Тимофей Терентьевич, лишь подойдя к райкому партии, вспомнил, что сегодня у его хорошего московского друга день рождения. В прошлом году он в это время был в Москве и провел приятный вечер в доме своего приятеля. Он вынужден был уйти в разгар праздничного веселья, чтобы успеть к отходу поезда «Арктика» в час ночи. Часть гостей, тоже начальники строек, совещание которых только что закончилось, пошли провожать его на вокзал. Затем они хотели вернуться к праздничному столу. Герой дня тоже был в числе провожавших. Хорошо, что хоть сейчас он вспомнил об этом. Он представил себе, как обрадуется друг телеграмме. И удивится, что он вспомнил.

Из главка, где друг работал заведующим отделом, приходили официальные запросы и другие служебные письма. На них отвечали или принимали их к сведению как руководство к действию. Об этом заботился служебный аппарат стройки. Начальник только подписывал ответы или необходимые приказы. Но когда его приятель говорил о делах по телефону, он порой забывал о них.

Память стала подводить. Иногда, это причиняло неприятности. Случалось забывать и такие дела, для которых нужно было лишь проявить внимание, вовремя поздравить или поблагодарить. Еще в послевоенные годы, живя временно в Москве, он открыл двери своего дома всем друзьям, сослуживцам и знакомым; тогда он был внимателен и щедр ко всем. Он и сам не заметил, когда эта черта стала изменять ему. Переезжая с места на место, руководя все новыми и новыми коллективами, человек при всем желании не успевает спросить каждого о его здоровье, о его семье и о том, не нужна ли какая-нибудь помощь.

Он не был внимательным уже и по отношению к жене. Если Импи сама не напоминала о своем дне рождения, он из года в год забывал и о нем. Жена сама покупала себе подарок, попросив на это денег у мужа.

Но день рождения Гали, их дочери, он помнил. В этот день Галя регулярно получала от отца денежные переводы или подарки.

На почте оказалось много народу. Кто-то из очереди поспешил протянуть Тимофею Терентьевичу телеграфный бланк. За столом ему сразу освободили место. Его знали.

Текст телеграммы еще не был продуман. Слова, первыми легшие на бумагу, показались стертыми, и он разорвал бланк. Ему протянули другой. Пришлось подумать. Официальные телеграммы или письма писались как бы сами собой. Сейчас хотелось излить на бумагу дружеское тепло. Второй бланк он тоже разорвал и только третий послал, какой получился. По крайней мере, цветы на художественной серии, выбранной им, были красивые. Неофициальность подчеркивалась и тем, что он послал телеграмму не на служебный, а на домашний адрес друга.

Затем пришлось пойти в райком партии. Раздеваясь в приемной, он посмотрел на часы: заседание бюро началось полчаса назад. Он не спеша причесал поредевшие и поседевшие волосы, поправил пиджак и вошел в кабинет, где проходило заседание бюро, кивнув в знак приветствия всем сразу. Филипп Харитонович с неодобрением поднял глаза к стенным часам. Возле двери нашлись бы свободные места, но Тимофей Терентьевич прошел вперед. Один из завотделом райкома освободил ему стул, пересев к двери. Тимофей Терентьевич сел и начал вытирать затылок носовым платком, как человек, целый день занятый спешными делами, которым конца не видно.

Директор совхоза, молодой бледнолицый мужчина, прервал свое выступление и молча стоял с бумагами в руках. Филипп Харитонович предложил ему продолжить выступление. Директор повторил прерванную фразу и стал, не глядя в бумаги, монотонно рассказывать об удойности коров, которая снижается с уменьшением нормы концентрированных кормов, которых не успели заготовить в достаточном количестве...

Тимофей Терентьевич достал из портфеля широкий блокнот в кожаном переплете и начал что-то писать.

Вставали отчитываться руководящие работники леспромхозов, рыболовецких и дорожных организаций. Называя цифры или подчеркивая какую-нибудь мысль, многие из них замедляли речь, чтобы Тимофей Терентьевич успевал записывать, чем он, судя по всему, активно занимался. Он писал и тогда, когда между выступлениями получались паузы или когда кто-нибудь делал большое предисловие из общих фраз. Писал и тогда, когда выступавшие повторяли друг друга.

Сюда были приглашены также председатели местных комитетов крупных организаций. Наибольшее количество вопросов к ним нашлось у первого секретаря райкома. Члены бюро относились к этому с добродушным пониманием. Профсоюзная работа была близка Филиппу Харитоновичу с тех пор, когда он руководил профработой в лесной промышленности всей северной Карелии.

Лесопункт Мянтуваара здесь представлял один председатель месткома Ларионов. А потому он и начал свою речь:

— Наш лесопункт по выполнению производственных планов выдвинулся в передовые, и заслуга в этом принадлежит главным образом нашей профорганизации, самой крупной массовой организации на лесопункте. Мы руководствовались указанием великого Ленина о том, что профсоюзы — школа коммунизма. На нашем лесопункте так и было, о чем говорят показатели...

Он увидел, как старательно записывает ход заседания Тимофей Терентьевич, и его мысли пошли по новому руслу.

— Наш лесопункт входит в число передовых, но настоящих передовиков нашего района мы не знаем. Я имею в виду, конечно, в первую очередь крупнейшую стройку нашего времени, нашу гордость Утуёки. Остается только завидовать тем, кто имеет счастье работать там под руководством настоящего коммуниста, прекрасного организатора и руководителя Тимофея Терентьевича. Там не только профсоюзная организация, но вся стройка — школа коммунизма...

— Послушайте, товарищ Ларионов, — прервал его первый секретарь райкома, — директор леспромхоза только что рассказывал, что хорошие показатели лесопункта Мянтуваара обеспечены прежде всего работой лучших бригад, но их пример и опыт, к сожалению, не доведен до сознания всех рабочих. Разве это не дело профсоюзной организации?

— Но если никто не помогает...

— А чем занимается эта самая массовая организация?

— Мы организовали митинг в честь лучшей бригады, — смешавшись, пробормотал Ларионов.

— Это я помню.

— Дай человеку сказать, — с упреком к первому секретарю обратился Тимофей Терентьевич.

Но Ларионов уже сел.

— Может быть, слово возьмет Тимофей Терентьевич? — спросил секретарь. — Как идут дела у вас?

Тимофей Терентьевич закрыл блокнот и засунул его в портфель. Посмотрел на потолок, собираясь с мыслями, и начал говорить сидя, как делал и раньше:

— Когда вдумаешься в значение вопроса, поставленного сегодня в повестку дня, то создается впечатление, что не все товарищи серьезно подошли к нему. Здесь готовится отчет парторганизации всего района областному комитету. В обкоме, наверно, не надо рассказывать, какая Пеструшка дает молока на пол-литра больше или меньше, и там не станут советовать уменьшать или увеличивать у этой Пеструшки норму кормов на полкило. Слишком маленькими представляются и те достижения, о которых здесь говорили другие. Речь должна идти о более крупных делах. О научно-техническом прогрессе во всех областях народного хозяйства района и о задачах, поставленных им в современную техническую эпоху. Об этом здесь говорилось слишком мало. Перед лицом областного комитета надо суметь проанализировать состояние научно-технического прогресса и знать, куда он ведет и какие задачи кому диктует...

Тимофей Терентьевич говорил медленно, вопросительно посматривая вокруг, доходит ли до всех, насколько важны его замечания. Он продолжал:

— Здесь говорили о нехватке рабочей силы и текучести кадров. Это само по себе ясно, и вам должно быть известно, что рабочая сила перемещается со всего района к нам.

Что ж, это была правда, но странно прозвучали слова «со всего района — к нам». «Говорит словно из Ватикана посреди Рима», — изумился Филипп Харитонович.

Завотделом промышленности и строительства заметил выступавшему:

— Время идет. Не будете ли вы добры рассказать о состоянии строительства в Утуёки хотя бы в том объеме, как говорили здесь другие?

Тимофей Терентьевич взглянул на него, хмыкнул, но не прервал хода своих мыслей:

— Почему рабочая сила района стремится к кам? Потому что мы лучше организовали условия работы и быт. Современному человеку нужны не только работа и еда, его не устраивает любая крыша над головой. Ему нужно жилье, отвечающее требованиям его жизненного уровня и культуры. Да, время идет... — Он посмотрел на завотделом и мягко объяснил: — Вы думаете, что я смогу в тех же объемах и кратко рассказать о стройке, чьи капиталовложения больше, чем у всех районных предприятий, вместе взятых? Если обком партии заинтересуется нашей работой, он получит необходимые сведения прямо из Москвы, более детальные, чем получил бы при посредничестве райкома.

Возникло тяжелое молчание. Филипп Харитонович барабанил пальцами по столу. Другие ждали, что он в такой ситуации скажет. Непросто было это сделать. Можно и нужно было бы сказать, что у райкома с крупнейшей в районе стройкой не налажены нормальные контакты и что причиной тому отрицательное отношение начальника стройки к налаживанию контактов. Члены бюро знают и не раз обсуждали это между собой. Если дискуссия на эту тему возникнет сейчас, она не укрепит, а обострит отношения. Филипп Харитонович наконец сказал заведующему отделом райкома:

— Тимофей Терентьевич прав. Вопрос о работе стройки в Утуёки нельзя рассмотреть мимоходом и кратко. Мы еще не подготовлены к этому вопросу. Он требует отдельного рассмотрения.

После перерыва перешли к обсуждению вопроса о культурной работе в районе. Это тоже было знакомо Тимофею Терентьевичу. Не все слои населения вовлечены в сферу воздействия культработы, особенно в небольших населенных пунктах. Недостаточно интенсивно вовлекаются новые силы в драмкружки и хоры.

Тимофей Терентьевич делал вид, что слушает, но слова скользили мимо его сознания, как тиканье настольных часов. Если прислушаться, они ходят громко, но, если забыть, не слышишь их совсем.

День был солнечный. С крыш свешивались сосульки, с них падали капли. Это еще не признак весны, но она не за горами. Надо бы снова поехать отдыхать в Сочи. Тимофей Терентьевич любил глядеть на Черное море, слушать его плеск о камни. Море успокаивает, рождает неторопливые, спокойные мысли. Особенно когда большие волны накатывают на берег, играя отшлифованными камнями. У моря есть сила! Волна не родится большой, она нарастает и набирает силу в движении. Как человек на жизненном пути. Временами волны ослабевают, словно отдыхая или играя. Но к берегу они всегда подходят большими и сильными, точно вобрав в себя все силы, чтобы затем умереть шумно и ярко.

Там делают вкусный шашлык. А с ним подают терпкое переливающееся сухое вино. Еще лучше — коньяк. Он почувствовал голод. Долго ли еще продлится это заседание?

— Я должен позвонить, — сказал он и вышел.

Машина стояла на райкомовском дворе. Туда можно было выйти с черного хода. Шофер сидел, читая, как всегда во время ожидания. Увидев приближающегося начальника, он завел мотор, но тотчас выключил его, потому что тот вышел без верхней одежды.

Тимофей Терентьевич открыл коньячную бутылку и отыскал закуску, бутерброды с сочными ломтиками малосольного лосося. Жена знала вкус мужа. Он не спеша потягивал коньяк, заедая лососем. Затем вернулся в райком. Не входя в комнату, где заседали, позвонил в Утуёки. На стройке не произошло ничего особенного. Секретарь сообщила только, что звонили из Москвы Оттуда кто-то едет.

— Кто и когда? — спросил начальник.

— Не назвали имени, — ответила секретарша. — Прибудет послезавтра «Арктикой».

В комнате, где шло заседание бюро, было тепло. Тимофея Терентьевича разморило. Временами он спохватывался и изображал внимательного слушателя. Потом голова опускалась на грудь и глаза сами закрывались. Выступления казались нескончаемо длинными. Первый секретарь райкома под конец хотел дать слово Тимофею Терентьевичу, но, взглянув на него, раздумал. Когда заседание окончилось, он попросил его задержаться на минутку.

— Что ты хочешь? — попытался приободриться Тимофей Терентьевич.

Филипп Харитонович посмотрел на него долгим взглядом, чуть слышно вздохнул и, дождавшись, когда они останутся вдвоем, спросил:

— Ты выходил звонить?

— А что?

— Тебе не кажется, что ты выпиваешь иногда в неподходящее время?

— Я думал, что у тебя ко мне дело есть.

— Это тоже дело, и было бы еще другое, но не знаю, в состоянии ли ты сейчас разговаривать.

— Я готов слушать. Только коротко и без предисловий.

— Что ж, в таком случае коротко. Мне позвонили из Москвы из вашего главка, спросили, что нового в Утуёки.

— Почему они спросили у тебя?

— Наверное, предположили, что мы в курсе дела.

— Только что я узнал, что оттуда опять кто-то едет. Так что инспекторов и ревизоров хватает.

— Он зайдет и в райком, так мне сообщили по телефону.

— Не ты ли его пригласил? — Не получив ответа, Тимофей Терентьевич задал следующий вопрос: — Как его фамилия?

— Скворцов.

— Не знаю такого. Может, он из партийного комитета главка?

— Может быть.

— Не архиповских ли рук это дело? Этот наговорит, если Скворцов по его инициативе едет сюда.

— Каково твое отношение к этому?

— К чему?

— Таким путем мы действительно далеко не уйдем. — Как далеко ты хочешь идти?

— Так далеко, чтобы ты сам рассказал, что у вас происходит.

— Что происходит? Будь добр, послушай, если не знаешь. Мы строим большую электростанцию на Утуёки. Ты видел своими глазами.

— Я знаю, но знаю далеко не все.

— Не каждому надо все знать.

— Да, вы действительно не в состоянии разговаривать, — сухо сказал секретарь райкома, перейдя на «вы». — Мы намерены вернуться к этому на другом заседании бюро.

— Как к персональному делу, что ли?

— Я бы не хотел, но вы способны довести до этого.

— Доводи, доводи, я не боюсь. — Тимофей Терентьевич встал и улыбнулся вроде бы шутливо, в то же время внимательно глядя, понял ли собеседник, с кем возможна такая игра, а с кем — нет.

— Да, теперь тебе, к сожалению, нужен отдых.

Покровительственный тон секретаря коробил Тимофея Терентьевича, но он сдержался. Захотелось как-нибудь насолить секретарю, и он сказал, стараясь сохранить деловитость:

— Вот что я сегодня решил. Этот Ларионов мне, пожалуй, подходит.

— Из Мянтуваары? Тот, который сегодня выступил?

— Я его устрою у себя.

— Не возражаю, — равнодушно ответил Филипп Харитонович.

— Эх, ты! — теперь Тимофей Терентьевич нашел повод для покровительственной интонации. — Не умеешь ты ценить кадры. Пеняй потом на себя.

Они простились, пожав друг другу руки.

Тимофей Терентьевич задремал, раскачиваясь в машине, но проснулся, вспомнив о разговоре с первым секретарем райкома. Он то раскаивался, то одобрял свое поведение. Пусть не суется не в свое дело. Молодых надо учить и щелкать по носу, чтобы молоко в голову не бросалось.

Эта мысль успокоила и окончательно прогнала сонливость. Он размышлял, что вот и этот день прошел, а свои дела остались несделанными. Он назначил на семь часов вечера совещание инженерно-технического персонала. Утром он беспокоился, успеет ли подготовиться к нему. Теперь это позади. Хорошо, что сообразил подготовиться во время заседания бюро. А они-то там думали, что он делает заметки по ходу заседания бюро.

Интересно, успела ли уже поздравительная телеграмма дойти до Москвы? Он попытался представить себе, как юбиляр улыбнется, читая его теплое шутливое поздравление. Он и сам улыбнулся. Потом опять вспомнил первого секретаря райкома. Его тоже можно понять. Он молод, у него самоуверенность, свои планы, целенаправленность. Он, Тимофей Терентьевич, в его годы был таким же. И у него тоже были цели и планы, которые затем жизнь выправила, хотя и не грубо. Он продвигался вперед силой воли и верой в себя. Теперь целей уже меньше. Хорошо, что способен руководить такой стройкой, как Утуёки. После нее, может быть, удастся получить что-нибудь покрупнее. А если и нет, не беда. Лишь бы здоровье не подвело. На это он еще не жаловался, хотя жизнь требовала твердости. Наверное, это, а не инертность и есть лучшее условие здоровья. Он верил, что сможет продолжать в таком же духе и в пенсионном возрасте.

Из-за сумеречного леса стали пробиваться огоньки. Приближались к стройке Утуёки. Как здесь будет, когда все построят? Электростанция изменит всю местность. Поднимутся новые поселки, промышленные предприятия, города. Захочется когда-нибудь в старости приехать сюда в театр, где зажгутся хрустальные люстры. Никто, кроме него, тогда уже, наверное, и не вспомнит, что и в них горит свет электростанции Утуёки. Никто не подумает о том, кто руководил возведением этой электростанции... Одна Импи, может быть, подумает. Как случилось, что они с такой легкостью расстались? Этот вопрос удивил, вызвал жалость и раскаяние, как всегда при воспоминании об Импи.

Когда Тимофей Терентьевич приехал домой, стол к обеду был уже накрыт. Пока он после дороги мылся, жена наполнила его тарелку супом. Рюмка, бутылка коньяка и графин с водкой тоже стояли рядом с тарелкой.

Суп и жаркое были приправлены так, как умела только жена. Если бы он жил с Импи, таких блюд дома бы не водилось. Он ухмыльнулся. В лучшем случае Импи брала бы обеды из столовой или посылала бы мужа туда обедать. Он все еще продолжал думать об Импи. Эта женщина — личность. Она, скорей всего, не сумела бы стать такой послушной, не следила бы за мужем во время обеда, готовая выполнить малейшее желание хозяина.

После обеда можно было и отдохнуть. Эта привычка, как и рюмка перед обедом, появилась у него в последнее время.

Перед тем как лечь, он позвонил главному инженеру:

— Что там нового? — Узнав, что ничего, он попросил: — Распорядись перенести на завтра совещание инженерно-технического персонала. Я был на бюро райкома и не успел подготовиться. Утром посмотрим еще вместе. Скажи там, чтобы сюда не звонили. Хочу спокойно подумать.

Положив трубку, он сменил костюм на мягкую пижаму и лег на диван. Поскольку о завтрашнем совещании ему думать уже не было надобности, мысли разбрелись вольно и непринужденно. Что, интересно, сказала бы Импи, увидя его среди дня в пижаме? Не будет больше Импи гладить его виски, как делала давным-давно... Он все же попробовал представить себе это и заснул.

У Импи после возвращения из Финляндии были свои хлопоты. Продолжался учебный год с собраниями и кружковой работой. Наряду со всем этим часто приходилось выступать с рассказами о Финляндии, увиденной глазами туриста. Впечатления, полученные Импи в школах Тампере и в сельской местности, интересовали ее коллег, учителей в Мянтувааре. В ближайшие дни ей предстояло выехать в райком партии обменять старый партбилет на новый. Другие учителя уже обменяли, пока она была в Финляндии.

О Финляндии она рассказывала и в клубе, и в отдельных семьях. Потом пришел черед старушек-землячек из Лохиранты. Их Импи пригласила к себе, согрела самовар и приготовила, как умела, ужин. Бабушки пришли заранее, чтобы помочь ей спечь пирожки и накрыть стол. Вместе с ними пришла Марина, которая тоже умела готовить карельские угощения лучше, чем Импи. Такова карельская молодежь — забыла, как готовят карельскую еду, — смеялись бабушки над Импи. Так что в этом вопросе Импи относилась к молодым.

Импи рассказывала о живущих в Финляндии земляках и их детях в том порядке, в каком познакомилась с ними: об Ойве, Тауно, дяде, Хилкке и Хейкки. Марина не знала никого из них, они были для нее просто финнами, имевшими какие-то дальние родственные связи с Лохирантой. У бабушек хватало расспросов и примечаний:

— Смотри-ка, у сына Анни своя машина! — удивилась Палага.

— И он коммунист, так ведь ты сказала? — переспросила Хекла.

— Когда они умерли, Анни, дочь Тийта, и сын бабки Якимахи? — подсчитывала Муарие. — Они, кажется, наши ровесники.

— Наши, наши, — вспомнила Хекла. — На чужой земле прежде времени умерли.

Импиного дядю помнили хуже.

— Я совсем была маленькой, когда он уехал в Финляндию...

— Он приезжал в Лохиранту. В черном костюме и при галстуке. Очень был гордый из себя.

— А было чего гордиться. Из бедного дома, да в господа вышел.

В этой компании Импи решила узнать, помнят ли бабушки, как Пуксу-Петри разбогател в одну ночь? Она попросила Хеклу рассказать, как это произошло. Бабушек рассмешил уже сам вопрос. Все они заговорили разом и дополняя друг друга.

Произошло примерно следующее.

В канун Нового года деревню Лохиранту наводнили разные новости и слухи. Все началось с того, что после полудня, когда начало смеркаться по озерной дороге, размеченной вехами, со стороны Финляндии к деревне приближалась лошадь, тянувшая огромный воз. О том, что воз с грузом, можно было догадаться, видя, с каким трудом втаскивает его лошадь с озера на крутой берег. Это само по себе уже было зрелище, повторявшееся не каждый день. Окна всех ближних домов белели любопытными лицами. Маленькие мальчишки, кто на лыжах, кто бегом, прибыли к месту, но сердитый окрик возчика заставил их отступить на почтительное расстояние, а затем и разбежаться по домам с известием, что прибывший был купцом из Соутуниеми Евсеем, который возвратился из Финляндии с большим возом всякой всячины: сахара, сладостей, шелка, золота и хрусталя. Всего, что мальчишки могли вообразить или слышали из сказок.

Евсей остановился в доме, где он обычно ночевал. Хозяин дома Пуксу-Петри без шапки выскочил на улицу встречать дорогого гостя. Он обнял его и послал в избу, сам же остался распрягать коня. Лошадь, как ни была утомлена, повалялась в снегу и нехотя, прядя ушами, пошла вслед за хозяином в конюшню. Она, видно, тоже поразилась внешнему виду хозяина. Петри был в широких штанах почти от подмышек до колен и напоминал мешок с сеном, поднятый на тоненькие чурбачки: такими казались его широко расставленные ноги. В сравнении с туловищем голова у Петри была очень мала и походила на мешочный верх, стянутый веревкой.

В Карелии и дальние родственники считались близкими. Евсей и Пуксу-Петри приходились друг другу как седьмая вода на киселе, не сразу разберешься в их родстве. Но крепче, нежели родственными узами, они были связаны другими. Оба они в своих деревнях принадлежали к лучшей части жителей и дули в одну дуду. Пуксу-Петри скупал у местных охотников меха и отдавал их Евсею, когда тот держал путь в Финляндию. На обратном Пути Евсей оставлял Пуксу-Петри кое-что из привезенного — порох, ситец, соль, чай и тому подобное, а он, в свою очередь, раздавал это охотникам в обмен на меховые шкурки, не обижая при этом самого себя, хотя охотиться не умел. В деревне смеялись, что даже медведь удрал бы со страху, встретив в лесу такое чудище. При обменных операциях между деревенскими и Пуксу-Петри никогда не считали на деньги, хотя он отпускал ткани, пользуясь палкой под названием аршин...

...Торговые отношения между Евсеем, Пуксу-Петри и охотниками были в том смысле равноправными, что каждый имел полное право поступать по своему усмотрению. У Евсея было право решать, сколько чего из финских товаров он оставит Пуксу-Петри; последний также сам соображал, что из них оставить себе, а что раздать охотникам. У охотников же было полное право выбора, отдать беличьи шкурки Пуксу-Петри или разрешить самим белкам носить свои шубки.

Пуксу-Петри сделал лошади Евсея месиво и потрогал под попоной, достаточно ли она остыла, чтобы можно было дать ей воды. Поставив перед лошадью ведро с водой, он услышал, как Евсей зовет его на подмогу. Брезент с воза был снят. Виднелись мешки и ящики. Два больших тяжелых тюка, завернутых в мешковину, нужно было отнести в дом. Гость объяснил:

— Это боюсь оставить на ночь во дворе.

В Лохиранте никогда не слыхали о воровстве, но раз Евсей все-таки опасался, тюки должны быть очень дорогими. Жена Пуксу-Петри с редким именем Суарание, шутя переделанное односельчанами в Саварние, что означало прокисшее мямми[10] — толстая коротенькая тетка, сгорала от любопытства, разглядывая тюки, но, конечно, не осмеливалась спросить, что в них. Тюки отнесли в горницу, где летом помещали спать гостей. В горнице не было печки и над ее потолочными досками не было насыпано слоя земли для утепления. Но дверь горницы запиралась на замок, единственный замок во всей деревне. Из избы через сени в горницу проникало ровно столько тепла, что окна в ней зимой покрывал толстый слой инея.

— Занимайтесь своими делами, — распорядился Евсей, — мне надо разобраться в товарах. Оставь мне ключ.

Немного погодя у тетки Саварние нашлось дело в коровнике, и, направляясь туда, она на цыпочках подошла к двери горницы и заглянула в замочную скважину. В горнице горела маленькая керосиновая лампа, в свете которой зоркий глаз хозяйки различил, что в открытых и снова завязываемых Евсеем тюках был шелк и шелковые платки. Евсей стал рассматривать какие-то шкатулки. В них посверкивали жемчужные бусы. Евсей переложил маленькие шкатулки в большую коробку, затем достал картонный ящик, полный маленьких коробок. Хотя Евсей был (по крайней мере думал, что был) в полном одиночестве, он оглянулся, прежде чем стал проверять, все ли в сохранности. В маленьких коробочках лежали золотые кольца, и было их, по мнению хозяйки, множество.

Она чуть не вскрикнула от зависти. Затем шмыгнула прочь от двери, мысленно жалуясь богу, почему одним он дает счастье и долю, а ей не дал ничего. Только имя, над которым вся деревня смеется, — баба Пуксу-Петри или Саварние. Муж подарил ей лишь один шелковый платок, и тот в день свадьбы, несколько десятков лет тому назад. Несмотря на то что платок хранился на дне сундука, он уже так слинял, что родная дочь неохотно надевала его по праздникам.

Наконец Евсей вошел в избу. Он положил на стол перед Пуксу-Петри сверток ситца, несколько брошек и бус и мешочки с порохом для охотников. Он мотнул головой в сторону двора:

— Оттуда потом достанем муку и соль. Как мне бог дал, так я тебе даю. Дай, господи, нам и впредь. — Немного поколебавшись, он открыл картонную коробку: — А это возьми от меня в подарок хозяйке и дочке, чтобы злом меня не поминали, хе-хе.

Он достал из коробки брошку и нитку бус и протянул их Саварние и Наталие, хозяйской дочке. Затем вздохнул и достал цветастые чашку с блюдцем и поставил перед хозяином:

— Родственники ведь мы. Возьми и ты на память.

По мнению хозяйки, только чашка могла сойти за подарок. Она повертела ее в руках, но вместо благодарности спросила:

— Нам что, из нее по очереди пить, коли нас трое?

— Ну-ну, ты, — приструнил ее хозяин, недовольно сдвинув брови от смущения. — Баня-то скоро будет готова? Сходи посмотри.

Пока баня грелась, мужчины ужинали, потом пошли мыться. Хозяйка посмотрела вслед, подождала, чтобы они успели раздеться, и сказала дочери:

— Наталие, накинь шубу да пойди послушай под банным окошком, о чем они там толкуют.

Наталие и сама была не прочь послушать, о чем рассуждают между собой большой купец и мелкий торговец, каким был ее отец. Она оделась и выбежала на улицу.

Хозяин и его гость умели наслаждаться баней. Сначала требовалось пропотеть в несильном пару, затем подходяще подкинуть, чтобы начать мыться под паром, ровно наполняющим баню. Потом подошел момент состязания: чья кожа больше выдержит. Когда один отступал с полка на лавку, другой спускался следом, и оба отдыхали, спокойно беседуя.

Никто из них не догадывался, что Наталие сидит снаружи под окошком так удачно, что слышит каждое слово. Правда, никаких секретов у них не было, так же они могли беседовать за самоваром в присутствии женской половины дома. Хотя разговор их все-таки был скорее мужской, чем женский.

— Сейчас эту Наталие зовут Найми Хонканен, — напомнила Импи. — Очень богатая торговка.

— Об этом можно было уже тогда догадаться, когда она здесь жила, — вспомнила старшая из бабушек, Муарие. — Хитрее была, чем отец, и вся такая... Во всяком деле двумя руками к себе загребала.

Могла ли нынешняя финская торговка Найми Хонканен в то далекое время подумать, каким поворотным пунктом в ее судьбе станет вечер, проведенный под банным окном за подслушиванием мужского разговора? Разговор был однообразен. Что мог рассказать Пуксу-Петри, живший в глухомани, где ничего не происходило и ни о чем не знали.

Евсей все-таки повидал свет, хотя бы от Белого моря до Ботнического залива Балтики, что по тогдашним представлениям было не совсе.м малым расстоянием. Он видел, как живут и богатеют русские беломорские судовладельцы и купцы; он был знаком со многими финскими купцами, землевладельцами, лесовладельцами и лесоторговцами. На берегах двух морей говорили на разных языках, по-разному верили в бога, по-разному собирали мирское добро. Но в отношении к богу было одно общее, была одна цель, соединявшая людей лучшей доли в этих разноязыких местах. Благосклонно настроенный Евсей был готов просветить в этих делах Пуксу-Петри.

— Делай людям добро, и бог воздаст тебе добром на том свете. Не сей плевел в народе. Бог платит за зло злом, попадешь в котел на том свете...

Евсей подбросил на камни воды и поднялся на полок. Оттуда было как-то величественней внушать сидевшему внизу Пуксу-Петри:

— Я тебе толкую, как не надо сеять зла в народе. Ты получаешь от мужика шкуру божьей твари, белки. Взамен мужику надо чего-то дать. Дашь ему копейку. Я говорю копейку, чтобы ты лучше понял. Что мужик подумает? Подумает, что копейка — это мало, но такова господня воля, делать нечего. Если ты дашь две копейки за беличью шкурку, мужик подумает уже иначе: две копейки слишком мало, шкурка дороже. Тут выигрыш попадет тебе, Пуксу-Петри, и мне, Евсею. Так мужик рассуждает. Хорошо. Ты хочешь мужику добра и даешь ему три копейки за шкурку. Что он подумает? Заскрипит зубами и подумает, что если такова господня воля, то бог с грабителями заодно, все против бедных. Понимаешь? Мужик плохо подумает о боге и о нас с тобой. Хорошо, ты набавляешь еще копейку за шкурку. Тогда мужик хватается за топор и идет нам с тобой головы рубить. Лишнее добро для мужика приводит к греху и ссорам. Понимаешь? Деньги и богатство для мужика не к добру, а во зло. У народа в голове должен быть бог. А когда господь дает добро нам с тобой, он дает с расчетом, чтобы мы и народ не забывали его. Понимаешь? Я не о копейке толкую, а о грехе.

Девушка под банным окном перекрестилась и от всего сердца взмолилась: «Дай, господи, ума мне побольше!»

Евсей продолжал:

— Одному бог даем разум и всякое добро, другому — ничего. Таким он создал мир, таким ему и быть. Беря и давая богатство, не надо думать, кто приятель, кто соплеменник, кто отец и мать, братья и сестры. Брать надо там, где бог дает, а как начнешь другим раздавать, то не теряй разума, не вводи в грех приятеля, отца, мать, брата или сестру...

Девушка удивилась, до чего умны бог и Евсей.

Пуксу-Петри удивлялся еще пуще. Так вот оно как! Сам он бы никогда до такого не додумался. Он давал людям, сколько хотел, а по вечерам перед иконой просил у господа прощения за то, что мало дал. Теперь он понял, что незачем каяться. Хорошо, что бог по своему разумению направлял его поступки. Как будто гора с плеч свалилась.

Евсей подобрел, увидев, что происходит в душе Пуксу-Петри. Вразрез со своим учением он решил проявить щедрость:

— Погоди-ка. Раз нам некуда спешить... У меня там на дне бутылки еще немножко осталось. Не грех, если при этом мы будем помнить о боге. Я сейчас вернусь.

— Оденься, там мороз.

Пуксу-Петри с радостью остался ждать новогодней выпивки.

Евсей боялся холода. Он надел на себя все и отправился на поиски бутылки...

Хозяйка Саварние отправила дочку подслушивать не только для того, чтобы узнать, о чем говорят мужики. Она хотела остаться одна. У нее были свои грешные мысли о несправедливости, которую чувствовала по отношению к себе. От родственника они получили только несчастную брошь, бусы да чашку с блюдцем, хотя помогали обогащению Евсея. Что до муки и соли, которые Евсей обещал дать из саней, то мужик, конечно, по глупости половину раздаст деревенским. Чего и ждать от глупого Пуксу-Петри. Хозяйка решила, что так просто она не смирится с судьбой.

Оставшись в одиночестве, женщина скинула обувь и в одних чулках крадучись вышла в сени, хотя дома никого не было. Дверь горницы была заперта, ключ у Евсея. Но не беда. Саварние не принадлежала к тем, кто легко отступает от задуманного. В горницу можно было попасть через чердак, если приставить в сенях к стене лестницу. Хозяйка прихватила с собой на чердак лопату, которую можно просунуть в щель между досками, чтобы отворотить их.

Страсть как громко скрипели выдираемые из потолка горницы гвозди! Но баня далеко, туда не слышно. Действовать надо было быстро. Широкая доска с помощью лопаты и крепких рук скоро была сдвинута с места. Хозяйка была шире доски. Отодрать вторую доску оказалось легче. Было темно, но она знала, где стоит в горнице стол, на который ей следовало опуститься. Но хозяйка ошибалась, думая, что пролезет в щель от двух досок. Ее и без того полное тело с годами еще больше округлилось. Ноги, бедра и талию, в общем, удалось протолкнуть в щель, хотя при этом юбка и рубашка задрались до подмышек и остались по эту сторону досок. Из нижнего белья, по обычаю того времени, карельские женщины больше ничего не носили. Выше потолка остались голова и руки. В подмышках ее так сдавило, что она не могла пошевельнуться. Стола под ногами не нащупывалось. Евсей передвинул его в угол, чтобы не мешал разложить на полу его богатства. Хозяйка в ужасе подумала, что пришел конец, доски задавят ее до смерти. Бога в этот момент она вспомнила с ненавистью за то, что он таким образом называет людей, которые защищают свои права и борются против несправедливости. Она запричитала от страха и боли. Но раздалось лишь какое-то нечеловеческое завывание.

Она не услышала, как в замке повернулся ключ и открылась дверь.

Евсей пришел за бутылкой. Вставляя ключ в замок, он услышал страшное завывание, от которого по спине побежали мурашки. Но взял себя в руки. Только удивился, что если так подвывает ощетинившаяся собака, то звуки очень уж страшны. И как могла собака попасть на чердак? Замок проржавел, ключ пришлось поворачивать двумя руками, держа горящую лучину в зубах.

Глазам Евсея представилось жуткое видение. Ему и раньше случалось видеть во сне кошмары и просыпаться с радостью в самый страшный момент. Сейчас он заморгал и защипал свою бороду, чтобы проснуться. Лучина упала на пол, пламя затрепетало и погасло, дымя. Дрожащими пальцами Евсей зажег спичку, но видение не исчезало.

С потолка свешивалась безголовая и безрукая голая баба. Она неистово болтала ногами в пустоте и испускала столь чудовищные звуки, каких Евсею еще не доводилось слышать.

Вполне достаточно, чтобы испугать одного настоящего мужчину. Спичка обожгла пальцы и выпала, погаснув, но Евсей даже не заметил. Не чуя под собой ног, он выскочил в сени, оттуда на крыльцо, с крутых ступенек которого почти скатился. Если бы все это было кошмарным сном, от толчка он должен был бы пробудиться.

Визжа от страха, Евсей бросился в сани, но без лошади они не тронулись с места. Спотыкаясь, он вывел дрожащей рукой лошадь из конюшни и, позабыв снять с нее попону, стал запрягать. Несколько раз он дергал за вожжи, но конь стоял как вкопанный. Наконец сани поехали, но тут он вспомнил про тюки, оставшиеся в горнице. Их нельзя оставлять. Может быть, привидение уже исчезло?

Но привидение висело на прежнем месте. Сквозь замерзшие окна просачивалось немного света, в котором контуры лягающейся и подвывающей голой бабы показались еще более жуткими. Евсей схватился за первый тюк, но тут привидение взвыло так дико, что Евсей очнулся только в санях. Успевшая отдохнуть лошадь сразу побежала бодрой рысцой. Она сама знала дорогу домой. Воз был легче.

Пуксу-Петри поджидал в бане своего гостя с бутылкой. Затянувшееся ожидание удивило его. Что случилось? Может быть, он не понял его? Может, гость ждет его в избе, где, ясное дело, удобнее выпивать. Он оделся и пошел туда.

К своему недоумению, саней на дворе он не увидел. Из горницы доносилось жалобное завывание. Дверь была открыта настежь. Хозяин тоже испугался жуткого видения, но не в такой мере, как Евсей. Пуксу-Петри не мог не узнать свою бабу в каком угодно виде, хоть без головы. Ему не понадобилось ничего другого, как передвинуть стол на место, и жена была спасена.

Очутившись на полу, Саварние не кинулась к мужу на шею с благодарностью, позабыла даже возблагодарить бога. Она сразу же схватилась за тюки, оставленные Евсеем, и потащила их в сарай, где укрыла сеном, чтобы только Евсей не нашел их, если вернется.

Напрасно боялась. Евсей больше никогда не заезжал к Пуксу-Петри и не останавливался в его деревне. Мимо, конечно, ездил, но возле дома Пуксу-Петри нахлестывал коня, а другой рукой крестился. Во многих деревнях он, дрожа всем телом, рассказывал о том, что привидения, несомненно, существуют, особенно в ночь под Новый год... и что он своими глазами видел там-то и там-то, и было оно такое страшное, что сам бы не поверил, если бы другие описали его, но ему-то пришлось привидению даже собственность отдать.

Конец этой истории Импи слышала уже в Финляндии. Наталие, позднее Найми Хонканен, в ту ночь научилась многому. Она склонила отца отпустить ее в поездку по карельским деревням для скупки шкурок, в которых хорошо разбиралась и платила за них тканями и украшениями. Уезжая, она тайно прихватила у родителей мешок со шкурками, приготовленными для Евсея, когда он поедет в Финляндию. Она отправилась и не вернулась из той поездки домой. И позже никогда не приезжала в Лохиранту. Спрятанные матерью коробки с золотыми кольцами тоже исчезли вместе с дочкой.