. — Надо же и нам поесть, мы все тебя ждали.

— Я догадался, что ты там задержалась, — уныло сказал Хилиппя, садясь за стол. — Наверное, она успела выложить все, что имеет против меня?

— Против тебя? — удивилась Импи. — Ни слова. Вернее, только одно, что первый секретарь райкома может и подождать гостя, как приходится другим ждать у него в приемной.

— Случается и такое, ничего с этим не могу поделать. Но есть у нее против меня и другое.

— Что именно, если не секрет?

— У нее было холодно?

— Не-ет, печка была недавно истоплена.

— На моей совести лежит ее квартирный вопрос. Я в такие дела вмешиваюсь только в крайних случаях, но ей я обещал помочь. Куда это годится, чтобы старая, заслуженная учительница жила в деревянном доме, в котором тепло, только пока печка топится. И даже нет водопровода.

— Она ни словом не пожаловалась.

— Она и мне сама не пожаловалась, люди говорили. Сама она ко мне приходит по другим вопросам. Если бы я попытался выполнить все ее требования, то райком не успевал бы делать ничего другого, кроме как заботиться о школах и домашних условиях учеников.

— Варвара Степановна права, — заметила Таня.

— Слышишь? — засмеялся Хилиппя. — Варвара Степановна нападает на меня уже с помощью жены. Если бы позволяли правила воспитания, она мобилизовала бы и детей в помощь себе.

Дети не прислушивались к разговору взрослых. Они поужинали раньше и теперь в другой комнате смотрели телевизор. Когда был выпит чай и вынесена посуда, хозяйка приготовилась услышать рассказ Импи о поездке в Финляндию. Но Хилиппя начал разговор совсем о другом, и она ушла к детям и к телевизору.

— Деловой человек этот Архипов, — начал Хилиппя. — Ты давно знакома с ним?

— Не знакома, только вижу иногда. Знаю, что он инженер из Утуёки. А что?

— Не дает мне покоя положение на стройке.

— Боюсь, что я не смогу тебе в этом ничем помочь... Импи смешалась. Видимо, вопреки ее словам, интерес у нее пробудился. Хилиппя почувствовал, что может продолжать:

— За все, что там происходит, ответственность ложится, — Хилиппя не назвал имени, — конечно же на начальника строительства.

— Почему ты говоришь об этом мне? — произнесла Импи с деланным зевком.

— Говорю как коммунистке.

— Брось. Говори тем коммунистам, которые понимают в этом деле.

Но Импи не умела играть. Хилиппя улыбнулся и продолжал:

— Начальник стройки опытный работник и хороший специалист, но возраст берет свое. Он стал недоверчивым. Думает, что кто-то хочет занять его место, и тогда он уже не будет незаменим...

— Незаменимых людей нет, — лениво проговорила Импи общими словами.

— Он сам это знает и боится. Он назначает на ответственные посты людей без достаточного специального образования, таких, которые способны только исполнять и поддерживать его во всем, но не помышляют сесть на его стул. Такое тепленькое место получил и Ларионов из Мянтуваары. А толковых людей поставил на канцелярскую работу, с которой легко справится честный работник со средним образованием.

— Не ценишь ты среднего образования.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ты спрашивал об Архипове. Это его там отстранили?

— Импи, я хочу говорить о более серьезных вещах... Речь не об Архипове. Он один из тех, кого нельзя отстранить. Он на своем месте и не мечтает о кресле начальника. Он озабочен как коммунист. Дело зашло так далеко, что в отчетах главку дают неверные сведения. Выплачивают премии за невыполненные работы, за достижение недостигнутых целей. Об этих вещах, разумеется, пока не надо распространяться...

— Тогда не распространяйся.

— Тебе я все-таки хочу рассказать... Послушай, будь добра. Он такой человек, я имею в виду Тимофея Терентьевича, которого надо предостеречь от неприятностей, пока не поздно. Или хотя бы уменьшить эти неприятности. Фронтовик. Сделал очень много хорошего. И сможет еще сделать. Я верю в это. Таким людям надо помогать.

— Как?

— Делу помочь может сам Тимофей Терентьевич. Надо, чтобы он понял. Мужественный человек должен уметь подавлять свою гордость и быть честным. Честно рассказать перед партией, как обстоят дела, и вместе найти выход из создавшегося положения.

— Чего ты от меня хочешь? — грозно, но с беспокойством спросила Импи.

Хилиппя проявил осторожность:

— Архипов не верит в свою возможность повлиять на начальника. У них такие натянутые отношения.

От Импи не ускользнуло его ударение на словах «у них». Она ответила:

— Кажется, с меня хватит. Я думала, у тебя будет ко мне другой разговор. А может, я успею еще сегодня в Мянтуваару?

— Во всяком случае, не на автобусе.

— Твою служебную машину не попрошу.

— Поедешь завтра. Перейдем в таком случае к более легким вопросам. Как дела у вас в школе? Что там нового?

— Жаль, что в райкоме относят школьные проблемы к более легким вопросам.

— Уже по этим словам можно понять, что ты сегодня вечером была у Варвары Степановны.

— Ой, как я хотела бы обладать твердостью Варвары Степановны!

Вошла хозяйка и стала тут же накрывать на стол для очередного чаепития.

— Ты когда-нибудь слышал о моем дяде? — спросила Импи за чаем.

Хилиппя вспомнил:

— О твоем дяде? Что-то рассказывала мама. Твой дядя уехал в Финляндию очень давно, так ведь?

— Задолго до моего рождения. Я виделась там с ним.

— Наверное, очень стар?

— Очень стар. Но знаете, что он делал во время войны? Он был начальником концлагеря. Того лагеря, в котором находилась Варвара Степановна.

— Вот как.

Импи удивляло, почти обижало то безразличие, с каким Хилиппя произнес это и следующее:

— Надо же им было и туда кого-то найти.

— Но почему нашли именно его?

— Видишь ли, у воюющих стран такой обычай, что они не советуются друг с другом по таким вопросам.

Улыбался один Хилиппя. Затем он согнал улыбку с лица и спросил:

— По какому праву ты взваливаешь на себя моральную ответственность за человека, которого до этого даже не встречала?

— Разве я взваливаю? Но он тоже Ундозеров. Или был им. Теперь он Унтамо. Нашел же фамилию! Унтамо в «Калевале» — рабовладелец, он сжигает дома и убивает родственников. А этот Унтамо сейчас старик. Сидит в комнате, обставленной современной мебелью, смотрит телевизор и рассуждает о карельском духе.

— Он же родом отсюда, из Карелии.

— Но ты знаешь, что такое карельское начало или дух, по его мнению? Это значит, что жизнь должна остановиться у нас на месте, тогда как везде она развивается и изменяется. Он посоветовал мне познакомиться с его библиотекой. Познакомилась. Его карельский дух — это далекое прошлое, которое, по его мнению, надо вернуть. И если бы он хотел изменений у нас, то только в том понимании, в каком оттуда несколько раз пытались нам навязать. Над ним смеются даже в его семье.

Импи показалось, что Хилиппя слушал как-то рассеянно, возможно озабоченный другими делами. Но нет, он слушал внимательно. Он вопросительно посмотрел на Импи, хотя в голосе не слышалось вопроса:

— Значит, смеются. Во всем этом смысла не более, чем в бреде престарелого человека. Со сменой поколений меняются и представления.

— Он начал тебя экзаменовать, — засмеялась Таня.

Импи улыбалась: «Следовательно, Хилиппя хотел удостовериться, действительно ли я так думаю».

— Подобные мысли гнездятся в голове не только одного престарелого человека. Не стоило бы издавать литературу такого направления для нескольких стариков. Если в одной семье посмеются над таким бредом, в другой могут отнестись к нему серьезно.

— У меня там спросили, есть ли у нас хотя бы чувство национального самосознания...

— А есть ли оно у нас или нет? — Хилиппя улыбался. — Если есть, то какое оно?

— Ты шутишь?

— Хочу знать твое мнение. Я родился позже, в другое время. Разве не так, что национальный вопрос можно рассматривать лишь на фоне исторического развития, в связи с социальными и экономическими условиями. Ты, верно, думала над такими вопросами?

— Держись, Импи, — посоветовала хозяйка. — Я пойду укладывать детей спать.

— Одну минуту, — Хилиппя встал, открыл форточку, достал из-за книг на стеллаже пачку папирос, закурил и спрятал пачку обратно. Он сделал несколько жадных затяжек под форточкой, затем скомкал и спрятал окурок. — Я бросил курить, но иногда очень хочется затянуться. Во время серьезного разговора тоска по куреву мешает.

— Так ли уж это серьезно?

— Значит, есть ли у карел национальное самосознание и какое оно?

— Разумеется, есть у карел, как и у всех других народов. Карелы дали миру «Калевалу». В карельском национальном характере тоже есть свои черты, как положительные, так и отрицательные.

— Какие же?

— Трудолюбие, разве оно не свойственно именно карелам?

— Каким карелам? Тем, кто трудится. А тем, кто в свое время захватывал плоды чужого труда? В трудолюбии тоже различаются два национальных характера.

— Понимаю, — чуть смущенно произнесла Импи. — Далее. Карелы по натуре честны...

— Обирать другого — это честная игра?

В дверях появилась Татьяна Федоровна и сразу начала причитать:

— Ой, здесь пахнет папиросным дымом. Ну и мужчина! Где папиросы?

— У меня их уже нет.

Незаметно для себя Импи бросила взгляд на то место в стеллаже, куда была спрятана пачка. Таня перехватила этот взгляд, и вскоре пачка оказалась у нее в руках.

— Был бы хоть честным.

Импи и Хилиппя рассмеялись.

— Ты, кажется, намекнула ей взглядом, где были папиросы? — смущенно спросил он.

— Во всяком случае, не с умыслом, — засмеялась Импи.

Хозяйка вернулась в комнату, ворча:

— Не можешь угостить гостью ничем, кроме папиросного дыма. Предложил хотя бы чашку чая, если ничего другого не можешь.

— Я бы предложил, но учительницы не любят крепких напитков. Что скажешь, Импи? — Хилиппя достал из шкафа бутылку портвейна и рюмки. Не ожидая ответа Импи, Татьяна Федоровна налила во все рюмки.

— Чем еще могут гордиться карелы, кроме «Калевалы» и народной поэзии?

— Я слышала, как ты с гордостью рассказывал, что из Карелии везут даже за границу бумагу, тракторы, а скоро повезут и бумагоделательные машины...

— У нас есть электростанции и будет все, что есть у других. Кто все это строит? Чего бы мы достигли только своими силами?

Импи воодушевилась и рассказала, как в Финляндии она говорила именно о том, что социалистический труд сближает народы и является сильным противовесом национализму.

— Это важный, хотя и ясный сам по себе момент, — подчеркнула Импи. — Мы воспитаны в духе социализма и интернационализма. У нас совсем иные понятия о взаимосвязях между народами, чем у буржуазных националистов.

— И что в этом самое важное, по-твоему?

— То, что глупо ожидать, чтобы кто-нибудь из нас, хотя бы необдуманно, делал ту работу и в том направлении, какую пытались делать буржуазные националисты под флагом карельского национального самосознания.

— Есть ли такая опасность?

— Нет, если быть начеку.

— В этом ты права, — подтвердил Хилиппя.

И чтобы прекратить затянувшийся разговор, Импи попросила у Тани чашку чая.

Импи постелили на диване в большой комнате. Когда убрали посуду, Хилиппя снова сел за обеденный стол.

Обычно он допоздна работал в большой комнате. Некоторые дела спокойнее обдумывать дома, чем в райкоме.

Оставшись один, он задумался. Затем достал из портфеля кипу папок и расположил их перед собой в порядке спешности дел. Из головы никак не шли дела Утуёки. Похоже, что события приняли серьезный оборот. Он опять пожалел, что собирался просить помощи у Импи. Хотя развод Тимофея Терентьевича и Импи произошел без особой ссоры, вряд ли будет польза от этого разговора.

Затем ему подумалось о сегодняшнем разговоре с Импи. Ни она, ни он не считали вопрос о национальном самосознании современным. Но справедливо, что о нем следует думать, чтобы в будущем не возникла проблема.

Ах, эти дела на Утуёки... Несмотря ни на что, огромная гидроэлектростанция строится, и там тоже свои проблемы.

Хилиппя закрыл дверь, открыл форточку и снова закурил. Сидя в задумчивости, не заметил, что окурок погас после первой затяжки. Он выкинул его через форточку на снег, походил взад-вперед по комнате и принялся за папки с самыми срочными делами.