С возвышенности на миг показалась прямая лента шоссе, как черная нитка на белой ткани. Но машина плавно нырнула вниз, чтобы снова подняться на другой холм. Мчались все прямо и прямо. С двух сторон уплывал назад заснеженный лес, ровные поля, ламбы. Посреди поляны стоял современный деревяный дом, рядом с ним — большой коровник. К ним вели дорожки, но они были не такие черные, как шоссе. Их не посыпали солью.

Дорога была выпрямлена даже на малейших поворотах. Людям всегда некогда. Короткий свист означал пронесшуюся мимо встречную машину. Хотя спидометр показывал сто километров в час, сзади иногда слышались нетерпеливые гудки. Кто-то еще больше торопился. Кто куда: кто на службу, кто на собрание, кто в гости, кто на свидание, кто в баню. А кто и в аварию со смертельным исходом. У каждого своя спешка.

Но не все были на колесах. Древняя старушка с палкой в руке передвигалась, держась ближе к придорожной канаве. Ей еще хотелось жить. Она свое отспешила и думала, наверное, что бог сам знает, когда прибрать ее. Молодая девушка в красном лыжном костюме и юноша в синем шли смелее и дальше от канавы. Государственное шоссе принадлежало им тоже, равно как любовь и будущее. Юноша держал девушку за плечи и смотрел на нее, не видя ничего вокруг. Девушка насмешливо смотрела на проносившиеся автомобили: о эти чудаки, у которых нет других радостей, кроме скорости. Пусть мчатся, если мотор тянет, хотя бы тысячу километров в час, но им все равно не догнать молодость, если незаметно проскочили мимо нее.

Государственное шоссе вело прямо на север. Оно не сворачивало ни в поселки, ни в маленькие города, оно устремлялось мимо них, куда-то далеко. Высокие многоэтажные дома и заводские трубы оставались позади по обе стороны дороги. Кое-где на поворотах удавалось заметить такие дома и деревни, к которым не были расчищены дорожки, где из труб не поднимался дым, а окна были закрыты ставнями.

— Что это такое? — спросила Импи у шофера.

— Покинутые дома и пакетированные[6] участки.

— Как это понимать?

— Мы такая богатая страна, что государство платит за то, что поля остаются необработанными.

— А где жители?

— Кто где. В городах, в Швеции, в Австралии, на дороге... Там, где можно получить работу и еду.

Когда они остановились возле бензозаправочной станции, пополнить запасы горючего, Импи от нечего делать смотрела, как трое рабочих строили какой-то ларек. Во всех их движениях — в измерении досок, в прикидке их, в распилке — ощущалась неторопливость. Но она отметила, что в этом была четкая продуманность. Ни один ни минуты не стоял без дела. Любое движение оставляло какой-то след. Через каждые пару взмахов рубанком рабочий оценивающе приглядывался к доске, проводил третий раз и одобрял ее готовность. А прикинутая к месту доска оказывалась в самый раз, и ее прибивали.

Поехали дальше. Шофер спросил:

— Примерно тысяча марок в месяц, это сколько будет в ваших деньгах?

Импи вопросительно взглянула на него, снова приметив что-то карельское в его широком лице:

— Что ты имеешь в виду?

Он пояснил:

— Я видел, как ты наблюдала за этими рабочими. Столько они заработали бы, если бы были на постоянной работе. Наверно, взяли подряд. Здесь, на севере, с работой трудно. Вот откроют работы в Костомукше, тогда другое дело.

Шофер был разговорчив. Но спрашивал больше, чем рассказывал. Не дожидаясь ответа, часто отвечал сам:

— Хотя откуда нам знать все про Костомукшские дела. Их решают большие господа. Наше дело строить. И людей они отберут для работы. Не всем повезет, желающих много. Особенно наша северная Финляндия перенаселена рабочей силой. Да, слишком перенаселена. Многие жители покидают свои дома и деревни. Смотри, вот там хотя бы, за тем мысом. Даже ребятишек рожать едут в Швецию. Вся эта Суоми, по мнению господ, уже до того отстроена, что тут негде и гвоздя вбить. Не осталось ничего недоделанного. В охотничьих домиках и то стоят телики, холодильники, бани и все прочее, что требуется господам. Ничего не позабыли, кроме одной малости: где взять хлеба рабочему человеку и мелкому землевладельцу? Раньше были хоть топор и лучковая пила у ятки[7] верными инструментами. Сейчас, если кошелек выдержит, надо покупать бензопилу. Да-а, так-то вот у нас на севере, не знаю, как у вас. У нас эту Костомукшу ждут, как крестьянин — нового урожая. Лишь бы заморозок не вычернил надежду. Не о себе я говорю, — продолжал он, — но я бы тоже поехал в Костомукшу. Автозаправка долго не прокормит, если отсюда все уедут. Туристы приезжают только летом.

— Заправочная станция... твоя собственность? — не без труда давалось Импи «ты» в обращении к мужчине, с которым она только что познакомилась. Но так они условились.

— Какое там! Это лавочка твоего дяди. Я в ней помощником. Эта машина — моя, для разных небольших разъездов. Но если туристов станет меньше, то и разъезды кончатся. Просто так не поедешь, да и бензин дорогой.

Импи охватило легкое беспокойство. Чем закончится этот рейс? Она приехала в Финляндию туристкой, но откололась от группы на станции Коувола, чтобы побыть пару дней у своего дяди. Платить за транспорт она должна теперь сама, но хватит ли ее туристских денег, чтобы оплатить за проезд по всей Финляндии с юга на север. Шофер, видимо, угадал ее мысли:

— Госпоже не надо думать... На этот раз за провоз я не возьму и пенни. Ни с тебя, ни с твоего дяди.

— Почему же? — удивилась Импи.

— Потому... Ты ведь родилась в Лохиранте?

— Верно.

— Я тоже.

— Правда? — воскликнула Импи, позабыв даже поблагодарить за бесплатный проезд. — В самой-самой Лохиранте?

— Точнее говоря, я родился здесь, в Финляндии, но родители мои из Лохиранты. Они уехали оттуда в феврале тысяча девятьсот двадцать второго, а я родился здесь в марте. Твой дядя считает меня земляком и немного вроде бы опекает. У него сильно в крови чувство землячества. Сама увидишь.

— Кто были твои родители в Лохиранте?

— Отца, кажется, звали там сыном бабки Якимахи, он был сиротой. Маму звали Анни, дочерью Тийта. Была, говорят, в молодости самой красивой, но самой бедной девушкой в деревне. Так что дворянства в моем роду маловато и богатства тоже, — сказал он, посмеиваясь. — Поэтому у меня пенни с пенни не уживаются, удирают друг от друга, как одинаковые электрические заряды. Родители уже умерли.

При приближении к дядиной бензозаправочной станции все чаще стала попадаться реклама бензокомпании «Е88О». Около станции стояло несколько машин, заправляющихся бензином и тех, чьи хозяева заправлялись чашкой кофе в баре.

Шофер остановил машину перед баром и сказал Импи, выходя:

— Одну минутку, и мы продолжим путь. Твой дядя ждет у себя дома. А-а, вот идет молодой хозяин, твой двоюродный брат Тауно.

К машине спешил крепкий мужчина с непокрытой головой. Импи никогда не видела своего финского кузена, равно как и дядю, но в Тауно было что-то знакомое: широкое, чуть скуластое лицо, круто сужающееся к подбородку. В открытом взгляде и искренней радости, освещавшей его лицо, сквозило тоже что-то настолько домашнее, что его можно было бы принять за жителя Лохиранты.

— Добро пожаловать, сестрица!

Он рванул на себя автомобильную дверцу, едва не сорвав ее с петель. Схватив Импи за обе руки, он выволок ее из машины.

— Как по-карельски приветствуют дорогих гостей?

— Да обнимают, — засмеялась Импи, попав сразу же во власть карельской непосредственности.

— Вот так? — кузен обхватил ее длинными руками за плечи.

— Неплохо у вас получается, — смеялась Импи, высвобождаясь из братских объятий.

— Господи боже мой, неужели нам надо говорить друг другу «вы»! Меня зовут Тауно..

— Меня Импи.

И союз кузенов на «ты» был заключен.

— Уж мы и ждали! — говорил Тауно. — Я и не предполагал, что у меня такая красивая сестра!

— И старая, — поправила Импи.

Вокруг них собрались знакомые посмотреть на родственницу молодого хозяина. Тауно словоохотливо продолжал:

— Поверите ли вы, что это моя кузина?

— Почему бы им не поверить, — засмущалась Импи, ставшая объектом всеобщего внимания.

— Потому что рубанок старого господа бога сильно притупился, когда он меня мастерил... Один момент. Отдам кое-какие распоряжения.

Он сказал что-то парнишке в комбинезоне и снова обратился к Импи, которую повел осматривать здешние помещения:

— Посмотри-ка, что у нас здесь есть. Вот контора, как любит говорить папаша, чтобы громче звучало. Тут разное барахло. Пойдем теперь к Хилкке. Отец, наверно, писал тебе, кто такая Хилкка?

Он открыл дверь бара, где в папиросном дыму виднелось за столиками несколько человек. За стойкой сидела маленькая хрупкая женщина, которую на первый взгляд можно было принять за девочку. Тауно представил:

— Вот эта Хилкка, которую я должен слушаться.

Вернувшись во двор, Тауно показал Импи низкое строение заправочной станции и саму бензоколонку:

— Это вот хлебное дерево нашего семейства. — В автомобиле он продолжал в том же духе: — Если финские коммунисты примутся свергать капиталистический строй, то вряд ли они начнут с меня, или как, Ойва? Скажи как коммунист.

Импи с любопытством взглянула на водителя, который вез ее от Коувола. Значит, он коммунист?

— Вряд ли, — усмехнулся Ойва. — Потом, когда весь капитализм уже будет свергнут, посмотрим, что сделать с тобой. Вышлем хотя бы в Саво.

Импи смешило это шутливое зубоскальство.

— Импи, ты, наверно, тоже коммунистка? — спросил Тауно.

— Да, только... — Импи подыскивала шутливый ответ. — Только я сюда приехала не затем, чтобы свергать капиталистический строй. Об этом пусть позаботятся сами финны.

— Так что в этой тележке я один капиталист, — заключил Тауно.

— Да, и очень крупный, — поддел Ойва.

— Ну, не столь крупный, сколь страховидный. Приехали!

Машина остановилась перед приземистым широким частным домом.

— Наш дом построен по последней моде, — рассказывал Тауно, помогая Импи выйти из машины. — Такие дома в шутку называют блинами. — Затем вполголоса прибавил: — Папаша немного того... сама увидишь и поймешь. Но в остальном еще бодрый и по-своему ясно мыслящий старикан. Девятый десяток пошел... Нет, ни в коем случае, — запротестовал он, когда Импи хотела взять свой чемодан из багажника. — Ойва принесет.

Двери дома открылись, и на пороге появился высокий худой старик. Длинная узкая седая борода свисала на грудь. На голове блестела лысина, но на висках седели густые пряди.

То был дядя Импи, Симана из Лохиранты, или, как теперь следовало писать на конверте, — Симо Унтамо, вместо прежней фамилии Ундозеров. Он протянул руки обнять гостью, но отступил шаг назад, чтобы не приветствовать через порог.

— Терве, дитя мое, проходи с богом!

Старик трижды обнял ее.

Тауно стоял позади гостьи, а Ойва с чемоданом — поодаль. Старик благоговейно продолжал:

— Здесь теперь мой дом, ох-хой! На чужой земле и под чужим небом. — Затем перешел на более будничную интонацию: — Тут тебе приготовлена комната. Назвал бы горницей, да это обидит горницу. Нет у меня уже горницы.

В комнату вела дверь прямо из прихожей. Два окна, кровать, стол, кресла и сравнительно большая библиотека. Неплохо для тех дней, которые она собиралась погостить у дяди.

Ойва вслед за ней внес в комнату чемодан, поставил на пол и удалился. Пока Импи поправляла перед зеркалом прическу, Тауно говорил Ойве, ей было слышно:

— Ну что ж, спасибо тебе! Об оплате сговоримся потом.

— Ни одного пенни, — решительно ответил Ойва. — Твоя гостья и мне приходится землячкой.

— Благодарю тебя. Может, завернешь еще на заправочную станцию? Скажешь Хилкке, чтобы накормила тебя с дороги за наш счет.

— Кофе и бутерброды, — уточнил старик.

Ойва уже уходил, когда к нему подоспела Импи:

— Особая благодарность, конечно, от меня. Так хорошо доехали... У меня есть... Сейчас.

— Вы еще увидитесь, — вмешался старик, но Импи уже раскрыла чемодан и вынула оттуда завернутый в бумагу сверток. По его весу и бульканью Ойва догадался о содержимом и поблагодарил ее пожатием руки. Тауно одобрительно кивал, словно подарок исходил также и от него. В голосе старика прозвучало сожаление: — Такого подарка ты еще не получал.

Ойва поклонился и торопливо вышел, точно опасаясь, что подарок придется вернуть.

— Ему сгодилось бы и что-нибудь поменьше, — сказал старик.

— У меня еще есть гостинцы, — утешила его Импи, — но сначала это. — Она протянула дяде второй такой же сверток.

Старик развернул бумагу и удовлетворенно кивнул:

— Настоящий русский коньяк.

— Армянский, — поправила Импи.

— Значит, и они научились делать его?

Тауно предположил:

— Скорее всего, армяне знали это дело с незапамятных времен. Во всяком случае, раньше финнов.

Он проследил взглядом за бутылкой, которую отец не поставил на стол, а унес в свой шкаф, в ту комнату, где расположилась Импи.

Направляясь мыться, Импи разглядела, что называемый блином дом был внутри намного вместительней, чем казался снаружи. Даже высоты хватало.

С крыльца попадали в прихожую с вешалкой на правой стене. Из прихожей не было двери, лишь большой проем, через который входили в просторную столовую. Направо было три двери. Из столовой был выход, тоже без двери, в комнату с камином, за которой помещалась кухня. Все под одной крышей. Из подвала во все комнаты поднималось ровное тепло. Там работало автоматическое отопительное устройство, заправляемое мазутом.

Стол был накрыт по-праздничному не в столовой, а в комнате с камином. Садясь за стол, Импи в окно увидела, что машина еще стоит во дворе. Ойва поднял капот и что-то поправлял в моторе. Тауно намекнул отцу:

— Ойва все еще здесь. Мы могли бы пригласить его на обед после такой дороги. Он ведь тоже из Лохиранты.

— Этого еще не хватало, — буркнул отец. — И так слишком хороший подарок получил.

Импи сделала вид, что не слушает. Вспомнила, что в Карелии земляки не поступили бы так. Когда Максим устроил вечер на новоселье матери, водитель грузовика и гребцы сидели в числе гостей, да иначе просто и быть не могло.

Прежде чем сесть за стол, старик помолился по старинному карельскому обычаю. Сын и Импи в это время сидели молча. Богатая икона украшала комнату. По двум ее сторонам висели кресты: справа православный, слева, подальше и пониже, — лютеранский крест. Окончив молитву и усевшись за стол, старик объяснил:

— В Финляндии, по лютеранскому обычаю, перед трапезой молятся, сидя со скрещенными руками. Они не почитают богом данную пищу настолько, чтобы стоя возблагодарить за нее. Атеисты вообще не молятся. Этот Тауно не верит ни в православного, ни в лютеранского бога. Но он и в атеисты не годится. У тебя, Импи, и спрашивать не буду, сам догадываюсь, что неверующая.

Импи в ответ кивнула, подтвердив дядину догадку, она — атеистка. Старый хозяин поймал взгляд сына и указал глазами на буфет, стоявший в этой комнате. Сын поднялся и достал оттуда рюмки и бутылки.

— Возьми портвейн и ту, свою, — велел старик.

«Своя» означало финскую водку «Коскенкорва».

— Ну, дети, выпьем за приезд Импи. Двоюродные вы брат с сестрой, а редко видитесь друг с другом, вместе часто не сидите, в этой местности печальной, в бедных северных пределах. Ешь, дитятко, чего бог послал. Налейте себе по рюмочке. Не стесняйся, Импи, выпей. На меня не обращай внимания, я уже десятки лет не принимаю ни капли. Кабы бог простил мне те грехи, те выпивки в молодые годы. Но за бутылку спасибо, или я уже поблагодарил за подарок? Она мне пригодится. При случае могу угостить настоящих карел от твоего имени.

Импи дала налить себе немного вина. Тауно налил себе «своей».

— Нет здесь даров карельского стола, — с огорчением произнес хозяин, угощая Импи. — На манер руочи[8] все приходится готовить. Но помнят ли еще у вас настоящие карельские лакомства: калитки, каккара, калакукко?.. Гляди, названия звучат совсем как в «Калевале».

— У нас умеют делать карельские угощения. Их любят не только карелы.

— Вот как, — задумчиво произнес старик. — В Карелии есть много такого, что сгодится другим — Финляндии, России, всем. А что останется самим карелам? У нас, попавших сюда, нет даже родины.

— Нам осталось все, что есть в Карелии, — ответила Импи и хотела продолжать, но Тауно прервал ее, добродушно поглядывая на отца:

— Таков он, наш папа. Импи может подумать, что отец здесь в чем-то нуждается.

— Прежде всего я нуждаюсь хотя бы в сыне, который молчал бы, пока отец говорит. Так было принято испокон веков у карел.

Старого хозяина оскорбило снисходительное добродушие сына в присутствии гостьи. Сын это почувствовал и сказал примирительно:

— Не сердись, отец. Я только хотел сказать, что ты ни в чем не нуждаешься. Хотелось бы послушать, что Импи расскажет.

— Во-первых, мне не хватает много чего другого, — гнул свое отец, словно сын послушался его и замолчал. — Мне не хватает Костомукши, почти самой богатой в мире железорудной сокровищницы. Она тоже не достанется карелам.

— Дорогой дядя, — не удержалась от возражений Импи, хотя не хотела спорить в гостях, да еще и за первым обедом, — кто может отнять у нас Костомукшу?

— Россия отнимет, вот кто! — подчеркнул ее дядя.

— Россия? — Импи забыла, что она в гостях. — Даже в согласных семьях делят вещи по принадлежности — братьям, сестрам, родителям. В семье народов, как у нас, не может быть и речи о дележе природных сокровищ или их владении. Когда у нас еще ничего не знали о железной руке в Костомукше, мы в Карелии получали машины, заводы, нам с помощью России и других народов построили целые города. Ты хорошо помнишь Утуёки? Недалеко от Лохиранты.

— Конечно. Там красивый и могучий водопад, — вспомнил старик.

— Был водопад, и нет его.

— Как нет? Этого уж никто не может увезти.

— Там теперь плотина. Строится крупная гидростанция.

— Смотри-ка! Значит, в вашей Мянтувааре будет электричество?

— Боже ты мой! — ахнула Импи. — Давно уже есть.

— Зачем тогда надо портить такой красивый водопад?

— Включается в общесоюзную государственную высоковольтную линию.

— Значит, и Утуёки — в общий котел, — сердито заключил старик.

Импи продолжала:

— Смешно думать, будто азербайджанцы, татары или башкиры вдруг заявят, что перестанут давать нам нефть, поскольку она принадлежит им. Правда, не знаю, поймем ли мы друг друга.

— То-то и оно! — констатировал Тауно со смехом, разливая по стаканам пиво. — Трудно прийти к взаимопониманию в таких вопросах в течение одной трапезы. Нас тут три человека родственников, но и здесь столкнулись три, нет, четыре... целых пять мировоззрений.

— Откуда ты взял пять? — удивилась Импи. — Я всегда думала, что существуют два противоположных мировоззрения.

— Попробуем-ка сосчитать, — Тауно начал загибать пальцы. — За этим столом представлено коммунистическое мировоззрение. Капиталистическое. Карельское. Трезвенное. Православная вера. Если прибавить еще лютеранство... У нас с десяток партий, сотни обществ и других организаций.

— Так много?

— Самое последнее, недавно основанное общество называется «Каждой Кошке — Дом!». С восклицательным знаком.

Старый хозяин вздохнул:

— Не знаю, за какие грехи господь наказал меня таким сыном. Ничто не свято для него. Сразу будем пить кофе или отдохнем немного?

Импи не дали помочь собирать посуду и накрывать стол для кофе. Ей предложили сесть в кресло-качалку. Старый хозяин не доверил накрывать стол даже сыну, хотя давно передоверил ему руководство бензозаправочной станцией. Грязную посуду он все-таки разрешил сыну отнести, предупредив, чтобы он не разбил ее. Сам же накрыл стол для кофе. Когда все было готово и все снова сели за стол, он продолжал беседу:

— Хватает разных партий, обществ, мировоззрений, да и новые рождаются. Пока в один прекрасный день всему не придет конец. Этот день наступит. И воцарится одна вера, будет полное единомыслие.

— Ты, отец, имеешь в виду кладбище? Там — единомыслие полное.

— Замолчи. Я не с тобой разговариваю, а с Импи. Есть такая ясновидица, предсказательница Жанна Диксон...

— Ты хочешь сказать — Никсон?

— В конце-то концов закрой рот. Она предсказала много событий, которые сбылись.

Импи слушала, пряча улыбку, но с любопытством, Тауно перелистывал какой-то старый иллюстрированный журнал, закрывая им от отца усмешку. Отец вещал:

— У нее есть хрустальный шар, в котором появляются видения будущего всего человечества... Тауно, перестань гримасничать! Ты слушаешь, Импи?.. Самое чудесное то, что она увидела пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Над пустыней простиралось ярко-синее небо и блистало солнце.

Тауно нашел под столом ногу Импи и стал легонько ее подталкивать. Чтобы не рассмеяться, он кусал губы. Старый хозяин с таинственным видом рассказывал о ясновидице. Так, Импи помнила, рассказывали сказки на печке в Лохиранте, когда становилось темно и ветер завывал в углах и в печной трубе.

— С солнца спустилась царица Нефертити и фараон. На руках у нее лежал мальчик, завернутый в тряпье.

— Через тряпье просвечивало, что он мальчик?

— Тауно, неужели тебе не стыдно! Слушай, Импи. Этот ребенок вырастет и перевернет весь мир. Он соединит все расы и всех людей всех наций одной верой...

— Жаль, что мой сын Хейкки родился не в тот день.

— Родители ребенка, который изменит мир, не похожи на тебя. Но этот день, когда все народы и расы объединятся в одной вере, грядет после большой войны. Война тоже была видна в хрустальном шаре. Верь, Импи, так будет. Гляди, в тот день, пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года, звезды располагались в таком соотношении друг к другу, какое повторяется только через каждые две тысячи лет.

— Извини, отец, — Тауно постарался вежливостью смягчить отца, — откуда родом эта прорицательница?

— Из Соединенных Штатов Америки.

— Это меняет дело, — почти серьезно сказал Тауно. Но отец знал своего сына.

— Тауно, будь добр, исчезни. Уйди на заправочную станцию. В этом деле ты хоть что-то смыслишь. Пусть Хилкка оставит бар на девушку и придет домой. Она-то может сидеть по-человечески.

Тауно пришлось уйти, хотя и без охоты. Старый хозяин после ухода сына пожаловался:

— Такой он всегда, Тауно. В нем нет ничего карельского, ничего святого.

— Дядя, могу я спросить?

— Спрашивай, дитя мое, спрашивай.

— Ты говоришь о финнах, как о чужих. Ты ведь приехал сюда больше пятидесяти лет назад. Говоришь на том же языке...

— Ты хочешь знать, не слились ли мы с ними, карелы с финнами, так ведь?

— Именно. У нас в Карелии мы говорим на разных языках, но нет никаких различий между русскими и карелами. В Карелии живут люди около пятидесяти национальностей.

— Так, так, — уныло покачал головой старик. — Можно себе представить, что будет с карелами. Здесь тоже младшее поколение слилось с финнами. Возьми хотя бы Тауно. Что в нем карельского? Только происхождение.

Но нам, старшему поколению, это не так легко дается. Карелия для нас... Как лягу отдохнуть, она сразу вспоминается. Иногда и во сне. Только окутана какой-то дымкой. А эти предметы — прялка, веретено, самовар, икона... Они для меня не просто реликвии. Они — как живые существа. Сейчас и финны их собирают. У них мода на старину. В ответ на всякий модерн. Что они искали в нашей Карелии? Они там искали не прялки и веретена. Они искали природные богатства, рынки, новые границы, выгодные с военной точки зрения. Что им было до духовных богатств карел, они лишь говорили о них! Красивые слова, словесный мусор. У них и национальный характер совсем другой. Карелы очень гостеприимны! Карелы готовы отдать гостю все. В праздники, особенно осенью, была и рыба, и мясо, и ягоды — все. В праздники из-за гостей спорили, кому удастся зазвать их больше в свой дом. Хотя знали, что зимой настанет голодное время. Такие мы, карелы... Ага, вот и Хилкка идет. Она финка, но разговорчивая, как карелка. Вот увидишь.

Хилкка вошла в комнату раскрасневшаяся от мороза и ходьбы.

— Простите, что не смогла раньше прийти, — начала она с порога, снимая пальто. Чтобы повесить его, ей пришлось встать на цыпочки. В баре за стойкой она казалась повыше. Глаза ее сейчас тоже казались не такими, как в баре, а были большими и карими. Они смотрели на Импи с открытым дружелюбием, доверчивостью и каким-то детским любопытством. Быстро умывшись, она подошла к Импи: — Не поздороваться ли нам снова, в баре была такая спешка. Значит, я Хилкка. Надеюсь, нам не надо звать друг друга на «вы»?

Обняв Импи по-карельски, как ее, наверное, успел научить Тауно, она продолжала:

— Дед, похоже, покормил тебя. Это он умеет.

Хилкка была как ртуть, все время в движении. Она спросила, видела ли Импи баню, и, не дожидаясь ответа, потащила гостью за собой смотреть ее. Баня была под той же крышей, в нее попадали из кухни.

Парилка и моечная были маленькие и уютные. Печка тоже была миниатюрная. Маленькие березовые поленья, как только Хилкка поднесла к ним спичку, весело затрещали.

Импи пришлось снова выпить чашку кофе с Хилккой. Ее удивило, когда уже через полчаса она получила приглашение пойти попариться.

Хилкка, словно знала, что старик говорил о ней, сама поведала Импи:

— Девчонкой я была угрюма и неразговорчива. Но с Тауно невозможно молчать. Он сам много говорит и в первое время спрашивал, почему я такая замкнутая, неужели и любви никакой нет? Уверял, что ему нравится слушать меня. Теперь-то жалеет. Начал говорить обратное, что, мол, хватит, дай и мне слово вставить. Но вообще мы с Тауно живем в согласии. Он такой веселый, шутник и насмешник. Подбросим еще пару?

Импи мылась с удовольствием, по нескольку раз парилась, споласкивалась и отдыхала.

— Дед мне рассказывал, но, может, он не в курсе... Позволь спросить тебя, ты замужем, или вдова, или...

— Или старая дева? — улыбнулась Импи. — Не угадала. Я разведена. У меня есть уже взрослая дочь, Галя.

— Ой, как я тоже хотела бы дочку!

Хилкка все время тараторила:

— Дед старый человек, его тоже надо понять. Всю жизнь надрывался. Прошел три войны, одну там, в молодости, и две эти последние. Но в деловой жизни офицерское звание и награды ничего не стоят. Если не повезет, так не повезет. Говорил ли он тебе, что эта заправочная станция — уже третье его предприятие, если ее вообще можно назвать предприятием. Два раза он попадал под молоток. Ты ведь знаешь, что это аукцион, когда предприниматель не в состоянии уплатить долги. Мелкие фирмы не выдерживают конкуренции, а на большую капитала не хватает.

— Но ведь капитал требуется и для мелкого предпринимательства, — вставила слово Импи, пытаясь быть «на уровне» в беседе. — Если все равно приходится брать заем, то разве нельзя сразу взять крупную сумму?

— Ну конечно, можно и так. Но при этом нужны поручители и прочая всякая всячина, большой капитал непросто получить и не всякому дадут. Поручитель еще посмотрит, стоит ли давать. Есть у человека сила грести в маленькой лодке или он может вести большой корабль в сильный шторм. В деловой жизни надо обладать хладнокровием, суровостью, расчетливостью и безжалостностью. А дед не такой, он просто идеалист. Своеобразный, конечно. Он получил в здешних банках небольшие суммы на свои предприятия: надо же помочь соплеменникам. Как бы из благотворительности. Но и за это надо было кланяться и красиво благодарить, да еще до пенни выплачивать высокие проценты. В деловой жизни нет соплеменников и родственников, это одни лишь разговоры. Если отец поможет сыну встать на ноги, то и тогда считают с готовностью до пенни все: наследство, гарантия, проценты, сроки уплаты. Такая здесь жизнь. Если не пробьешься, то ожесточишься. Поэтому дед сердит на финнов и на карел-коммерсантов.

Импи только успевала поддакивать.

Когда женщины вернулись из бани, Тауно уже был дома. Хилкка затопила камин, Тауно с отцом пошли мыться. Импи заинтересовалась Хейкки, который только что вернулся из школы. Она поразилась, глядя на него, как могут передаваться фамильные черты через поколения. Хейкки был копией покойного деда Импи. На круглом мальчишеском лице выделялся тонкий нос, глаза были посажены близко к нему. В походке Хейкки тоже было что-то от деда. Он поворачивался всем корпусом, переступая с ноги на ногу.

Мальчик поклонился Импи, пристукнув сдвинутыми пятками, уставился на нее с любопытством своими маленькими, унаследованными от дедушки глазками. Ответы его были односложны.

— Как идет учеба? — первым делом спросила Импи как учительница. — Много пятерок?

— Ну, не очень, — покраснел мальчик.

— Он все же неплохо учится, — вступилась за сына Хилкка. — Хотя мог бы и получше. Правда, Хейкки?

Импи засмеялась:

— Я все перепутала. Забыла, что у вас десятибалльная система, а у нас — пятибалльная.

Мальчик удивился, но ничего не спросил.

— Иногда у Хейкки появляются десятки, но редко, — сказала мать. — По математике он успевает лучше, чем по другим предметам.

— Ты, значит, любишь математику? — спросила Импи.

— Не знаю. Просто считаю, и все.

— Какой предмет ты любишь больше всего?

— Не знаю.

— Ты же говорил, что географию, — помогла мама.

— Ну-у.

— Почему же ты по географии не получаешь десяток? — строго спросила мать.

— Названия такие трудные, и все надо показать на карте.

— Да, конечно, — поддела она сына. — Хейкки не виноват, что картографы обозначили реки и города не там, где наш мальчик их искал. Хочешь есть или сначала пойдешь в баню? — спросила она сына.

— В баню.

Мальчик выбрал баню, очевидно, во избежание новых вопросов. Он с такой скоростью рванулся туда, что Импи не успела достать предназначенный ему подарок. Хилкка сидела перед камином, суша волосы в бигуди. Вдруг она рассмеялась:

— По всему видно, что к деду приехал желанный гость.

— Откуда видно?

— Нанес в баню и в камин березовых дров. Обычно мы сжигаем, что подешевле. Иной раз он так скаредничает, что смех берет, дрожит над каждым пенни. Якобы ради накопления капитала. С таким характером в коммерсанты не выйти. Беречь в силу необходимости должен бедняк, а предприниматель этим не наживется. Крупный делец умеет широко жить и беспечно брать там, где только сможет. Только имея острый ум и наглость, можно стать богатым.

— Ты, Хилкка, так хорошо знаешь деловую жизнь. Ты сама из очень богатой семьи?

— Это я-то? Дорогая Импи, о чем ты говоришь! Ха-ха-ха-а! Вот так номер! Спроси-ка у Тауно, он тоже рассмеется. Смех удлиняет жизнь. Ой-ой, из какой я богатой семьи! В нашей избушке было столько богатства, что мы его не сумели растратить дома. Пришлось отправиться тратить в деревню. В шестнадцать лет я попала на курсы по домоводству, чтобы научиться прислуживать своему капиталу. В одном платье поздней осенью, чтобы не изнашивать шелков и мехов. Такая я была богачка.

— Не могла же я этого знать, — удивилась Импи. — Значит, ты начала зарабатывать в роли горничной?

— Очень недолго. Я была плохой горничной.

— Хотя прошла курсы? Эта работа требует большого опыта?

— Не только опыта. Тебе не надоело слушать? Я попала домработницей в одно богатое семейство. В высоком стиле — горничной. Хозяйка была очень капризная, а мне надлежало быть послушной и покорной. Однажды госпожа в очередной раз повздорила с мужем и ворвалась на кухню разрядить злость на мне. Я испугалась и уронила на пол блюдце. Конечно — вдребезги. Госпожа начала кричать, поминая сатану и перкеле, что я должна сейчас же уплатить за это блюдце. Она швырнула на пол второе блюдце и сказала, что это тоже за мой счет. Тут я забыла о покорности и сказала ей, что если в этом доме заведено одному платить за то, что бьет другой, то пусть так и будет. Хватила тарелкой об пол и говорю: эта за счет госпожи, и эта, и эта, и еще эта... Кажется, успела до шестой тарелки, когда госпожа испугалась и начала умолять: дорогая Хилкка, хватит. По мне — пожалуйста, могу и прекратить, если госпожа хочет. Сам хозяин поспешил на кухню. Я указала ему на пол и сказала, что госпожа начала эту игру и я немножко ей помогла. «Вот как», — отозвался он и вышел. Кажется, поверил. Знал повадки своей жены.

Хилкка дала Импи вдоволь посмеяться и продолжила:

— Хочешь верь, хочешь нет, но вот чем все кончилось. Госпожа сразу же принесла мне расчет и добавила к нему сотенную — в тех деньгах — и попросила не разбалтывать, как мы расстались, но тотчас велела уйти. Второе условие я выполнила, а с первым получается и так и сяк.

— А потом?

— Потом начались обычные нудные поиски работы. Попросилась в одну столовую официанткой, а там потребовали рекомендацию с предыдущего места работы. Я взяла и ради смеха позвонила госпоже.

— Она, конечно, не дала?

— В том-то и дело, что дала. Позвала к себе. Я-то думала, что она «отрекомендует» меня, но решила бумажку взять и сохранить на память. Позвонила в дверь. Рекомендация была уже написана. Госпожа с порога сунула ее мне и проворчала, чтобы я убиралась и чтобы больше никогда не звонила. Я без лишних слов вышла и на улице сразу остановилась почитать рекомендацию. Можешь ли ты представить, что там было написано?

— Что-нибудь, разумеется, очень грубое.

— Я так и знала, что не угадаешь. Представь, я глазам своим не поверила. Из рекомендации следовало, что я очень способная, очень честная, очень исполнительная, с полуслова понимала желания госпожи и незамедлительно их исполняла и так далее и тому подобное. И ей якобы было очень жаль расставаться со мной, и подобную домработницу она, к сожалению, вряд ли когда-нибудь еще найдет.

— Невероятно! Такой человек способен раскаяться!

— Импи, милая моя, ты глубоко ошибаешься. Эта рекомендация показывает худшую сторону ее зловредности. Она так всех не любит, что решила: пусть катится беда дальше по свету. Пусть, мол, и другие хлебнут горя от такой горничной, которая бьет посуду. Ты смеешься. Но разве это смешно, когда у нее такая злость и бешенство против всех людей, против всего человечества. Если бы она была мужчиной, да еще наделенным властью и оружием, чего бы только она не натворила.

— Нет, я не смеюсь. Как хорошо, что ты так думаешь. А после этого? Было ли новое место работы лучше старого?

— Такое, какое у официантки в столовой может быть. В известном смысле это было примечательное место работы. Рассказать? Хорошо. Там я заметила, что несколько вечеров подряд обслуживала одного молодого человека. Все приходил и приходил, ну каждый вечер. Смотрит на меня, пьет кофе и заказывает новый. А расплачиваясь, пытается дать больше, чем нужно. Я, конечно, рассердилась и сказала, что если господин нанялся следить за честностью официантки, то лучше пусть отдаст лишние деньги какой-нибудь другой женщине. Он попросил прощения и перестал переплачивать. Я стала гадать, что он задумал. Пришлось спросить. Что-то у него было на уме, оказывается. Если барышня не возражает, он хотел бы проводить ее. «Барышня» не возражала, хотя бы один раз и если господину угодно подождать до конца смены. Я-то хотела сказать ему прямо, чтобы он в дальнейшем провожал бы других барышень. Но в тот вечер не сказала, как и в другой. Раз это осталось невысказанным, он потом проводил меня к венцу.

— Как дядя отнесся к этому?

— Это еще одна долгая история. Они скоро выйдут из бани. Не поможешь ли мне накрыть стол для кофе, заодно услышишь эту историю.

Об этом она рассказала коротко и быстро. Симо Унтамо, конечно, упорно был против подобной женитьбы, когда невестка не приносит в дом ни пенни. Грозился лишить сына наследства. Как раз в те времена Унтамо нужна была богатая невестка. Его магазинчик обанкротился, и предстоял аукцион. Но Тауно угроз не испугался, тем более что у старика и не было ничего, что стоило бы наследовать. Родители Хилкки никогда и не пытались стать близкими Симо Унтамо, как принято между родственниками. С Хилккой в роли невестки старику пришлось примириться. А Хилкке было безразлично, доволен он или нет. Она явилась в дом и стала хозяйничать. Потом появился их сын Хейкки, который еще не сталкивался с иными проблемами в жизни, кроме школьных уроков. Если бы у него спросили, доволен ли он своей судьбой и карело-финским происхождением, мальчик, вероятно, ответил бы в своей обычной манере — «ну-у».

Первым из бани вышел Хейкки.

— Не правда ли, замечательный там был пар?

— Ну-у.

— Вот тебе маленький подарок от меня, — Импи раскрыла пакет и протянула мальчику игрушечный автомобиль. — Он ходит от заведенной пружины. Заводят вот так. На нем горят и фары, так их зажигают.

Мальчик сразу же стал пробовать. Машина кружила по полу с зажженными фарами.

— Какой интересный подарок, не правда ли, Хейкки? — похвалила мать.

— Ну-у.

— Больше ничего ты не можешь сказать?

— Спасибо.

Отец и сын, красные и полуодетые, вышли из бани. На их лицах светилось блаженство.

— Дядя там стал совсем молодым, — похвалила Импи.

— Баня омолаживает, хе-хе.

Старик разрешил Тауно:

— Теперь ты можешь выпить пива и другим предложить.

Камин пылал по-домашнему, разливая по комнате желтоватый свет. Все огни были погашены. Горели только фары игрушечного автомобиля. Мальчику игрушка понравилась. Его ход и резиновые колеса не производили шума. Дед проговорил:

— В моем детстве таких не было. Детям делали деревянные лошадки. Обычно их вырезали из ольхи. Да, Импи, когда же ты расскажешь новости о родной Карелии?

— С чего мне начать?

— С Лохиранты и ее жителей.

— В Лохиранте больше никто не живет.

— Как там дошли до этого?

— А что, из Карелии тоже отправлялись в поисках работы в Швецию или в Австралию? — вставил Тауно, подмигнув Импи.

— В этом смысле Карелию лучше сравнивать со Швецией или Австралией, — ответила Импи. — К нам приезжают рабочие отовсюду.

— Кто из жителей Лохиранты еще жив? — поинтересовался дядя.

— Все разъехались кто куда. Больше всего их в Мянтувааре.

— А где это? На восток от Лохиярви была возвышенность с таким названием. Но там же никто не живет.

— Теперь живут. По этому адресу ведь ты мне послал письмо. Там есть клуб, библиотека, три магазина, столовая и детские ясли, сотни три домов.

— Расскажи о жителях Лохиранты. Начнем от Лехтониеми, — вспомнил дядя. — Не Геттоева ли дом стоял первым с той стороны?

— Его. Матвей, сын Николая, сейчас в Мянтувааре начальник лесопункта. Два сына и дочь живут в Петрозаводске и Кондопоге. Следующий дом был тоже Геттоевых. Сын Левы, Яакко, уже в годах, живет тоже в Мянтувааре. За ним...

— Дом Пуксу-Петри, — вспомнил дядя. — Его фамилия тоже была Ундозеров, но его все звали Пуксу-Петри[9].

— Этот дом пустовал с тех пор, как я его помню, — сказала Импи. — Не знаю, жив ли кто-нибудь из всего семейства.

— Неважно же ты знаешь земляков, — усмехнулся старик. — Родители, конечно, умерли, а дочь Наталие, теперь Найми Хонканен, живет в Финляндии богатой торговкой.

— Вот как? — изумилась Импи.

— Та, которая тебя надула? — спросил Тауно.

Старый хозяин смущенно ответил:

— Эта ведьма надула многих. Начиная со своего покойного мужа. Вышла замуж за старика, старше на сорок лет. Он владел небольшим текстильным магазином. Через пару недель после свадьбы старик был вынужден перевести имущество на имя молодой жены. А после этого жил всего с месяц. Очень темная история. Хотя у жены тоже кое-что имелось, наследство из Лохиранты.

— Какое наследство из Лохиранты? — спросила Импи. — Там не было ни купцов, ни магазинов.

— Были. Тот самый Пуксу-Петри. Он в своем амбаре кое-чем торговал. Отвешивал на старинных весах муку и соль, отмеривал самодельным аршином ситец и другие материалы, какие имелись. В деревне смеялись, если какой-нибудь предмет был короче обычного, что это, наверно, как аршин Пуксу-Петри.

— Да, я слышала об этом, — вспоминала Импи. — Когда говорили о какой-нибудь лжи, прибавляли, что это такая же правда, как аршин Пуксу-Петри.

— А слыхала ли ты, как он разбогател однажды в новогоднюю ночь?

— Расскажи, отец, — засмеялся Тауно.

— В присутствии женщин нельзя.

— Расскажи, — просил Тауно. — Я-то слыхал, но Хилкка и Импи тоже хотят послушать.

— Импи может спросить и дома, только у женщин. Старые жители помнят эту историю. Коротко говоря, Пуксу-Петри разбогател за одну ночь, а наутро отправил дочь Наталие распродавать нежданно доставшийся товар по карельским деревням. Но дочь не лыком шита. Она повернула коня к финской границе и после этого знать ничего не знала о родителях, будто их и не было. Такая тетя эта Найми Хонканен.

— Когда это произошло? — спросила Импи.

— До революции.

Они вспоминали дом за домом, разматывали клубки судеб одной, другой, третьей семьи. Деревня Лохиранта была невелика, но там были заложены начала жизней весьма примечательных людей. Судьба жителей маленькой деревни за полвека переплелась с крупными событиями. Многих уже не стало. Покоятся не только в родной земле, по и далеко от Карелии. Жители Лохираиты были среди тех, кто сражался на берегах Одера и кто от имени своих земляков расписался на стенах германского рейхстага весной Победы в 1945 году. Жители Лохиранты вложили свою долю во взаимоотношения Советской Карелии и Финляндии.

— Скажи-ка, Импи, допускают ли русские карел на административные должности или на руководящие посты коммунистической партии?

— Батюшки! — Импи не могла не поразиться. — Начиная с первого секретаря Карельского обкома партии и председателя Президиума Верховного Совета. Много карел в руководстве районных комитетов партии. Партийной организацией нашего района руководит житель Лохиранты, сын Хариттаны, Хилиппя Кюнтиев.

Импи рассказывала о земляках — вальщиках, инженерах, врачах, журналистах...

Старик задумчиво кивал, слушая Импи. Потом сказал:

— Я тут думаю, и прямо не верится, что на Утуёки строится гидростанция, в таком глухом месте. Туда ведь даже трудно добраться.

— На любой машине по асфальту.

— А кто там строит?

— Как кто? Строители. Среди них и наши земляки из Лохиранты и из других деревень. Но одним карелам не под силу такие стройки. Там люди с разных концов страны.

— А начальство? Кто руководит? Тоже карел?

— Почти. Воевал за Карелию. Строит Карелию.

— Ты что. знакома с ним? Хорошо знаешь его?

— Да. — Импи грустно усмехнулась и загадочно посмотрела на Хилкку. Та от удивления округлила глаза, поняв, о ком Импи сказала ей в бане.

— Наши земляки и другие карелы живут и в Финляндии, — вспомнил дядя. — Но мало кому повезло, только нескольким ухтинским и вокнаволокским торговцам.

— Как это карелам не повезло в Финляндии? — возразила Хилкка. — Например, тот учитель, как его фамилия? Чье семидесятилетие недавно отмечали. Сотни бывших учеников и их родственников поздравляли его.

— Тоже мне деятель — учитель. Кхм, кхм, — смущенно закашлял старик. — Хорошая профессия, безусловно, и я горжусь, что в нашем роду тоже есть учительница, да к тому же на родине.

— Что, если бы все бывшие жители Лохиранты вернулись в свою деревню? — загадал Тауно.

— Красивая была деревня, — мечтательно произнес старик. — Хотелось бы вернуться туда хотя бы умирать.

— Тауно, наверное, имел в виду, чтобы жить, — поправила Хилкка.

— Раз дома еще сохранились, — продолжал старик, — Что там еще надо? Ничего.

— Да, чего же там не хватает, — попыталась вообразить Импи. — Там надо построить большую школу. И несколько профессиональных училищ. Театр не мешало бы организовать.

— Приличный универмаг и другие магазины, — присоединился к пожеланиям старый хозяин.

— Для меня бар, а для Тауно — пивную, — сказала Хилкка.

— И бензозаправочную станцию, — напомнил Тауно.

— Если заправочную, то туда надо провести приличную дорогу. Лучше всего железную и станцию при ней. Мы забыли о хорошей библиотеке, — перечисляла Импи.

— И гостиницу для туристов, — спроектировал старый хозяин. — Наверняка туда хлынет поток туристов.

— А чего пожелал бы Хейкки? — спросила Хилкка у сына.

— Стадион и мороженое.

Старый хозяин спросил:

— А какую церковь мы там учредим, лютеранскую или православную? Какую власть мы там установим — сельский Совет или муниципалитет?

Импи задумчиво ответила:

— Мы же не собираемся менять ход истории.

— Да, — вздохнул старик и сказал словами старой песни: — Тучи останутся тучами, сколько бы их ни золотил закат.

Угли в камине стали гаснуть. Хилкка спросила:

— Подкинем дров или зажжем свет? — Сыну она велела: — Иди в свою комнату. Домашние задания тебе заданы?

— Ну-у, — мальчик завел игрушечный автомобиль и с ним вышел. Дверь осталась приотворенной. Оттуда тускло светили фары его машины.

— Погоди-ка, Импи, — прервал ее старик. — Карелия имела возможность развиваться не только с помощью русских. Ты об этом забыла?

— Не забыла. Когда училась, получала хорошие оценки по истории. В 1919 году англичане приходили навязывать нам свою помощь. В 1941 году пришли немцы.

— Кто еще? — улыбнулся Тауно.

— В 1920 году войска белого русского генерала Миллера. Карелы и их прогнали прочь. У нас признают не всяких русских.

— А еще? — допытывался Тауно.

— Много разных, — улыбнулась уже и Импи.

Тауно не отставал от нее:

— Послушай, Импи, ты же оскорбляешь финнов. Мы постарались оставить в Карелии такой след, чтобы нас, по крайней мере, не забывали. Маленький пример, хотя бы деревня Луусалми. Пытались делать такую чистую работу, чтобы даже от старых бань не осталось ни щепочки. Не говоря уже о более крупных поселках и городах.

— Заткнись! — рассердился старик.

— Это вас тоже не устраивало? — не унимался Тауно.

— Нет, не устраивало, — ответила Импи.

— Ох-хох, — вздохнул старый хозяин. — Значит, ты считаешь, что вся помощь, которую отсюда пытались оказать карельскому народу, — не что иное, как злодеяние?

— Я этого не говорю, — ответила Импи. На немой вопрос других она добавила: — Мы с радостью приветствуем такие походы, какой финны недавно совершили в Пяозеро, например, и намереваются совершить в Костомукшу.

Хилкку и Тауно разбирал смех.

— Так, так, так, — старик встал. — Вся беседа превратилась в политику и пропаганду.

— Но кто начал эту политику и пропаганду? — издевался Тауно.

— Что мы будем делать завтра? — спросила Импи.

— Ты можешь отдыхать, знакомиться с местностью, читать, — что тебе больше нравится, — ответила Хилкка. — Я попытаюсь устроить себе на завтра выходной. И Тауно.

— Ойва, который доставил меня сюда, приглашал нас к себе, — сказала Импи.

Старый хозяин выразил недовольство:

— Что ему в голову взбрело? Будто у нас нет более важных визитов. Ойва такой, слишком простой. Родился сыном Анни Тийтовны и таким остался. Он, вероятно, надеется попасть на ответный визит к нам.

— Ойва хорошо работает, — заметил Таупо.

— Еще бы он не работал!

Старику постелили в комнате с камином, так как его комнату отдали Импи. Провожая ее туда, дядя порекомендовал:

— Можешь почитать. Это моя библиотека. Уверен, тут много такого, чего ты никогда не читала. Здесь издания «Карельское племя», тут переплетенная газета военного времени «Свободная Карелия». Здесь духовная литература. Есть и ваша литература на финском языке, по крайней мере произведения карельских писателей. Ну что ж, спи с богом и в мире.

Когда дядя повернулся, чтобы уйти, Импи заметила, что спина у него сутулая и плечи совсем опущены, хотя по первому впечатлению он показался высоким и подтянутым мужчиной. Ходил он короткими, спотыкающимися шагами.

Прошел день, подумала Импи, собираясь лечь в постель. Она выехала в десятидневную туристскую поездку для знакомства с Финляндией и ее школами, а первый вечер прошел в спорах о Карелии. Как будто тут есть о чем спорить. Жизнь решила этот спор. Только один старый человек не решил этого для себя. Чего можно ждать от старика, в голове которого мешанина противоположных и противоречивых представлений. Верит ясновидице и выдумкам астрологов. Крестится на православную икону и на лютеранский крест. Карельский дух для него превыше всего, а карела Ойву не захотел пригласить на обед, хотя тот проделал долгий путь. Восхищается карельской щедростью и завидует карелу, тоже получившему в подарок бутылку коньяка.

Сон не приходил. Она поднялась, чтобы посмотреть библиотеку. Журналы «Карельское племя» ровной пачкой лежали ближе всего. Страницы помяты от частых прикосновений. Импи перелистывала их, лежа в постели, придвинув поближе настольную лампу. В изданиях встречалось много фотографий карельских коммерсантов и других известных личностей, которым исполнялось столько-то круглых лет или о смерти которых извещали близкие. Родились там-то, на территории нынешней Советской Карелии. Воспоминания и воспоминания о временах полустолетней давности. Воспоминания о военных походах в Карелию. Написаны с теплом, с каким обычно описывают прошедшие времена. «Кукует ли еще в Карелии кукушка и возвращаются ли еще туда весною лебеди?» Что им сделается, почему бы им не возвращаться? На этот вопрос существовал ответ: надо жить в надежде на их возвращение. Импи уставилась глазами в потолок. Кукование кукушки и первые весенние лебеди и в ней пробуждали теплую волну. Но этот красиво сформулированный вопрос и ответ на него разрушал настроение.

Так это и есть дядин карельский дух? Не просто старческое помешательство. Подобный журнал издают не для одного читателя. Пропало желание перелистывать его. Она взялась за пачку потолще, переплетенные номера «Свободной Карелии». Военная пропаганда. Победы, в описании которых не хватало логики. Ненависть и ложь. Клевета. Внезапно взгляд Импи наткнулся на что-то, приковавшее ее внимание. Лейтенант Симо Унтамо дает интервью. На снимке Симо Унтамо в офицерской форме, намного моложе нынешнего, но узнать можно легко. Лейтенанта Симо Унтамо представляли как начальника концлагеря...

Да ведь это тот самый концлагерь, в котором находилась Варвара Степановна! Совсем молодая тогда еще женщина. Ее били и жестоко истязали...

Она встала и начала ходить по комнате. Было такое чувство, словно ее били и мучили, — так живо вспомнилась Варвара Степановна.

Импи приняла валидол. В последнее время у нее вошло в привычку всегда носить его с собой. Она постаралась успокоиться. Прошло почти тридцать лет. На войне мужчины должны делать то, что им прикажут. Но эта мысль не давала ей покоя. На войне тоже выбирают, кому какое задание дать.

Из интервью явствовало, что Симо Унтамо 20 июля 1941 года был на празднике в Вокнаволоке, где отмечали начало «освободительных» боев за Карелию. Речи держали такие-то и такие-то северные карелы. В списке имен — знакомые фамилии, которых и сейчас много в северных карельских деревнях. Симо Унтамо тоже выступил.

Из кипы газет выпало иллюстрированное издание. Оно было раскрыто на том месте, где помещалась фотография Симо Унтамо, уже пожилого. Снова отвечает на вопросы журналиста. После заключения перемирия он бежал в Швецию, где прожил год, прежде чем решился вернуться в Финляндию. Значит, ему было чего бояться.

Утром она проснулась, когда Хилкка входила в комнату.

— Доброе утро. Как спалось? Утренний кофе готов.

— Доброе утро, все хорошо, — ответила Импи. — Сейчас приду.

Когда она кончила одеваться, вошел дядя:

— Доброе утро, как спала, дитя мое?

— Спасибо, хорошо.

— Это — газета общества «Карельского просвещения», — сказал он, поправляя сложенные Импи пачки подшивок.

— Что это за общество?

— Оно основано еще при русском царизме. Оно ратует за братство по крови и просвещение восточных карел.

— Значит, оно участвовало в походах 1921 — 1922 годов?

— Как же иначе. Оно было у нас как бы идейным руководством, если можно так выразиться.

— Тогда на острове Ухутсаари расстреляли учителей. И это было сделано во имя карельского просветительского общества? — Импи не пожалела о сказанном.

— Общество не может за все отвечать. То было время войны и политики.

За столом дядя угощал Импи тортом и продолжал вчерашние расспросы:

— Чем живут старые карелы и как они проводят свое время?

— Старики у нас тоже размышляют о прожитом и сделанном. По мере сил участвуют в делах.

Больше дядя не спрашивал ни о чем.

После завтрака Тауно сказал, что они с Хилккой пойдут показывать Импи поселок и магазины. Не мог бы отец это время посмотреть за бензозаправочной станцией?

В поселке была только одна улица, да и та застроенная с одной стороны, по другую ее сторону текла река. Низенькие частные дома, несколько магазинов и небольших киосков — вот и все достопримечательности. Посреди поселка возвышалось здание с большими окнами. Во дворе играли дети. Школа заинтересовала бы Импи больше всего, но она подумала, что здесь ей не совсем удобно войти в нее. Неожиданное появление иностранки могло помешать школьной работе. Она еще успеет познакомиться со школами по программе своей туристской группы.

Тауно повернул на боковую улочку.

— Куда мы теперь идем? — спросила Импи.

— К Ойве, — пояснила Хилкка.

— А что скажет дядя? — засмеялась Импи.

— Мы обещали погулять по поселку и дальше него не пойдем.

Домик Ойвы был скромнее, чем у Унтамо, но тоже светлый и опрятный. Стол для кофе был уже накрыт. Хозяйка приветствовала их и поблагодарила далекую гостью, нашедшую время навестить вместе с родственниками скромный дом простых людей.

— Эта гостья как раз из такой страны, где высоко ценят простого человека, — заметил Ойва своей жене. — Так что прошу за стол, хоть он и скромный.

— Но мы только что от стола, — засомневалась Импи.

— Можно в таком случае немножко передохнуть.

Хозяйка понесла кофейник на кухню, чтобы поставить его под теплый колпак. Импи предложили кресло-качалку. Ее взгляд остановился на комбинированном стеллаже с телевизором. Там стояли матрешки и другие советские сувениры. Библиотека была поменьше, чем у Симо Унтамо, но книги не стояли в таком порядке, не все на своих местах, а некоторые лежали поперек других, — видимо, их читали. Между страниц виднелись бумажные закладки.

— Их можно рассматривать и поближе, — сказал Ойва. — Обычное чтение рабочего человека. Это знакомое тебе имя. Собрания сочинений еще не смог купить, только отдельные издания. Сейчас читаю эту — «Государство и революция» — пытаюсь конспектировать. Художественную литературу читаю, когда позволяет время и марки.

— Нашел чем хвастаться. Как будто учительница не видела лучших библиотек, — упрекнула мужа жена.

— Здесь есть кое-что и кроме книг.

Ойва вынул из шкафа привезенную Импи бутылку коньяка. Открыв пробку, он стал разливать, начиная с рюмки Импи, но она прикрыла рюмку рукой. Ойва налил Тауно и себе. Импи задумалась, какие разные люди живут почти рядом. Перефразируя известную поговорку, можно сказать: «Покажи мне свою библиотеку, и я скажу, кто ты».

— О чем это серьезном, задумалась наша гостья? — спросил Тауно. — Не тоска ли по дому овладела ею?

— Нет, — очнулась Импи. — Не совсем тоска по дому, но... вспомнила нашу туристскую группу. Сегодня вечером они приезжают из Лахти в Тампере.

— И завтра ты там их найдешь.

— Да, но... — Импи еще колебалась, хотя решение почти оформилось в ее голове. — Я подумала, что не увижу многого завтра в Тампере, потому что дорога туда отнимет какое-то время. Не успею в музей Ленина, в Рабочий театр... Хотела еще повидать одну учительницу, которая приезжала в Петрозаводск, где мы с ней познакомились...

— Ойва отправится завтра пораньше, если ты хочешь, — сказал Тауно. — Выпьем, Ойва, за Импи.

— Погоди-ка, — Ойва поставил рюмку на стол.

— Отсюда ведь идут поезда до Тампере? — спросила Импи.

— Я тебя привез, я и увезу, — твердо заявил Ойва.

— Спасибо, Ойва, но я хотела бы уехать сегодня.

— Вот как, — не спросил, а подтвердил Ойва и подвинул свою рюмку к Тауно. — Отправь-ка по тому же пути и эту.

— Ты не хочешь выпить за Импи? — спросил Тауно, не веря, что Импи говорит всерьез.

— Похоже, что сегодня мне надо сесть за руль.

— Импи, что это на тебя нашло? — не понял Тауно.

— Тауно, дорогой, пойми. Мне было очень приятно встретиться с вами. Баня такая чудесная. Поселок посмотрели. Сидим в гостеприимном доме. Но... Я хотела бы увидеть побольше Финляндии.

— Так неожиданно! — вздохнула Хилкка.

— Но, Хилкка, дорогая, пойми... — Импи просила от всего сердца.

Больше всех недоумевал и огорчался дядя. Он по-своему понял причину твердого решения Импи:

— Примерно этого я и боялся, когда услышал, что вы пошли к Ойве. Об этом мы поговорим после. Куда идет этот мир? Дети не слушаются родителей. Родственники совсем отчуждаются друг от друга.

— Мне правда нужно ехать, — не отступала Импи.

— Здесь собрались остатки нашего рода. А ты не хочешь провести здесь один, последний вечер. Тебя манит ветер странствий. Ветер разносит и разрушает все, ничего не выращивает, не согревает. Попомни мои слова.

После обеда Ойва въехал во двор. Тауно и Хилкка проводили Импи к машине. Дядя остался стоять на пороге открытой двери, как при встрече. Старик был ростом почти с дверь. Длинная седая борода удлиняла и делала строгим его лицо. Он держал поднятой правую руку: хотел ли он таким образом пожелать ей господнего благословения или помахать на прощанье? Но Импи от этой позы стало не по себе. Она напомнила позу тех, кто остался в памяти старшего поколения советских людей кошмаром.

Иное воспоминание осталось у Импи от Тауно и Хилкки. С ними она по-карельски обнималась, смеялась, шутила. В последний момент из школы подоспел Хейкки.

— Приедешь когда-нибудь в Карелию с папой и с мамой?

— Ну-у, приеду, — серьезно обещал мальчик.

— Ты заметила, Импи, что сейчас он сказал на одно слово больше, чем обычно? — засмеялась Хилкка.

Когда выехали с узкой улицы поселка на широкое шоссе, Ойва, словно прочитав ее мысли, сказал:

— Крепкий был мужик твой дядя, а сейчас он просто старик. Старый и одинокий человек в этом мире.

— Так-то уж и одинокий?

Ойва не ответил.

Задумчиво глядела Импи на шоссе, которое протянулось по неровной лесистой местности мимо поселков и городов. Поселки поменьше и побольше, старые и новые дома проносились мимо. Финляндия тоже изменяется. Ее строят и обновляют. Так же, как меняются люди.