«Куда ведет дорога ветра...»

Марина прислушивалась к капризам ветра, то затихавшего, то бесновавшегося. Припомнилась давно слышанная от Импи финская песня. Марина Максимовна — так звали ее здесь, несмотря на молодость, потому что она была врачом, — еще помнила финский язык, который учила в школе в Лохиранте, помнила и севернокарельский диалект, которому научилась от бабушки Хеклы. Ее мать была русской.

Она пыталась разгадать, дует ли в Лохиранте и Мянтувааре сегодня такой же порывистый ветер. Но там могло быть безветрие. Оттуда сюда, в южную Карелию, пролегли сотни километров.

Сильный ветер гудел и шумел на берегу. Осенние волны, подгоняемые ветром, усердно полоскали береговые камни. Между домиком и скотным двором, стоявшим примерно в ста метрах от берега, среди густого березняка наступали мгновенья полного затишья, замирали на деревьях листья, и детский флюгер застывал в неподвижности. Но внезапно набрасывался вихрь, сгибавший березы в дугу и срывавший последние листья. Они взлетали ввысь, метались в воздухе, затем опускались на землю в поисках последнего пристанища.

Марина смотрела в окно на порхающие желтые листья. Но мысли ее были далеко отсюда. В ее жизни наступал решительный поворот, и это держало ее в постоянном напряжении счастливого ожидания и любопытства к своему будущему.

Она попросила освободить ее от работы. Ее уговаривали остаться, но, не уговорив, согласились отпустить, когда приедет новый врач на ее место. Тогда Марина отправится в Мянтуваару к родителям... Так звучало официальное объяснение, хотя она подозревала, что в районном отделе здравоохранения догадывались, к кому она уезжает.

Где они будут жить, об этом Марина почти не думала. Анатолий мечтает получить работу в Москве и увезти туда Марину. Она бы с удовольствием переехала в Москву, но все это не имело большого значения. В Москву, в Мянтуваару, куда угодно, хоть на север, в тундру, лишь бы вместе. Навсегда. В этом возрасте практические вопросы считаются второстепенными.

Сквозь слезы вижу я вечернюю звезду, И твой, я знаю, взгляд ее находит...

Такую песню Марина тоже где-то слышала и написала о ней Анатолию. Они условились в определенный день и час оба смотреть на Полярную звезду.

По окончании медицинского института оба решили сначала отработать положенный срок по распределению. Срок этот, три года, уже истек. Теперь Марина и Анатолий сами могли выбрать себе место работы. И решили смотреть на Полярную звезду из одного окна.

Три года между южной и северной Карелией ходили письма, полные тоски друг о друге, полные теплых слов. Иные письма были короткими, состояли из маленьких новостей о работе каждого из них. Анатолий написал ей о чествовании бабушки Хеклы в день ее переезда. Нелепо, думала Марина, Анатолий может встречаться с бабушкой Хеклой, а она, любимая внучка, не видела бабушку почти год.

Здесь, в глуши, Марина была еще при исполнении своих обязанностей и в то же время в гостях. Хорошие знакомые, семья Лаппалайненов купила пустовавший домик под летнюю дачу и проводила здесь конец отпуска. Их маленький сын заболел. Об этом сообщили Марине, и она сразу явилась на помощь. Когда она приехала, ребенок спал. К часу кормления он проснулся, но материнское молоко пить не захотел, он страдал и плакал.

Мать ребенка была в сильном беспокойстве:

— Никогда прежде он таким не был.

Это «прежде» заставило врача улыбнуться. Прежней жизни у пациента за плечами было пока что только месяц.

Отец нарочито ворчал:

— Был нормальный ребенок, а потом начал превращаться в эгоиста. Не хочет признавать никаких правил.

— О чем ты говоришь?

— Закрыла бы мне глаза... Карельскому мужику...

— Ты еще поправишься, — попыталась утешить его Марина.

— Я понимаю... Врач всем должен так говорить. Не уезжай от нас, мы привыкли к тебе. Пока хотя бы...

— Не надо тревожиться, — Марина прикоснулась к голове больного, поправила на нем одеяло и тихонько вздохнула, так что этого никто не заметил. Слова старика тронули ее и заставили на миг пожалеть о том, что она спешит покинуть эту больницу.

Она собиралась уехать сразу же, как только приедет замена. Но когда появился новый врач, Марина не стала торопиться с отъездом. Молодая светловолосая девушка, почти девочка, впервые в жизни приступала к самостоятельному труду, как когда-то Марина. Больничный персонал скептически разглядывал ее. Эти взгляды делали девушку еще беспомощней. Хотя Марина выглядела немногим старше, в ней уже привыкли видеть уверенного в себе, опытного врача. Марина старалась приободрить молодого коллегу.

Прошла неделя, за ней день, другой. В маленькой больнице не могли держать двух врачей. К тому же присутствие Марины связывало самостоятельность молодого врача. Вдобавок из Мянтуваары непрестанно звонили и слали телеграммы: «В чем дело, почему задерживаешься?»

Состояние больного старика, которого Марина хорошо знала и до больницы, казалось безнадежным, хотя сердце упрямо боролось за жизнь. Ее задержка с отъездом могла показаться ожиданием его смерти. И она решила уехать.

Собралась быстро. Много ли у нее, у одиноко жившей девушки, накопилось вещей? Только одежда и обычные женские мелочи. Всю мебель, не деля ее на больничную и собственную, она оставила преемнице. Заодно оставила и посуду.

Напоследок она попрощалась со стариком и другими больными, пожелав им скорого выздоровления. Почувствовала, как близка ей стала эта скромная больничка, ее первое недолговременное место работы. А когда с сестрами и санитарками пила прощальный чай, едва не расплакалась.

Уже сидя в автобусе, Марина вспомнила, что не съездила попрощаться с семейством Лаппалайненов, хотя обещала. Она оправдывала себя тем, что с ними еще увидится, когда приедет сюда как-нибудь во время отпуска. Она не может не приехать. Надо ведь и Анатолию показать ее первое место работы.

Автобус привез пассажиров на новый автовокзал. Моросил дождик. Тучи ползли так низко, что через пелену дождя едва просматривался высокий шпиль железнодорожного вокзала. Бесконечно длинный товарный состав с грохотом тянулся по мосту над рекой Неглинкой и шоссейной дорогой. Он медленно прошел, не останавливаясь, мимо вокзала.

Марина прибыла в Петрозаводск проездом, но здесь у нее было столько дел, что пришлось подумать над их очередностью. Недалеко от автовокзала жила дочь Хуотари. К ней нужно было зайти по просьбе отца. Хуотари написал Марине, что его дочь не пишет домой о том, как продвигается вопрос с кооперативной квартирой. Отец для этой цели прислал дочери большую часть своих сбережений и беспокоился, отдала ли дочь их по назначению или потратила на собственные нужды. Просил также передать, чтобы дочь не соглашалась на любую квартиру. Отцу нужна своя изолированная комната, а не проходная. Квартира должна находиться недалеко от центра.

Хорошо, что сегодня воскресенье, и Нина, дочь Хуотари, оказалась дома. Они с мужем снимали комнату в частном доме с печным отоплением. Окна в доме были почти на уровне земли.

Нина принялась растапливать плиту, сетуя на то, что у всех горожан уже есть газовые плиты, а наша Перевалка — как отдаленная деревня. Марина стала рассказывать о заботах Хуотари, но потом решила, что дело пойдет быстрей, если Нина сама прочтет письмо отца.

— Ой, бедный мой отец! — запричитала Нина, — Его, видно, мучает старческое слабоумие, хотя еще до пенсионного возраста не дожил... Как я могла потратить деньги, когда их надо было сразу отнести в банк... Как будто у меня спросят, какую квартиру я хочу получить. Отец думает, что они появляются десятками и что я первая смогу выбрать себе по вкусу... Получить бы поскорей и где угодно. Чтобы не возиться с сырыми дровами и не ходить по воду. Живем, как в какой-нибудь Мянтувааре. Когда этому конец будет?

— Я переселяюсь жить в Мянтуваару, — улыбнулась Марина.

— Так я и поверила... Ты просто через Мянтуваару едешь в Москву.

Марина с изумлением посмотрела на Нину, а та продолжала:

— Заходят же ко мне земляки, рассказывают. Мы, жители Лохиранты, такая публика, что язык за зубами не держим.

Марина торопилась, поэтому долго не засиживалась у Нины.

Покупка подарков — не самое легкое занятие. Пришлось подолгу рассматривать и прикидывать, кому что подошло бы. Труднее всего было решить, что привезти Анатолию. И вдруг ее осенило: если Анатолий не примет ее приезд за лучший подарок, то пусть останется без него. Марина улыбнулась своему решению сказать ему об этом сразу же по приезде.

Далее ей предстоял визит к писателю, который приезжал на литературный вечер в то село, где Марина работала. Теперь вышла его новая книга, вызвав большой читательский интерес. Библиотека послала писателю приглашение вновь приехать на литературный вечер. Ответа от него не было, и Марину попросили по пути зайти к нему напомнить о приглашении.

Писатель жил в центре города в большом каменном доме. Еще не нажав на кнопку звонка, Марина услышала из-за двери быстрое стрекотание пишущей машинки. «Ну и профессия у них, — подумала Марина. — Сегодня выходной, но к ним это, видно, не относится». Эта мысль заставила ее задуматься, звонить ли в дверь или повернуть назад, чтобы не помешать, тем более что она явилась по вопросу, который отнимет у писателя, самое меньшее, целые сутки. Но потом она все-таки позвонила.

Писатель, мужчина средних лет, сам открыл дверь, Он сразу узнал Марину и искренне обрадовался:

— Вот как, это вы! Помню, помню. Вы, если не ошибаюсь, хорошо говорите и по-фински?

— Стараюсь не забыть.

Писатель помог снять пальто и провел Марину в свой кабинет. Сам же поспешил на кухню. Марина огляделась. Вдоль всех стен стояли книжные шкафы. На письменном столе был такой беспорядок, какой только и может быть на настоящем рабочем месте.

— Простите меня за хаос, — проговорил вернувшийся из кухни писатель. — Не позволяю жене прикасаться к столу. Если бы она навела на нем порядок, я бы уже ничего не нашел.

Марина изложила свое дело.

— Да, я получил письмо из библиотеки, но не ответил, потому что еще не знаю числа, когда смогу выехать к вам.

— Но это же отнимет у вас время и прервет работу.

Послышался звук открываемой наружной двери. Писатель поднялся и вышел в прихожую. Вскоре он вернулся и представил Марине миловидную женщину — тоже средних лет:

— Познакомьтесь, моя жена, — писатель перешел на русский язык, чтобы было понятно его жене.

— Зашла в магазин, словно почувствовала, что у нас гости, — проговорила та и, извинившись, ушла на кухню.

— Время, несомненно, эти поездки отнимают, но они же много и дают. Что мы могли бы написать, если бы были оторваны от читателей? — продолжал писатель прерванную беседу.

Марина пригласила писателя приехать и в Мянтуваару. Он обещал. Он давно мечтал посетить Утуёки, а это было по пути.

Марина просто не могла уйти из этого дома, не отведав приготовленного хозяйкой угощения. За столом писатель расспрашивал ее о первых впечатлениях и о трех годах врачебной! работы. Марина рассказала, что теперь едет жить в Мянтуваару, и, как бы мимоходом, упомянула, что там работает врачом ее однокурсник, родом из Москвы.

Писатель посмотрел на нее с таким вниманием, что Марина покраснела...

— Значит, все хорошо!

Что он этим хотел сказать? Опасно разговаривать с пишущими людьми. Они умеют расспрашивать и понимают больше, чем ты им отвечаешь.

Марина заторопилась. Билет на поезд еще не был куплен, а по программе следовало еще повидаться с Галей — дочерью Импи Матвеевны.

Девушку она сразу нашла в общежитии. В комнатке на двоих стояло два небольших стола. Галин стол был не в лучшем порядке, чем писательский. На нем лежали открытые и закрытые книги, тетради, блокноты... За такими столами работают.

Галя обрадовалась приходу Марины, уверяя, что она ей нисколько не помешала.

Марина удивилась, насколько Галя походила одновременно и на отца и на мать, хотя родители у нее внешне совершенно разные. Длинный узкий нос и высокий лоб были от отца, пухлые губы и большие мечтательные глаза — материнские.

Марина стала расспрашивать Галю о ее повседневных делах, об учебе, о том, что пишет Импи Матвеевна, и, наконец, осторожно — о деньгах, хватает ли их Гале? У студентов ведь никогда не бывает лишних. Но Галя весело ответила:

— Денег? Я получаю стипендию, да еще присылают папа и мама и всё интересуются, не бедствую ли я.

Марина пригласила Галю поужинать в ресторане, но Галя от этого как-то даже смутилась.

— Может, ты очень занята? — спросила Марина.

— Н-нет...

Но ей не пришлось ничего объяснять. В дверь постучали, и в комнату вошел длинноволосый стройный молодой человек. Галя порозовела и представила:

— Познакомьтесь. Марина Максимовна — Игорь. Мы учимся на одном курсе.

Однокурсники... Марина улыбнулась своим воспоминаниям. Жизнь движется вперед и изменяется, но во многом она повторяется.

— Пойдемте в ресторан втроем, — предложила Марина, но Игорь с сожалением сказал:

— У нас билеты в кино. Может, и вы с нами?

Марина согласилась. После кино она как раз успела на вокзал к открытию билетной кассы.

После дождливого дня наступила лунная ночь. Марине не спалось. Невольно прислушиваясь к перестуку вагонных колес, она мысленно передразнивала его, подгоняя поезд: по-быст-ре-е, по-быст-ре-е!

Вспоминалась оставленная ею больница. Сейчас там кто-то спит, а кто-то бодрствует. Страдания старика-сердечника вызвали печаль в душе Марины. Его, да и других больных огорчил ее отъезд. Она надеялась еще когда-нибудь встретить своих пациентов в добром здоровье. Но вот старика вряд ли удастся увидеть... Затем мысли перекинулись на будущее.

Чем дальше на север шел поезд, тем явственней даже при лунном свете виднелись приметы надвигающейся зимы. Но это не пугало Марину. Лишь бы поскорее доехать.

Еще в поезде Марина решила, что приедет домой неожиданно, а из райцентра она позвонит в Мянтуваару только Анатолию, больше никому. А это уже ему решать, будет ли он встречать ее один или с ее родными. В душе она хотела, чтобы Анатолий пришел на автобусную остановку один и можно было бы сказать только ему одному: «Вот я и приехала».

Автобус в Мянтуваару делал три рейса в день. Марина следила за часовой стрелкой. Если поезд не опоздает, у нее будет ровно столько времени, чтобы успеть дойти до почты и позвонить Анатолию. Даже к дяде Хилиппе она не хочет зайти: тот непременно поведет ее к себе домой и конечно же позвонит в Мянтуваару, и никакого «сюрприза» родным не будет.

Когда поезд замедлил ход, она уже стояла наготове в тамбуре с чемоданами в руках. И вдруг она увидела на перроне человека, встреча с которым обрадовала и огорчила ее одновременно. Все ее планы рушились. На перроне ее ждал... отец.

Максим принял чемоданы, поставил их на перрон и обнял дочь.

— Вот я и приехала! — у Марины вырвались слова, которые она хотела сказать Анатолию. — Откуда ты узнал, что я приеду этим поездом?

— В наш век телефоны хорошо работают.

— Я никому не звонила.

— А за это тебя следовало бы отругать. От других пришлось узнать, когда ты изволишь приехать.

— От кого же?

— Галя утром звонила своей маме, а Импи Матвеевна позвонила сюда. Я здесь уже с вечера, приехал по делам.

— Да, мир тесен, — засмеялась Марина. — И весь обмотан телефонными проводами. Как, папа, идем прямо к автобусу или зайдем к дяде Хилиппу?

— Ни то, ни другое. Хилиппы нет на месте. Мы поедем на машине Тимофея Терентьевича.

— На его машине?

— Да. Он тут участвовал в приеме какого-то груза. Ждет нас. Мы с ним доедем до Утуёки, а тебя машина довезет до дому. А я поеду вечером на автобусе.

«Бедный Толя и не узнает, когда я приеду», — вздохнула про себя Марина.

Черная «Волга» ждала у вокзала. Марина с отцом сели на заднее сиденье. Сначала поехали к железнодорожному тупику, где принимали грузы для стройки Утуёки. Отец вышел из машины, велев дочери подождать. Ждать пришлось недолго. Скоро она увидела, что отец и Тимофей Терентьевич направляются к машине. «Какие они оба рослые», — сравнила их Марина, и тут же кольнула ревнивая мысль: «А когда-то они были соперниками!» Марина не могла не знать этого, хотя при ней об этом старались не говорить. Но на селе о таких делах помнят долго.

— Ну с приездом, Марина Максимовна! — Тимофей Терентьевич грузно сел на переднее сиденье и с трудом повернулся, чтобы пожать ей руку. А потом продолжал, обращаясь уже к отцу. — Как время летит, Максим Харитонович! Давно ли она бегала маленькой девчонкой, а теперь — врач. Молодчина!

— Да, — Максим ласково взглянул на дочь. — Когда некоторое время не видишь детей, особенно остро замечаешь, как быстро уходят годы. Удивляешься, когда они успели стать взрослыми.

— А как там Галя? — Тимофей Терентьевич снова повернулся всем корпусом к Марине.

— Учится старательно. Когда я пришла к ней, она занималась. А потом мы вместе ходили в кино.

Максим смотрел на широкие плечи начальника стройки, гадая про себя, была бы счастлива с ним Импи, если бы они не разошлись. А вслух он деловито спросил:

— Так как, Тимофей Терентьевич, вы поможете нам еще раз?

«Все ли еще он ревнует? — думал о нем начальник. — Но это же глупо! Я не должен быть таким мелочным, чтобы из-за этого отказать ему. Мне это ничего не стоит». Вслух он выразил сомнение:

— За эту помощь меня по головке не погладят, попаду я из-за вас в переплет.

— Да нам ведь только один бульдозер нужен с машинистом, на несколько дней. Начали своими силами, и тут же пришлось прервать работы. Ударят морозы, тогда и бульдозер не поможет.

— Твердо не обещаю, но зайдем в контору, посмотрим.

Впереди показался автобус, на котором Марина собиралась ехать. Они догнали его, и «Волга», быстро обогнав автобус, помчалась дальше. Тимофей Терентьевич продолжал сокрушаться:

— Все просят, кто что, будто я благодетель какой для вашего района. А у меня ведь свои заботы.

Наконец приехали в Утуёки. Максим и Тимофей Терентьевич вышли из машины. Марине было неловко, но начальник велел шоферу довезти ее до самой Мянтуваары.

Холодный ветер кидал в лицо мокрый снег, смешанный с дождем. Анатолий ждал автобуса на остановке и был радостно удивлен, когда перед ним появилась Марина. Хотя на остановке никого не было, они не сразу нашли нужные слова и даже не поздоровались как следует.

Они пошли спотыкаясь, потому что не успевали, разглядывая друг друга, смотреть под ноги. Поднялись на крыльцо дома Максима. Первая дверь была открыта, вторая оказалась на замке. Тут можно было выпустить из рук багаж. Марина протянула руку:

— Мы ведь еще не поздоровались.

Анатолий не протянул руки, а обнял ее за плечи и робко поцеловал.

— Ну вот я и приехала.

Они взялись за руки и снова поцеловались.

— Дверь на улицу открыта.

Анатолий прикрыл дверь, но она стала вновь открываться.

— Где же все? — спросила Марина.

— Пойду поищу, — предложил Анатолий.

Вскоре послышался быстрый стук каблуков по деревянным ступенькам, и на крыльцо взбежала Импи. Она долго обнимала бывшую свою ученицу, прерывисто объясняя:

— Я вела урок и увидела в окно тебя. Мне сейчас же надо уйти, перемена скоро кончится.

— Привет от Гали. У нее все в порядке.

— Она звонила мне. Как ты доехала?

— Хорошо. Импи Матвеевна, как ты живешь? Ты такая молодая и красивая.

— Перестань. Я снова прибегу после уроков. У меня — никаких новостей. Только вот решила поехать в Финляндию.

— В Финляндию? Ничего не понимаю.

— А что тут понимать! Во время зимних каникул туда отправляется группа туристов-учителей. Погляжу заодно, какой у меня там дядя.

— Дядя?

— Да, да. Недавно узнала, что он жив, хотя и очень стар. Приглашает погостить... Потом расскажу. Ну, я побегу.

Марине не пришлось долго стоять одной. Скоро она увидела быстро идущую бабушку Хеклу, за которой едва поспевал Анатолий. Врачу не пристало бежать по поселку. Это вызвало бы волну испуганных догадок о несчастье... Марина спрыгнула с крыльца прямо в бабушкины объятья.

— А-вой-вой, внученька моя, ты с неба свалилась?

— Я же не космонавт, да и они не сваливаются, а летают, — засмеялась Марина.

В тот вечер в доме Максима снова праздновали, — правда, в узком кругу родных и ближайших знакомых. Вера, давно готовившаяся к приезду дочери, снова накрыла стол с искусным мастерством. На стол были поставлены и бабушкины лакомства, к которым Марина привыкла с детства.

Марину и Анатолия посадили рядом на почетное место, словно на свадьбе.

Вера радовалась приезду дочери и потому не сердилась, увидев снова за столом Импи. Она все же была когда-то Марининой учительницей.

Бабушка захотела, чтобы и внучка Марина, и внук Витя легли спать в ее комнате. Марина должна была рассказать ей все о своей жизни: о больнице и больных, которых оставила, о старике-сердечнике, о семье Лаппалайненов. Проведя в поезде почти бессонную ночь, Марина устала. Бабушка поняла, что Маринины глаза закрываются.

— Спи, дитя мое, спи.

Марина заснула глубоким сном, таким же, каким спал и набегавшийся за день Витя. Только бабушка не могла уснуть, оберегая сон своих внуков, прислушиваясь к их дыханию. У старого человека свои думы. Время идет... Маленькая девочка стала врачом, каких прежде... Да были ли они прежде? Конечно, о них слыхали, о дохтурах, научившихся по множеству книг лечить людей.

Незаметно Хекле припомнились ее давние годы, когда она сама была девочкой. Вообще в последнее время ярче вспоминались картины детства, чем более поздняя жизнь.

...В доме была одна корова, и та пропала. Даже взрослые заплакали и запричитали, а Хекла от испуга и плакать не могла. Скорее всего, корову задрал медведь. Для Хеклы это было непонятно. О медведях она слышала много сказок. Это сильный лесной зверь, но его легко обмануть. Он грозился съесть то того, то другого, но никогда угроз не осуществлял. Он понимал человеческий язык, как все прочие животные.

Хеклу, хоть она и была мала, взяли с собой на поиски пропавшей коровы. Люди бегали по лесу, Хекла за ними не успевала и заблудилась. Веря, что медведь ее не съест, она совсем не боялась. На случай встречи с медведем она помнила слова заговора, которые должны его обмануть.

Впереди показался болотистый берег, и Хекла забыла обо всем. Болото, сколько хватало глаз, блестело ярко-красной и спелой желтой морошкой. Ягоды были такие крупные, что едва влезали в рот. И такие сладкие, что глаза сами зажмуривались от удовольствия во время еды.

Хекла ела и ела морошку, пока ей не стало плохо. Она не помнит, как выбралась на место посуше, как присела на мох отдохнуть. Когда она проснулась от собачьего лая, была уже ночь, прохладная белая летняя ночь. Рядом сидела своя безымянная собака. К чему ей имя, когда других собак вблизи не было? Когда взрослые нашли от своей кормилицы только кости и прикрытое мхом мясо, на них обрушился второй удар — исчезла Хекла. Послали в поиск собаку и спустя некоторое время по ее лаю нашли девочку.

Странно было сейчас перебирать в памяти все до мельчайших подробностей. Горе семьи, лишившейся коровы, теперь не казалось горем, а радость встречи в лесу — радостью. Явственно вставали в памяти лес и болото. По болоту стлался туман. Почему он отливал синим цветом? Издали лес на возвышенности тоже казался синим. А небо — очень высоким, на руках у мамы было тепло-тепло. Мама несла ее до самого дома. Плакала, всхлипывала и смеялась, лаская свою маленькую дочку.

Потом снова наступили длинные и скучные будни. Семья осталась без молока. Хлеб пекли не из чистой муки, а с примесью молотой сосновой коры. Тогда не так мучил голод, как постоянная боль в животе. Летом хватало ягод, но морошки Хекла больше не любила.

Навсегда запомнила она с того дня теплоту материнского объятия, которое горше всего оплакивала тогда, когда маму отвезли на погост.

«Так и прошли годы», — думала Хекла, прислушиваясь к завыванию холодного осеннего ветра. Сейчас она была гораздо старше своей мамы в год ее смерти. Много детей и внуков пришлось ей носить на руках. Порой и в трудное время. Особенно младшего из детей, Хилиппу. Когда началась война, Хилиппе шел уже седьмой год, но в холодном товарном вагоне эвакопоезда он простудился и заболел.

Вспоминает ли когда-нибудь Хилиппя, как они ехали, обмотанные одним пальто, крепко прижавшись друг к другу? Наверное, да. Хилиппя любит маму, хотя никогда об этом не говорит. Мать чувствует это и без слов.

Филипп Харитонович с утра направился в Утуёки, Подъехав к территории стройки, он попросил остановить машину на высоком берегу реки, откуда открывался вид вдаль. Утуёки уже не была прежней. Раньше здесь шумел водопад, над которым и в самые жаркие дни клубилась дымка легкого, прозрачного тумана из мельчайших брызг. Сейчас не было ни водопада, ни туманной дымки, отсюда, сверху, река казалась неподвижной.

Со времени его последнего приезда здесь произошли изменения. Выросли новые многоэтажные дома. Новая улица, тогда грязная и ухабистая, теперь чернела асфальтом. Линия леса отступила далеко за стройку. Ради красоты оставили отдельные деревья. По обе стороны дороги еще валялись пни, выкорчеванные с корнями. Обилие башенных подъемных кранов создавало впечатление необычного леса. Там и сям рычали бульдозеры, толкавшие перед собой груды камней и земли, которые затем поднимались на самосвалы. Во всем этом чувствовался труд, хорошо организованный и выполняемый в точные сроки. Не то что на лесопункте. Там зараз увидишь только человек пять-шесть. Хотя есть в этом одно утешение, подумал Филипп Харитонович. Если бы сразу стал виден целый мастерский участок, это означало бы приближение последнего часа карельских лесов.

Здание стройуправления, наверное, возводилось с учетом будущего, для каких-то других целей. Когда строительство электростанции будет закончено, ее управлению не понадобятся такие обширные площади. Сейчас в здании размещались конторы стройуправления, а также те, что оценивали и принимали отдельные объекты по мере их завершения.

В приемной за огромным столом сидела маленькая девушка, которая отвечала на телефонный звонок:

— Занят, занят. Вы что, не понимаете, что Тимофей Терентьевич занят? Позвоните через час... Минуточку, куда же вы? — Подведенные брови девушки изумленно поползли вверх при виде Филиппа Харитоновича, приближавшегося прямо к двери кабинета начальника.

— Вам бы надо его знать, — заметил один из сидевших в приемной мужчин. — Это первый секретарь райкома партии.

— Откуда я знаю и что из того? — качнула она головой. — Вот сидит товарищ, приехавший из Москвы.

Все же девушка встала и пошла доложить начальнику. Выйдя из кабинета, она сказала Филиппу Харитоновичу уже более мягко:

— Вы можете пройти без очереди, но подождите, когда Тимофей Терентьевич освободится.

Долго ждать не пришлось. Раздался звонок, и девушка поспешила к начальнику. Тотчас вернулась и сказала:

— Пожалуйста, Филипп Харитонович.

Хилиппя вошел в кабинет, хотя предыдущий посетитель еще не вышел. Это был парторг стройки. Почему в таком случае секретарю райкома следовало ждать за дверью, он так и не понял.

В просторном кабинете Тимофей Терентьевич не казался таким уж высоким и грузным. Когда Филипп Харитонович вошел, начальник читал какую-то бумагу, затем спокойно вложил ее в папку и, дружески улыбаясь, поднялся навстречу гостю. Он указал Филиппу Харитоновичу на кожаное кресло. В другом сидел парторг.

— Точность — вежливость королей, — усмехнулся начальник, — хотя, честно говоря, я не думал, что ты приедешь сегодня.

— Разве мы условились не на этот час? Помешал?

Начальник опустился в свое кресло.

— Нисколько. Спешка у нас всегда.

— Я видел, когда ехал, что здесь много успели сделать за последнее время.

Начальник скромно объяснил:

— Все делается по графику. Мы успели бы и больше, если бы приемщики не капризничали.

— У них много замечаний?

— Нет! — Тимофей Терентьевич хлопнул ладонью по столу и сказал с нажимом: — У меня никогда не было такого строительства, где обнаружили бы брак. Я только хотел сказать, что приемщики пытаются найти брак, но это им не удается. Цепляются к разным мелочам и осложняют работу. Но в конце концов им не остается ничего иного, как подписать бумаги. Как доехал? Не устал?

— Там люди у тебя ждут, — Филипп Харитонович кивнул в сторону приемной. — Как мы договоримся?

Начальник облегченно вздохнул.

— Если хочешь, можешь немного посмотреть наши места. Я дам тебе инженера в гиды.

— Вечером я хотел бы поговорить с рабочими, — обратился Филипп Харитонович к парторгу.

— Я как раз собирался просить вас об этом. Пойду сейчас же оповещать народ. — Парторг встал.

Начальник нажал кнопку звонка и сказал появившейся в дверях девушке:

— Пригласите сюда Павла Николаевича.

Павел Николаевич Архипов появился почти сразу же. Мужчина уже в годах, но спортивного вида, в рабочей одежде.

— Вы, наверно, знакомы? — спросил начальник.

— Разумеется, — ответил Филипп Харитонович, здороваясь с инженером.

Гид повез гостя на площадку, где с помощью подъемных кранов опускали рабочее колесо турбины и относящиеся к ней механизмы в шарообразный кратер. Павел Николаевич объяснил, что монтаж турбин здесь, на просторной верхней площадке, намного легче и дешевле, чем в нижних, темных и тесных проемах для турбин.

Гость охватил взглядом общую картину работ на верхней площадке и в бездонной глубине. Ритм труда иной, чем на делянках лесопункта или на разделочной эстакаде. Движения каждого рабочего и каждой машины были целенаправленны, никто не останавливался подумать, что бы и как бы теперь сделать. Каждый знал свои обязанности, все происходило как по взмаху дирижерской палочки, только вместо музыки слышался грохот и лязг. Из глубины канала экскаватор выбрасывал и грузил на платформы грузовиков землю и обломки скалы, поднимались в воздух и снова опускались железобетонные плиты, машины и железные брусья.

Филипп Харитонович сказал своему гиду:

— Как в хорошем оркестре. Без фальшивых нот.

— Так оно кажется... — нерешительно проговорил Павел Николаевич. — Если смотреть на один объект... Но фальшивые ноты есть, к сожалению... И о них надо бы серьезно поговорить.

— Постараемся найти время. Когда было бы удобнее начальнику?

— Ему об этом уже говорили. Ему и парторгу. Но и райкому не мешало бы знать, кто у нас фальшивит...

Филипп Харитонович ждал продолжения, но Павел Николаевич прекратил беседу:

— Лучше бы вы сами спросили у парторга, о чем мы в последнее время дискутировали на бюро.

— У вас разошлись мнения?

— Да, — Павел Николаевич смотрел ему прямо в глаза. — Может случиться, что я должен буду рассказать об этом в райкоме. В данный момент я еще не уверен. Подожду. Может, у нас прояснится...

Секретарь парторганизации не был специалистом в строительном деле, но имел большой опыт партийной работы. Раньше он был инструктором райкома, затем секретарем парторганизации на небольшом предприятии, откуда его перевели сюда. На первых порах он часто приезжал из Утуёки в райком корректировать план работы парторганизации, попросить совета или иной помощи, а также рассказать о делах стройки. Со временем стал наезжать реже и только по вызову, на заседания. О делах строительства он уже не рассказывал, а только рассеянно отвечал на вопросы, что, мол, Тимофей Терентьевич говорит то-то и то-то, по указаниям из Москвы главное внимание надо обратить на то-то и на то-то...

Ему и сейчас нечего было сказать. Что же обсуждали за последнее время на партбюро? В частности, производственные вопросы. Филипп Харитонович спросил, что выносил на бюро Павел Николаевич Архипов.

— У него не поймешь, — раздраженно ответил парторг. — Со своими обязанностями он справляется хорошо, но... Есть люди, которые суют нос не в свое дело. А работы вообще выполняются по графику...

— Вообще или конкретно на каждом объекте?

— Здесь большая стройка, — ответил парторг. — Где-то добиваемся хороших результатов, где-то немного отстаем, понятно же. Одним словом, предложения Архипова, или как их назвать, рассмотрены на бюро и признаны несущественными.

Архипов не оформил своих предложений в письменном виде, и парторгу было трудно разобраться в существе дела.

Вечером все собрались в клубе... Пришло человек сто, больше не вмещал зал. Парторг хотел было встать, чтобы открыть собрание, но начальник опередил его:

— Я сам открою.

Увидев встающего начальника, зал притих.

— Товарищи, к нам редко заглядывают руководящие деятели местных органов, так как мы административно находимся не в их ведении. Разрешите мне прежде всего поблагодарить первого секретаря райкома партии товарища Кюнтиева, который любезно согласился рассказать нам о Карелии, где мы строим электростанцию.

Он первым захлопал.

— Итак, о Карелии... — задумчиво начал Филипп Харитонович. Сознание пронзила мысль: здесь его считают редким гостем. Почему именно гостем? Затем он продолжал: — Задачи перед нами стоят те же, что и перед всеми, независимо от того, какое предприятие какому главку подчинено. Мы относимся к одной районной партийной организации. Одинаково выполняем задания пятилетки. Как на берегах Утуёки, так и во всей Карелии и во всей стране...

— Правильно! — услышал Филипп Харитонович очень знакомый ему голос среди общего гула одобрения. Он машинально взглянул в зал и увидел поднятую руку человека, который этим хотел оповестить, что это он одобряет слова первого секретаря райкома. Это был Геттоев, Яакко.

«Как он сюда попал?» — удивился докладчик и сразу же забыл о нем. Надо было продолжать выступление, а потом отвечать на многочисленные вопросы.

Когда встреча кончилась, Яакко сам напомнил о себе. Протянув ему руку, он торопливо начал говорить:

— Я ведь здесь теперь работаю...

— Ну и как?

— Как тебе сказать. Устроился разнорабочим. Думал, все будет хорошо. Как-никак мой начальник — фронтовой товарищ, Архипов Павел Николаевич, ты, наверное, знаешь его?

— Так это же хорошо.

— Какое там хорошо! Придирается. Свою власть хочет показать. Инженер, начальник. Какое ему дело до бывшей фронтовой дружбы... Я хотел попросить тебя... — Яакко понизил голос, потому что Филиппа Харитоновича окружали люди.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Ты бы замолвил за меня словечко Тимофею Терентьевичу, мол, нельзя же обижать фронтовиков, и не последний же я человек на свете, которого можно так просто уволить, когда кому захочется... Вот он, Павел Николаевич...

Яакко осталось только удалиться: многие хотели что-то сказать первому секретарю райкома. Павел Николаевич стоял в стороне, а затем и он подошел к Филиппу Харитоновичу и, тоже понизив голос, заговорил:

— Насчет вашего родственника, Геттоева... Он оформлен временно, но, к сожалению, придется, наверное, уволить его. Пьянствует и прогуливает.

— Какой родственник? — Филипп Харитонович не сразу понял.

— Геттоев Яков Львович.

— Какой он мне родственник? И если бы даже был, какое это имеет значение?

Начальник стройки пригласил Филиппа Харитоновича к себе домой.

—...Хотя у меня все такое... временное. У нас, строителей, такая уж судьба: сегодня здесь, а завтра — этого не знает сам господь бог и даже наше главное управление в Москве, хе-хе.

Квартира начальника состояла из четырех комнат и кухни, но казалась тесной. Слишком много было мебели. В прихожей и по углам комнат стояли увязанные вещи, которые, видимо, не собирались здесь распаковывать. Чуть просторнее было в кабинете хозяина. Одновременно кабинет служил и для приема гостей.

Стол в нем был накрыт на четверых и пышнее, чем, по всей вероятности, накрывали для своей семьи. На столе красовались яства, приобретенные большей частью не в здешних магазинах. Например, красная икра, семга и большое разнообразие сыров и колбас.

— Какой сегодня праздник, что стол так красиво накрыт? — сделал гость комплимент хозяйке, здороваясь с ней.

— Не впервой такое, — ответила хозяйка, бросив быстрый взгляд на мужа.

— Она хотела сказать, — стал объяснять муж, — что у нас бывают гости почти каждый день, кто из Москвы, кто откуда.

— Будьте добры, садитесь к столу, — пригласила хозяйка с интонацией, в которой звучало «и вы тоже».

— Тогда перейдем к повестке дня, — Тимофей Терентьевич начал угощать. — Ты что пьешь, водку или коньяк? Есть и виски... Я угадал, значит. Я тоже предпочитаю водку. Наш национальный напиток, хе-хе.

Он наполнил водкой большие, скорее винные, рюмки.

— За твое здоровье. А теперь прошу перейти к закускам. Я, по крайней мере, проголодался.

Гостю не пришлось прибегнуть к самообслуживанию: хозяйка щедро наполнила его тарелку. Четвертое место за столом недолго пустовало. В комнату вошел раскрасневшийся на свежем воздухе юноша лет девятнадцати — двадцати. Он мимоходом кивнул гостю и попросил мать:

— Накрой-ка еще на одного. — Затем позвал: — Боря, где ты там застрял, у нас мало времени.

Другой юноша вышел из прихожей, взял стоявший у стены стул и сел без лишних слов за стол.

— Наш сын с приятелем, — представил Тимофей Терентьевич и хотел было взяться за водочный графин, чтобы наполнить рюмки вновь прибывшим, но сын перехватил графин и спросил у приятеля:

— Тебе водки или для разнообразия виски?

Юноши налили себе виски и больше не обращали внимания на взрослых.

Сын обратился к отцу:

— Мы поедем на станцию. Возьмем «Волгу».

То была не просьба, а констатация.

— Какие у вас там дела в ночное время?

Вместо ответа сын повернулся к матери:

— Объясни ты отцу, что неприлично интересоваться каждым шагом человека.

И мать объяснила:

— У молодых свои дела.

Хозяин был сконфужен. Воцарилось тяжелое молчание. Юноши куда-то спешили. Вскоре они вышли из-за стола. Раздался быстрый топот их ног.

Испытывая неловкость, хозяин сказал:

— Эта нынешняя молодежь немного, как бы сказать... Правда, наш сын не всегда... Умный парень, хотя и ленивый. Не сумел сдать экзамены в университет. Мы подумали, пусть годик отдохнет.

Хозяйка вышла, чтобы поменять тарелки. Тимофей Терентьевич спросил:

— Как тебе понравилось у нас? Хотя тебе трудно судить. У нас ведь несколько иная стройка, чем остальные в вашем районе. Сегодня ты видел только один из наших каскадов. На других сделано уже больше.

— Мне это известно. Но нам надо бы лучше знать, как у вас продвигаются работы.

— Когда все будет готово, могу пригласить хоть весь состав райкома. Отметим как следует праздник и расстанемся.

— Тимофей Терентьевич, у меня есть одна просьба...

— Какая? — насторожился начальник. — Я вроде бы помогал району средствами и машинами. Даже твоему брату вчера. Может быть, чаще, чем позволительно.

— Я сейчас о другом. Я хочу, чтобы ты приехал в райком и рассказал обстоятельно о ваших делах. О выполнении планов, об использовании техники, о резервах увеличения производительности труда.

— М-да, это уже посложнее. — Тимофей Терентьевич встал и начал ходить по кабинету, обдумывая ответ. — Это зависит от того, в какой форме будет поставлен вопрос.

Он снова задумался, почти машинально выпив рюмку до дна, и начал жевать кусок сыра, продолжая ходить между обеденным столом и письменным.

— Если ты имеешь в виду простой доклад, то почему бы и нет. Лишь бы найти время. Но если имеется в виду отчет, это уже другое. Боюсь, к такому в главке отнесутся неодобрительно.

— Парторганизация вашей стройки является частью нашей районной организации.

— Да, безусловно, — Тимофей Терентьевич старался смягчить словесное выражение своих мыслей. — Так-то оно так. Райком вправе требовать отчета о том, правильно ли коммунисты платят членские взносы, налажена ли агитационная и прочая массовая работа, регулярно ли проводятся партсобрания и так далее. Но о том, что составляет основу нашей работы — о строительстве электростанции, — мы должны отчитываться, и делаем это постоянно, только тому ведомству, которому мы действительно подотчетны. Партийное руководство и парторганизация есть и там. Ее работу направляют высокие органы. Их указаниями руководствуемся и мы, когда рассматриваем производственные вопросы на заседаниях партбюро. Парторг тебе, наверное, рассказывал об этом? А с Архиповым у вас был об этом разговор?

Тимофей Терентьевич пытливо посмотрел на гостя.

— В чем у вас с ним разногласия?

— Это наши внутренние проблемы.

— Только ли ваши внутренние?

— Разреши прервать, — с отеческой интонацией в голосе вмешался начальник. — Скажи-ка, между прочим, сколько лет ты состоишь в партии?

— Семнадцатый год.

— Так. Немало. Но удвой это число. Столько лет я в партии. В райкоме должны бы знать об этом.

— Я это знаю. Поэтому ты и можешь разбираться во всем вдвое лучше.

Хозяйка пришла из кухни, чтобы убрать со стола, но хозяин отрицательно мотнул головой, и она вышла. Тимофей Терентьевич спокойно продолжал:

— Ты знаешь, что каждый раз, когда я получаю новое назначение на руководящую работу, это согласовано с высшими партийными органами.

Тимофей Терентьевич посмотрел на часы и кивнул проходившей по коридору жене. Та вошла и принялась убирать со стола посуду. Филипп Харитонович поднялся, собираясь уходить. Хозяин примирительно произнес:

— Приятно было побеседовать, но время бежит.

Райкомовская машина принялась глотать километры. Филипп Харитонович сидел подавленный. Он видел цель этой поездки в том, чтобы наладить взаимопонимание с начальником стройки. В последнее время он отчетливо ощущал необходимость такого шага. Начальник должен понять, что стройка не может жить обособленной от районной парторганизации жизнью. Вопрос стоял не об авторитете райкома или его первого секретаря, а о нормальных контактах и общей работе. Похоже, что на сей раз его постигла неудача. Возможно, он не нашел правильной позиции в этом вопросе, не сумел подойти к начальнику стройки? Тимофей Терентьевич обладал большим авторитетом и сам знал об этом. Он был намного старше Филиппа Харитоновича, старый член партии, фронтовик-ветеран. Все это надо принимать во внимание в своем отношении к человеку. И надо уважать его. за немалую помощь району и возможную помощь в будущем по многим вопросам. Он человек умный и наверняка сам поймет необходимость взаимопонимания и взаимодействия с районной парторганизацией.

Филипп Харитонович пытался разобраться, какие же разногласия возникли у Архипова с руководством предприятия. Этот человек тоже знает, чего хочет. Просил подождать. Подождем. Однако райкому, несмотря на это, придется углубиться в дела стройки через инструкторов и членов райкома.

Но поездка в целом произвела на Филиппа Харитоновича сильное впечатление. Красивая была картина, которую с края перемычки, почти от границы воды, он наблюдал глубоко внизу, в котловане, где работали машины. Настанет день — и вода ринется с огромной силой на турбины. Эту силу измеряют десятками тысяч киловатт или лошадиных сил. Даже этот маленький автомобиль, в котором он устало сидел сейчас, вел мотор в полсотни лошадиных сил. Филипп Харитонович не забыл еще обыкновенную живую лошадь. Когда-то лошадь была почти у каждого. Они и сейчас встречаются кое-где как редкость, их разводят в племенных совхозах и на конных заводах, лучшие из них становятся участниками бегов на ипподромах.

Филипп Харитонович привык к лошадям с детства. Вспомнилась старая кобыла, где-то раздобытая колхозом после войны. Хилиппя, тогда еще молодой неокрепший парень, и отработавшая малосильная лошадь выполняли легкие работы. Лошадь вроде бы скучала по прежней своей родной стороне, но не знала, где она. Летом, выпущенная на пастбище, порой надолго исчезала. Она избегала даже конюха, у которого было несколько воспитанниц и который не успевал с каждой ласково поговорить и погладить по гриве. Хилиппя был единственный, кого лошадь не боялась. Уже издалека она узнавала знакомого возчика по голосу, ждала его или шла навстречу. По привычке сразу тянулась губами к руке парня, хотя у него не всегда был с собой кусок хлеба. Вместо хлеба она довольствовалась пучком свежего сена, а если и сена не было — не обижалась. В знак дружбы стоило ее похлопать по шее, и кобылка отправлялась в путь.

Хилиппе было лет пятнадцать, когда в Лохиранту приехал начальник лесопункта звать его обратно в лес, откуда его выпроводили по милости Якова Львовича.

— Но ведь вы уволили меня из-за нарушения дисциплины, — ответил Хилиппя с горечью.

— Ты еще так молод, что не стоит старое вспоминать, — сказал начальник, похлопав Хилиппу по плечу. — Нам нужны такие ребята, как ты.

— Но мне ведь нет еще и шестнадцати лет.

— Запишем тебя шестнадцатилетним, — обещал начальник.

В этом не было сложности: предвоенные архивы разбросало неизвестно куда.

Начальник попросил его стать возчиком и обещал дать лучшую лошадь, на выбор. На лесопункт как раз привезли новую партию. Хилиппя присматривался долго. Раз он приехал сюда добытчиком своей семьи, надо взять такого коня, на котором можно заработать. Он облюбовал самого крупного коня, который высоко держал голову, точно хвастаясь, мол, вот каков я, настоящий перевозчик кубометров.

Новый мастер не возражал, лишь высказал некоторое сомнение:

— Да, это хорошая скаковая лошадь, настоящий боевой конь. Но если ему не понравится возить сосны — сменим.

Хилиппя еще не знал, какая между ними разница. Он радовался хорошему коню. На следующее утро он приступил к работе. Конюх дал ему тяжелый, русского образца, хомут, который не кладут на лошадиную шею по карельскому обычаю, а надевают через голову. Конь гордо задрал голову, и Хилиппе пришлось встать на самый передок. Сначала он продел поводья, пригнул ими лошадиную голову и сумел натянуть хомут до ушей. Тут произошло непредвиденное. Эта громадина так резко вскинула голову, что парень, держа хомут, прочертил дугу в воздухе и шлепнулся на землю. Вокруг захохотали. Но Хилиппе было не до смеха. Колени и локти пронизывала острая боль, из носа шла кровь.

Ехидней всех смеялся мастер соседней делянки Яакко. Его злило, что выгнанного им парнишку приняли обратно на работу и что начальник покровительствует ему.

— Хо-хо-хо!.. Вот видишь, парень... Много шишек еще от жизни получишь, помяни мои слова.

Смех и слова Яакко так разозлили Хилиппу, что он, несмотря на боль, зашипел на лошадь:

— Все равно я тебя одолею.

— Возьми другого коня, — деловито посоветовал Хилиппе его мастер.

— Нет, не возьму! Не стану кланяться лошадям!

— Ну, тогда держись.

С помощью других рабочих коня удалось запрячь, и парень сел в сани с поводьями в руках. Конь рванулся с места так стремительно, что снегом из-под копыт облепило лицо, а куски льда полетели прямо в глаза. Дорога к нижнему складу пересекала небольшой залив. На берегу Хилиппя дернул за вожжу, чтобы конь повернул на бездорожье, где снегу на льду было по колено. Потом хлестнул концами вожжей: покажи, мол, теперь, на что ты способен. Лошадь лягалась, вскидывала круп и мчалась галопом, временами переходя на рысь. Хилиппе было трудно удержаться в санях, тем более что конь делал неожиданные повороты. Натягивая изо всех сил вожжи, Хилиппя ругался:

— Лягайся, перкеле[5], сколько влезет, но покажи силу!

Наконец лошадь устала и сбавила темп. Парень повернул ее на дорогу. Там конь снова поскакал галопом и стал лягаться, но возчик направил его обратно на снежную целину озера. Так Хилиппя проделал несколько раз.

На передних санях сидел мастер, и до пария донесся его голос:

— Похоже, наскочила коса на камень и черт на валун. Правильно, Хилиппя!

В лесу вальщики хотели помочь ему загрузить сани, но Хилиппя отказался от помощи. Скрипя зубами, он взгромоздил два крепких бревна в основу воза, а на них стал накладывать деревья поменьше.

— Послушай, парень, может, хватит! — крикнули ему, потому как он все добавлял и добавлял хлысты. — Ты что, хочешь коня угробить?

— Я научу его работать! — пригрозил он.

Воз получился невиданной высоты, и доехать до нижнего склада оказалось делом нешуточным. Лошадь старательно тянула, лишь изредка показывая норов, но возничий, крепко держась за вожжи, укрощал ее. Конь остановился, тяжело дыша. Хилиппя дал ему немного отдохнуть и скомандовал идти вперед.

Когда вконец взмыленная лошадь дотянула воз до лесобиржи, от нее шел пар.

— Что, заключаем мир? — спросил возчик у коня и похлопал его под гривой.

Следующий воз он сделал поменьше, но к вечеру конь совсем выбился из сил. Хилиппя распряг его, однако не отдал конюху, хотя и сам устал.

— Ты что задумал? — удивился конюх.

— Еще раз запрягу.

Когда он стал надевать хомут, лошадь вскинула голову, но не так резко, как утром, и с помощью поводьев он заставил ее быть послушной. Он распряг ее, снова запряг и снова распряг. Лошадь уже была готова ко всему. Наконец ее отвели в конюшню. Парень сходил в общежитие за куском хлеба. Когда она ела с его ладони, он расправлял ее гриву и приговаривал:

— Ну, вот и хорошо. Мы с тобой еще подружимся.

Интересно было вспоминать те времена. Тогда хватало уверенности и энергии: «Я заставлю ее слушаться!..», «Я ее укрощу!..», «Я этого добьюсь!»

Все последующие годы потребовали от него твердости характера. В более сложных делах, чем укрощение скакуна. Порой, решая тот или иной вопрос, он испытывал неуверенность. Но когда находил правильное решение, добивался выполнения его настойчиво и энергично.

— Впереди Сенозеро, — сказал как бы между прочим шофер, хотя до деревни оставалось километра полтора. С возвышения при сумеречном свете прикрытой тонкими облаками луны было далеко видно. Дорога шла под уклон в густой лес, за которым просматривался новый подъем, заросший редколесьем. Дальше справа виднелось большое открытое озеро, казавшееся совсем черным на фоне присыпанного первым снегом леса.

— Ну что ж, завернем, если хочешь, — ответил Филипп Харитонович.

Деревня Сенозеро, хотя и стояла близ широкого шоссе, входила в число тех деревень, жители которых переселились в большие поселки, поближе к электричеству, к магазинам и клубам. Здесь жили еще в двух домах. В одном — пожилая чета, сторожившая совхозное сено, сложенное в деревенские сараи и пустые дома. Эта государственная «служба» носила довольно формальный характер. Кому бы пришло в голову тащиться сюда воровать сено? Когда совхозные машины приезжали за сеном, старики даже не всегда интересовались, откуда грузовики. В другом доме жила мать райкомовского шофера, которая не захотела покинуть свой дом. И что ей было не жить в нем? Сын приезжал летом накосить сена корове, наловить рыбы матери и себе и проводил в родной деревне отпуск вместе с семейством. Он же заготовлял дрова на зиму. С весны до поздней осени в просторном материнском доме всегда кто-нибудь жил. Туристы и отпускники из Москвы и других дальних мест любовались красотой северной природы. Постоянные гости оставляли у матери на зиму свои моторные лодки. Если матери становилось скучно, она шла к шоссе, садилась в автобус и ехала к сыну. А когда сын спрашивал разрешения привезти мать в райкомовской машине, ему почти никогда не отказывали.

Филипп Харитонович всегда был желанным гостем в этом доме, как и ее сын. Для хозяйки он был не просто секретарь райкома. Ведь она знала его еще маленьким мальчиком и называла просто Хилиппой.

— Садитесь чаю попить, сейчас самовар принесу.

— Спасибо, я только что пил, — отозвался Хилиппя.

— Никуда вы не уедете, пока чаю не попьете! — твердо объявила хозяйка и прибавила со смехом: — Не бойся, Хилиппя, сейчас тебя не выгонят.

Мужчины засмеялись. Хилиппя был однажды довольно грубо изгнан из этого дома.

Ему было тогда десять лет. Семья вернулась из эвакуации. Хотя война на Карельском фронте к тому времени, к осени 1944 года, уже кончилась, в Лохиранту они попали не сразу, остались пережидать в этой деревне. Хекла работала на хлебопекарне, там же помогал Хилиппя, которого все называли маленьким пекарем. Жили они с матерью по соседству. Все собрания проводились в доме Макара, где они сейчас сидели. Той осенью людей в деревне Сенозеро было больше, чем когда-либо: вернувшиеся из эвакуации жители других мест, рыболовецкая артель, лесорубы, заготовлявшие дрова для железной дороги.

Был поздний вечер, шел сильный дождь. В деревню приехал тогдашний секретарь райкома партии, еще в военной форме, и с ним заведующая отделом здравоохранения Ирина Михайловна, известная активистка райкома. Все население собрали в дом, чтобы подписать открытое письмо по короткому, но очень знакомому адресу: Москва, Кремль... В те времена подобные письма посылались часто. Собрание открыл председатель сельсовета. Он еще не познакомился с вновь прибывшими, но знал, что один из них — секретарь райкома.

Начали произносить речи. В комнате было тесно и жарко. На собрание пришло много детей. Дети затеяли игру в прятки и так расшумелись, что взрослые потребовали: «Ребятню — вон отсюда!» Но это не произвело на шалунов никакого впечатления. Ирина Михайловна, рослая строгая тетя, схватила за шиворот спрятавшегося под столом президиума баловника и без церемоний выпроводила на улицу. Тогда остальные ребята поскорей улизнули за дверь.

Сейчас Ирина Михайловна уже на пенсии. Вспоминая этот случай, хотя прошло почти тридцать лет, она посмеивается:

— Откуда мне было тогда знать, что выставила за дверь будущего первого секретаря райкома.

Хозяйка закончила свой рассказ словами:

— Такие вы оба были, первые озорники. И Макар не лучше. Летом протягивал через тропинку веревочку, чтобы прохожие падали. Никак не верила, что из вас люди выйдут. Пейте чай, разбойники.

Она достала с жерди над печкой противень с калитками и рыбниками. Невестка и внуки любили ее выпечку, и она, с кем могла, посылала им гостинцы. На этот раз рыбники оказались с налимьей печенкой, лакомством поздней осени. Хозяйка выпекала их по всем правилам. Один рыбник она положила сыну, другой Хилиппе и обоим по несколько калиток. Филипп Харитонович не отказался, не хотел огорчать хозяйку. Вернувшись в машину, он попытался отдать свой пакет шоферу, но Макар сухо сказал:

— Мама послала это твоей семье. — Затем, повеселев, добавил: — Не бойся. У мамы нет никакой нужды давать тебе взятку. Она угостила тебя от чистого сердца.