Три пожилые женщины сидели в теплой кухне у горячего самовара. Три, как обычно бывает в сказках, и чем-то сказочным веяло от их воспоминаний о прошлом, о жизни и людях деревни Лохиранты, в которой уже никто не жил и ничего не происходило.

— А помните?..

У них было что вспомнить: войну и мир, горе и радость — все, что выпало и на долю Лохиранты. Но они сейчас не хотели вспоминать ничего такого, что навело бы тень на прозрачную дымку прошлого и минувшую золотую молодость.

Временами им приходилось повышать голос, потому что под окном ревел бульдозер, выравнивавший улицу.

— Леший принес его сюда рычать, — огорчилась одна из старушек.

— Не поминай лешего, — это мой сын его сюда направил.

Максим уже добился начала работ по благоустройству поселка.

Старушки вспоминали такие огромные рыбные уловы, каких, наверное, и не бывало, но что из того? Хотелось хвалить доброе старое время и ругать нынешнее оскудение озер и беспомощность рыбаков. И птиц раньше в лесу было столько, что у охотников едва доставало сил нести добычу домой. Тогда не было лесников и рыбнадзора, да и не требовалось.

— А помните, как мы ходили сватать Анни, дочку бедняка Тийта? — этими словами бабушка Палата рассмешила собеседниц. — Хеклы тогда не было с нами.

— Расскажи, расскажи, — сквозь смех попросила Хекла, часто слышавшая эту историю от других.

— А-вой-вой, ну мы и разбойничали, — произнесла сквозь навернувшиеся от смеха слезы бабушка Муарие. — Расскажи снова.

— Подожди, пусть отвезут этот камень, ничего не слышно, — сказала, выглянув в окно, Палата.

Бульдозер с грохотом и визгом толкал перед собой большой валун. Старушки тем временем выпили по стакану чая. Затем Палага начала:

— Я вырядилась женихом. Надела новую одежду брата да приклеила вместо бороды черной шерсти. И мы пошли с этой вот Муарией и с Окахвией сватать Анни. Я умела басить мужским голосом, тем более что жениху много говорить не полагается. Можно было сидеть молча, другие высказали все, что полагалось.

Бабушка до сих пор могла подражать голосам мужчин, молодых парней и стариков. Хекла предположила, что, будь Палага сейчас молодой девушкой, она могла бы пойти учиться на артистку.

Вдова Тийта была тогда уже старой, полуслепой и полуглухой.

Стара была и их сильно покосившаяся избушка, в окнах вместо стекол местами виднелась береста. Живности было — корова, овца, кошка да голодные тараканы. Детей — только одна Анни, самая красивая девушка в округе. С этим старушки согласились без всякой зависти. Красивая и гордая. Мать верила, что красота дочери поможет им выбраться из проклятой бедности. Анни отказывала малоимущим женихам, хотя свататься приходили многие. И вот явился жених, за которого можно было пойти. Муарие была свахой, Окахвие подтверждала каждое ее слово, а жених скромно поправлял их, если они нахваливали его богатства слишком безудержно. Жених якобы пришел издалека, из Юшкозера. Его дом такой богатый, что в нем одних коров полный хлев.

— Лишку хватила. Всего десять, — поправил жених.

— А лошадей и того больше, — расхваливала сваха.

— Их тоже только десять. Остальные в Финляндии в торговом извозе.

Сваха сообщила, что отец жениха — большой купец.

— Какой он большой, — скромничал жених. — В Юшкозере только одна маленькая лавчонка. Остальные лавки в Финляндии. Есть еще такое коммерческое дело по продаже коробейникам в кредит всякого товара.

Вдова Тийта запричитала:

— А-вой-вой, дал господь добра!

Сваха разошлась вовсю, уверяя хозяйку, что жених однажды случайно увидел Анни и с тех пор нет ему покоя ни днем ни ночью, пока он не получит ее в жены.

На всякий случай Тийтова баба поинтересовалась, почему сама Муарие, тоже красивая девушка, не выходит за богатого.

Муарие чуть не пустила слезу, признаваясь:

— Двумя бы руками обняла, да жених не хочет никого, кроме Анни.

Хозяйка засуетилась:

— А-вой-вой! Такие гости, а я без дела стою.

В печке еще пылали угли, и она принялась замешивать тесто для ржаных лепешек.

— А где Анни? — спросила Окахвие.

— Да там, сосновую ко... Что это я болтаю! Муку мелет. Сейчас придет.

Хозяйка пожаловалась, что в доме кончилась пшеничная мука (в доме Тийта едва ли знали, какая она) и сахару не осталось, потому что соседи взяли в долг и не отдают. Случалось ли бедной старушке хоть когда-нибудь попробовать его? Она сокрушалась, что не догадалась одеться получше, но все равно, мол, не ее ведь пришли сватать, а дочку.

Жених и его люди сидели уже за столом, когда Окахвие увидела в окно:

— Вот и Анни идет.

Хозяйка выскочила из-за стола, достала из комода праздничное платье дочери и ринулась навстречу. В окно было видно, как Анни заспешила в баню переодеваться. Гости, не теряя времени, поспешно уплетали лепешки.

Анни в лучшем платье вошла в избу, застенчиво постояла возле двери, опустив глаза в пол, и лишь спустя некоторое время осмелилась взглянуть на жениха. Смеркалось, и ей пришлось подойти поближе. Тут она вдруг схватила жениха за бороду, оторвала ее и выбросила в печку. Свахам пришлось спешно отступать. Оскорбленная невеста, всхлипывая, бежала за ними с кочергой в руке. Мать плакала на крыльце:

— Ты что, совсем рехнулась! Такому жениху отказ даешь!

Старые подружки посмеялись над давним случаем так же сладко, как в молодости. То была их золотая молодость. И тогда умели веселиться. Есть что вспомнить. Тийтову жену и ее дочку вспоминали с большим теплом, чем более удачливых земляков. Палага завершила свой рассказ:

— Не надо бы смеяться-то. Хорошие они были, семейство Тийта, свои люди, бедняки. Бедности мы все одинаково хлебнули.

— Да мы ведь не со зла, — оправдывалась Муарие. — Когда Анни вышла замуж за бедного парня из своей деревни, она вместе с нами смеялась над нашей проделкой.

— А как поживает твоя внучка Марина? — спросила Муарие у Хеклы уже потише. — Правда ли, что говорят... Этот наш доктор у нее на уме?

— Не знаю. Они теперь сами все знают, их учить не надо, без нас разберутся.

— Доктор-то мужик хороший, — похвалила Палага. — Поздоровается всегда, спросит, как здоровье. А что я скажу? Один раз только на приеме была у него. Говорю ему: «Селька болейчу»[2]. Это я ему по-русски, он все понимает. Отвечает: «Конса болейчу, тулла надо приема»[3]. Он все понимает, когда я ему хорошо по-русски говорю.

— Добрый он, ласковый, — соглашалась Хекла. — Тебе хорошо, ты по-русски знаешь. А я еще не умею.

Хекла затруднялась еще что-то сказать о докторе. Рано что-либо говорить. Она переменила разговор:

— Тут давеча Максим меня о Лешем камне спрашивал, откуда такое название?

Старушки переглянулись. В самом деле, откуда?

— Да это когда... — хотела объяснить Палата. — Когда Леший свою невесту потерял.

— У леших никогда не было невест, — возразила Муарие. — Сочиняешь.

Палага согласилась:

— Это верно. Раньше я лучше умела сочинять. А теперь стара стала. Кто-то другой сочиняет.

— Не Импи ли? Я что-то такое слышала, — предположила Муарие.

— Нет, она молода для такого, — ответила Палага. — А как Импи поживает? Все еще думает о нем? Как его? Никак не вспомню его имя.

— Он большой начальник, — пояснила Муарие. — Больше, чем кто-либо в наших местах. Даже больше, чем...

Она осеклась, чтобы не назвать имя младшего сына Хеклы. Только добавила:

— Говорят, он любому начальнику может советы давать, всем может приказывать. Добрый и справедливый, но ему некогда с каждым здороваться да разговаривать.

Хекла равнодушно ответила:

— А что Импи до него? Что было, то прошло. Скучает она или нет — нам не видно. Ни единым словом никогда его не упоминает.

Хекла подумала, не пора ли домой. Невестка с утра готовила обед, Хекле оставалось только разогреть его. Если она пыталась помочь в чем-нибудь другом, невестка переделывала все заново. Несколько дней назад Хекла захотела вытереть пыль с телевизора и его подставки и стала делать это основательно, как привыкла в Лохиранте, то есть мокрой тряпкой. Хорошо, что Вера заметила и выхватила тряпку у свекрови, воскликнув что-то сердито. Хекла испугалась. Потом и сама заметила, какую некрасивую полосу оставила тряпка на блестящей поверхности телевизора. Максим долго посмеивался, хорошо, мол, что мама не стала драить телевизор с песочком, памятуя, как в Лохиранте раз в год мыли бревенчатые стены.

Хекла иногда убирала двор. Он был очень мал из-за цветов и огорода. Грабли были такие, что покойный муж смеялся бы над ними до упаду. К ручке был прикреплен железный лист почти метровой длины. Зубьями служили загнутые шипы этого же листа. Грабли эти захватывали клок сена или пучок желтых листьев, но освобождать их от мусора приходилось с помощью рук. Каково было бы работать этими граблями в Лохиранте на сенокосе? Вот оно, современное поколение, может создать любые машины, а сделать простые деревянные грабли не умеет.

По вечерам они все вместе смотрели телевизор. Хекла перестала удивляться тому, что в каждом доме можно бесплатно смотреть кино. Она восхищалась той странной силой, которая проносит картины сквозь стены, чтобы все их увидели. Однажды увидела в телевизоре Хилиппу, который что-то говорил из Петрозаводска. Матери хотелось сказать ему в экран, чтобы он после выступления пришел к ней на чашку чая.

Второй раз она видела Хилиппу по телевизору у Импи. Показывали фильм о строительстве в Утуёки. Хекла с интересом смотрела, что там происходит. Какие-то высокие машины поднимали в воздух большие грузы. И каких только машин там не было! Вдруг на экране появился ее родной сын Хилиппя, который что-то объяснял. Потом показали строителей, и среди них знакомых Хекле уроженцев Лохиранты. А затем она увидела главного начальника строительства.

— Смотри! — крикнула Хекла Импи, но та ничего не ответила. Смотрела как на незнакомого человека. И Хекла больше ничего не сказала о нем.

Хекла то и дело вспоминала Лохиранту. Однажды она предложила подругам:

— А что, не поехать ли нам в Лохиранту за ряпушкой и сигом? Нерест подходит.

Муарие поддержала ее.

Палага, смеясь, поведала о своей встрече в деревне с рыбнадзором. На вопрос, сколько сетей у хозяюшки в озере, она ответила, что две, как положено по закону. И не стала уточнять, что две у дальнего острова, две у луды и не более того за мысом.

— У тебя много насолено сига из Лохиярви? — спросила Хеклу Палага.

— Есть немножко. Маленькое ведерко, — ответила Хекла, хотя сига был приличный ушат. Так уж принято, что количеством запасенной рыбы не хвалятся. — Хуотари зовет в Лохиранту на два-три дня.

— Так он и нам говорил, — кивнула Палага, а за ней и Муарие. — Хорошо бы там побывать, если погода не испортится. Поедем.

Хуотари приглашал старушек ехать уже в пятницу, если начальник даст ему день отгула. В таком случае они могли бы пробыть в деревне трое суток. Начальнику он слукавил:

— Мать Хилиппы просится туда.

— Зачем сюда приплетать имя Хилиппы? — презрительно скривил губы начальник. — Сказал бы прямо, что самому охота. По мне, можешь ехать, если срочной работы нет.

Осенний день только еще занимался когда Хуотари и три старушки подошли к берегу. Дюралюминиевая моторка Хуотари была под навесом на пристани, куда ее подняли лебедкой, подальше от волн. Вниз, когда цепь освободили от крюка, она просто соскользнула. Мотор завелся сразу.

— Едем назад, в прошлое! Помнишь, Хекла, так ведь мне сказали на твоем новоселье?

— Нет, не назад, — весело ответила Хекла, наслаждаясь скоростью лодки. — Эта скорость ведь не то что на веслах грести.

Не прошло и часа, как за мысом показались серые дома Лохиранты. Хеклу охватило странное чувство, смесь радости и печали. Не поднимается дым из труб, не спешит никто навстречу.

Моторка остановилась у пристани Хеклы. Старушки молча сошли на берег, не сводя глаз со своих родных избушек. Все поспешили по домам, условившись чуть позже собраться вместе в доме Хеклы. Только Хуотари решил ночевать в своем доме, он затем и приехал.

Ключ, как был при отъезде вставлен в замок, так в нем и оставался. Никто его не трогал, никому он не был нужен. Внутри все было в пыли. Но дом есть дом. Сырость и холод легко прогнать. Хорошо, что при отъезде Хекла натаскала в дом дров, а под навесом стояла поленница, ее хватило бы до весны.

Когда огонь в печи загудел, Хекла принялась хозяйничать. Сейчас пригодится старый самовар, которым не пользовались уже несколько лет. Новый, стоявший на шкафу в Мянтувааре, больше служил украшением. Старый, с вмятинами, покрытый от времени синеватыми пятнами, самовар сегодня снова будет поить жительниц Лохиранты, как бывало. Хекла взяла самовар и старое ведро и вышла на берег почистить то и другое.

Едва она успела вернуться, как пришли гости. В печке уже пылали угли, оставалось только положить их в самоварную трубу. Становилось тепло.

— Смотри-ка, здесь живут, как раньше! — воскликнула Палага, переступив порог. — А мне нечего топить. Изба дырявая, как сорочье гнездо. Дверь вздулась так, что не закрывается.

Хекла предложила:

— Давайте ужинать, а потом поедем сети ставить.

Стол застелили привезенной с собой скатертью и поставили на него миски с едой.

— Сети ставить? — с сомнением произнесла Палага. — На чем мы поедем, на моторке Хуотари? Рыба не пойдет в сети, если они опущены с железной лодки.

— Здесь хватает старых лодок. И у нас вот есть, — предложила Хекла, но тут же спохватилась: — Не знаю, правда, годится ли она по старости... Ветер поднимается. Ешьте, ешьте. Там видно будет. Ох-ох, домой ведь приехали... А помните... помните, как мы в молодости...

— Да, а помните...

Для того бабушки и приехали сюда, чтобы побыть, как дома, в мире воспоминаний...

Хуотари остался один, и у него не было ни времени, ни общества, чтобы предаваться воспоминаниям. Дверь в его доме тоже сильно разбухла от сырости, так что пришлось изрядно потрудиться, открывая ее. После долгих поисков он нашел ржавый топор без топорища. Всадил его в дверную щель, и наконец дверь открылась. Окна были более или менее целы, но стекла сильно потрескались из-за смены мороза и тепла. В избе была плита с обогревателем, но не нашлось сухих дров. Он разыскал на чердаке люльку, в которой когда-то укачивали его самого. Ну и что? Ее легко было разбить на куски. Плита сразу задымила. Он открывал и закрывал вьюшку, хлопал дверцей плиты, но дымоход оказался упрямей своего прежнего хозяина, который сыпал проклятиями, хотя вина за все эти непорядки лежала именно на нем. Зачем он покинул родной дом? Хуотари попытался разжечь огонь бумагой из-под еды, которую прихватил с собой, но отсыревшая бумага только дымила и чадила. Он заглянул в баню, надеясь истопить хотя бы ее, но банная печь совсем разрушилась.

Вернулся в дом. Сухая люлька горела вовсю, хотя дым не шел в трубу. Дверь была настежь открыта, но он едва не задохнулся от дыма. Выскочив во двор, он сообразил, что надо залезть на крышу и длинной палкой прочистить трубу. Никакой палки не нашлось во дворе, да и лестница оказалась слишком ненадежной. Во двор из двери и оконных щелей выбивался дым.

Из трубы дома Хеклы дым поднимался как обычно. Там сидят старушки и, наверно, не скучают. Пойти, что ли, туда? Но весело ли будет ему, Хуотари, в обществе старых женщин? Только дал бы им тему для насмешек. Вот, мол, не понравился человеку собственный дом, хотя сам же соблазнил других поехать. Ветер усиливался. Начинающийся с вечера осенний ветер утихает не скоро. Хуотари привез с собой новые, фабричной работы сети, но если он поставит их в озеро, когда удастся поднять?

Собираясь сюда, он радовался возможности прокатить с ветерком старушек на собственной моторной лодке. Сейчас он сожалел об этом. Разве это его дело — развлекать бабушек? Надо бы сказать им, что он уезжает, и спросить, не хотят ли они вернуться вместе с ним. Они, конечно, огорчатся и станут уговаривать его остаться. Но им-то что не пожить здесь? В Мянтувааре найдется кому приехать за ними, когда им здесь надоест.

Хуотари нашел какое-то подобие миски, чтобы загасить огонь в плите. А дым со временем выветрится из дома сам по себе. Он, по крайней мере, больше не согласен давиться кашлем и тереть слезящиеся глаза.

Хуотари столкнул лодку в воду. Мотор затарахтел так ровно и негромко, что старушки могли и не услышать его.

Короткий осенний день заволакивался сумерками. К Мянтувааре он подъехал в кромешной тьме. Ориентируясь на огни поселка, направил лодку к пристани.

Дома было светло и тепло. После такого дня он особенно остро почувствовал домашний уют. Выключив верхний свет, он поужинал при мерцании телевизионного экрана. Подосадовал, что опоздал к началу телефильма. С середины было трудновато понять, что к чему.

Прошла суббота, наступило воскресенье. Хуотари направлялся в магазин и неожиданно столкнулся с Максимом.

— Как, ты уже вернулся? А где бабушки?

— Что с ними сделается, они остались там. У твоей матери в доме тепло, а еды они припасли порядочно.

— Ты обещал съездить за ними?

— Я? — Хуотари был крайне удивлен. — Конечно, я бы съездил, если бы моя мама была жива и осталась бы там.

Не сказав больше ни слова, Максим повернулся и пошел домой. Вскоре с берега послышался стук мотора. Лодка у Максима была меньше, а мотор громче, чем у Хуотари. Моторка взяла курс наперерез тяжелым осенним волнам.

Шли последние дни сентября. В Мянтуваару приехал Хилиппя. Хекла обрадовалась, но у сына были дела в лесу и у начальника лесопункта. Завершался квартал. Можно было начинать переход на новый, пятнадцатый участок. По предварительным показателям за третий квартал лесопункт выходил в число передовых. Филипп Харитонович посовещался с начальником лесопункта, парторгом и предместкома. Он предложил, в частности, отмечать хорошие трудовые результаты как-то по-новому, необычно: старые формы надо разнообразить, менять.

Филипп Харитонович поехал вместе с Геттоевым в бригаду Кириленко. Обычно Кириленко в рабочее время не соглашался беседовать с посетителями, кто бы они ни были. Но эти только смотрели, не мешая работать. Пусть смотрят, подумал бригадир, если у них нет другой работы. Он, разумеется, узнал того, кто приехал с начальником, но, чувствуя себя хозяином на своей делянке, работы не прекращал.

Все же его немного беспокоило, с каким делом они явились. Не могли же приехать совсем без дела. Повалив очередное дерево, он взглянул в сторону прибывших.

— Хорошо работаете, — похвалил секретарь райкома.

— Что же еще можно в лесу делать, — ответил Кириленко, направляясь к следующей сосне.

— Дайте мне попробовать, — попросил гость.

«Еще чего не хватало!» — подумал бригадир, бросив угрюмый взгляд в сторону Геттоева. Пусть он растолкует гостю, что по законам охраны труда вальщик не имеет права передать мотопилу в чужие руки, не говоря уже о том, что это нарушит ритм работы.

Начальник же кивнул головой, дай, мол, не бойся. Очень неохотно, но все же Кириленко пилу отдал.

Толстое дерево упало куда надо и так быстро, что бригадир не мог не отдать должного гостю:

— Вы валите как профессионал.

— Нет, у вас получается лучше.

Настроение у бригадира явно повысилось, и он воскликнул:

— А что, ребята, примем мы этого человека в бригаду, если попросится?

— По работе примем, а умеет ли он танцевать? — ответила бойкая девушка.

— Показать сейчас и это? — улыбнулся Филипп Харитонович.

Филиппа Харитоновича интересовало, правда ли, что у бригады Кириленко есть такая вырубка, где любой может добиться высоких показателей? Будто бы там совсем ровная земля, где не надо делать трелевочных волоков, а сосны высоки и почти без ветвей? Как он сам убедился, это не было правдой. Земля тут была всякая: и каменистая, и болотистая, и заросшая. Трактора огибали огромные валуны, которые удалось бы сдвинуть с места только взрывом. Деревья не отличались стройностью, и веток на них хватало. Но их виднелось уже немного.

— Когда закончите эту делянку? — спросил начальник.

— Сегодня, — ответил бригадир, — чтобы завтра не приходить сюда.

— Значит, сегодня? — удивился начальник.

— Я договорился с мастером: за нами и последним грузом придут дополнительные машины, — объяснил Кириленко и взялся за пилу.

От Кириленко Филипп Харитонович и Геттоев поехали в бригаду, где работал трактористом парторг Артемьев.

— Как дела? — спросил по привычке Филипп Харитонович, хотя уже успел заметить, что здесь все шло не так, как у Кириленко. Артемьев перевелся в эту бригаду два дня назад. Он всегда стремился попасть туда, где наблюдался в чем-то прорыв. Здесь наиболее узким местом была трелевка.

— Видите, какие у меня помощники, — проворчал бригадир. — Прежний не справлялся, и этот тракторист не лучше.

— Расскажи ты, Матвей Николаевич, — попросил Артемьев начальника, — как валят у Кириленко.

Бригадир продолжал недовольно:

— Неужели больше ничего и не услышишь, кроме как Кириленко да Кириленко. Матвею Николаевичу известно, что я валил лес задолго до того, как Кириленко приехал в Карелию. Разве я валю меньше, чем он?

— Ты валишь не в ту сторону, — ответил Геттоев.

— Вранье, — горячился бригадир. — Поперек волока, что ли, мне их валить?

Филипп Харитонович тоже стал объяснять:

— Когда трелевали на лошадях, тогда было иначе. Теперь лошадей нет, теперь трактора...

— Будто я этого не знаю.

— Погляди-ка сюда.

Хилиппя сел на пенек, вырвал из блокнота лист и стал, рисуя, разъяснять:

— Тут нижний склад, видишь, где стрела. Лошадь выволакивала по одному бревну за рейс, и она могла пройти почти везде. Трактор не может подойти к каждому дереву. Гляди. Эта линия — трелевочный волок. Когда валишь так — верхушкой к волоку и получается вроде бы елочка, то трактор может подобрать все стволы за один воз. Понимаешь?

Бригадир надолго задумался, но признавать себя неправым не хотел:

— В лесу не так, как на бумаге.

Начальник стал его убеждать:

— Так должно быть и в лесу. Филипп Харитонович руководил работами в лесу и с лошадьми, и с тракторами.

Берясь за пилу, бригадир ответил:

— Скажите тогда, куда эту сосну свалить? Ваше дело приказать, мое — подчиниться.

У Максима на работе сегодня тоже были гости. Из райцентра вместе с Филиппом Харитоновичем приехал представитель Общества по охране памятников, женщина пенсионного возраста, бывшая учительница географии Варвара Степановна. Они с Импи когда-то вместе работали и, несмотря на разницу лет, дружили. Импи заранее радовалась, что подтвердится ее правота. Не напрасно она написала о Лешем камне! Правда, ее немного мучили угрызения совести за то, что она упрекала Максима. Но надо ведь было внушить ему! Несомненно, у дорожного инженера свои обязанности, но он не понимает, что охрана памятников — это общее дело.

Угощая приятельницу, Импи рассуждала о деле. Все это поправимо, говорила она, вопрос упирается только в деньги, где их взять. Трасса новой дороги где-то утверждена до начала работы, которой руководит Максим.

— Нам бы не мешало сначала выяснить ценность этого памятника, — заметила Варвара Степановна.

— Попьем чаю и поедем смотреть.

Варвара Степановна хотела сначала расспросить старых людей о камне. Они пошли по домам, где жили знатоки старины: Хекла, Палага, Муарие и другие старики. Им удалось поговорить и с Матвеем Николаевичем, которого они попросили высказаться как старожила, а не начальника лесопункта. Его сведения о камне совпадали с рассказами других старых людей. Лешим камнем называлось место в лесу. Называли его и другим именем — Лешая скала.

Филипп Харитонович был в лесу, поэтому райкомовская машина оказалась свободной, и они поехали на место, куда был приглашен и Максим.

Леший камень валялся на боку между дорогой и болотом. С другой стороны стеной поднималась крутая скала. Варвара Степановна при общем молчании долго разглядывала оба объекта.

— Что скажешь? — не выдержала Импи.

Варвара Степановна словно колебалась с ответом: — Красивая скала. Таких в Карелии много. Например, на северном берегу Топозера. Многие совсем без названий...

— А Леший камень?.. — настаивала Импи. — Представь, что он стоял бы здесь, перед скалой.

— Может, это и было бы на что-то похоже, но...

Варвара Степановна, закинув голову, с восхищением посмотрела на вершину скалы, бросила быстрый взгляд на камень и ничего не сказала.

Максим напряженно ждал, каково же будет мнение представителя уважаемого общества. Наконец Варвара Степановна обратилась к нему:

— Хорошая дорога. Если бы везде были такие же.

Женщины сели в машину и поехали в обратный путь. Когда машина тронулась, Варвара Степановна вздохнула:

— Эх, Импи, Импи! Да не смущайся. Чего не бы вает в жизни. Намерения ведь у тебя были добрые.., Смущенная Импи пробормотала:

— Я так много слышала о Лешем камне. Думала что с ним связана какая-нибудь легенда.

— Ты видела его, когда он стоял?

— Честно говоря, нет.

— Нет? Это хуже.

Больше никто из них не проронил ни слова.

Луна начала светить почти сразу после того, как солнце опустилось за лес и под широкими ветвями деревьев стала сгущаться таинственная мгла. Бригада Кириленко еще работала, валила последние на делянке сосны.

Пришел дополнительным рейсом лесовоз. Когда погрузили стволы, рабочие посмотрели вслед удалявшейся машине: сосенки отправились туда, где их ждут. Еще сегодня утром они шумели кронами на ветру, сейчас впереди долгий путь.

За бригадой приехал маленький автобус. Погрузив в него оставшиеся и никому здесь уже не нужные инструменты и опустившись на автобусные сиденья, люди почувствовали сильную усталость. Им хотелось, чтобы дорога длилась долго-долго.

На развилке, откуда виднелись первые дома, шофер объявил, что ему велено подвезти всю бригаду к конторе, где начнется массовый митинг. По какому поводу митинг, он не знал.

Митинги проводились и раньше, например в честь взлета новых космонавтов. Или митинги протеста против милитаризма в разных уголках земного шара. Все это естественно входило в будни лесопункта. Водитель сообщил еще, что в поселок прибыли первый секретарь райкома, газетчики и фоторепортеры.

Кириленко попросил остановить автобус, не доезжая до конторы, чтобы люди могли заскочить домой и переодеться, но шофер сказал, что они и так опаздывают, надо ехать прямо на митинг. Не все ли равно, согласилась бригада, им нечего стыдиться рабочей одежды, да на митинге не их ведь будут фотографировать.

Перед конторой толпилось много народу, кто в рабочей, кто в праздничной одежде. Небольшую площадь освещал сильный прожектор. Бригада успела к самому началу. Когда автобус остановился, на краю площади заиграл самодеятельный духовой оркестр. Наверное, произошло какое-то радостное событие в мире, решили они, и попробовали проскользнуть между людьми и смешаться с толпой. Но им уступали дорогу прямо к трибуне. «Смотри-ка, какие все сегодня вежливые», — подумал Кириленко, воспринявший это как шутку. Им улыбались, но в толпе виднелись и хмурые лица.

Оркестр умолк. Начальник лесопункта, парторг, председатель месткома уже стояли на трибуне. Затем быстро поднялся первый секретарь райкома партии. «Почему же не начинают», — подумал Кириленко. Но на трибуну приглашали его бригаду. Люди торопили их:

— Идите же, идите туда поживей.

Туда так туда. Кириленко уже привык к тому, что его иногда сажали в президиум. Но сейчас звали всю бригаду. Это правильно.

На трибуну вели несколько узеньких ступенек. От множества спешивших наверх людей создалась толчея, и Кириленко рукавом зацепился за перила. Он дернул рукой — послышался треск разрываемой ткани. На рукаве зияла дыра, проделанная торчавшей в перилах шляпкой гвоздя.

Бригаду поставили у переднего края трибуны. Секретарь райкома захлопал, за ним все собравшиеся.

Когда стало тихо, заговорил секретарь местной парторганизации:

— Дорогие товарищи!..

Микрофон усиливал его слова и возвращал на площадь. Кириленко отметил, что парторг пришел в новом костюме. Сам небось не явился на митинг в рабочей одежде, перепачканной машинным маслом.

— Дорогие товарищи! — повторил парторг, ожидая тишины. — Сегодня мы присутствуем при знаменательном событии...

Сначала он говорил отрывисто, но понемногу воодушевился.

— Как много можно добиться героическим трудом при выполнении задач девятой пятилетки!

Объявив митинг открытым, он предоставил слово начальнику лесопункта, который стал конкретно излагать суть дела.

Лесопункт Мянтуваара выполнил квартальный план уже на 128 процентов и завоевал в социалистическом соревновании предприятий района знамя победителей. Лучшая из лучших бригад стоит сейчас здесь, всем известная бригада Кириленко. Их показатели составляют 150 процентов без подсчета сегодняшней работы. Кириленко будет первым работать на новом участке...

Снова захлопали, и никто не расслышал последних слов, но догадались, что начальник поздравляет бригаду и призывает других следовать ее примеру.

Кириленко и его товарищи были приятно удивлены. О результатах труда обычно вывешивали сводки на доске, висевшей на конторской стене, и они знали, что не плетутся в хвосте. Бывали они и раньше первыми, но никогда их заслуги не отмечали так, как сегодня.

На трибуну поднялся Лаптев, опаснейший соперник. Он всегда был немногословен. Неужели он научился произносить длинные речи, гадал Кириленко. Но и на этот раз он был краток.

— Поздравляю тебя, но смотри не задирай носа. Музыканты могут сыграть и для других, не только для тебя.

Он обнял Кириленко, а публика засмеялась.

После речи первого секретаря райкома слово предоставили Кириленко. От волнения он сразу вспотел. Он не был оратором. Одно дело выступать на производственных совещаниях о недостатках, о плохих дорогах, нехватке запчастей, отсутствии того или иного товара в магазине... Но сейчас... Все-таки пришлось что-то выдавить из себя.

— Товарищи, я ведь не... Я хотел сказать, наша бригада... Мы даже не знали... Это так... Мы не привыкли к такому... Не умею говорить. Но если начальник даст разрешение, мы... Ребята, наверно, согласны... Хоть прямо отсюда — на делянку... То есть сразу, сейчас...

Ни одного предложения он не закончил, а под конец безнадежно махнул рукой.

Спускающуюся с трибуны бригаду поздравляли, пожимали им руки, обнимали. Были и такие, кому все это не нравилось.

— Нашли тоже мне причину, людей собирать!..

— Как будто одни они работают, а другие ничего не делают.

— Начальству надо показать секретарю райкома, как у нас героев чествуют.

— Героев!.. Сказал бы я, если б здесь женщин не было.

Жена Кириленко поспешила увести мужа, чтобы он не услышал этого. Сияя от счастья, она пригласила бригаду к себе на ужин. Очень уж редко они собирались вместе в свободное время. А теперь еще такой повод.

— Только ненадолго, — согласились друзья. — Через часок соберемся. Или как?

— Договорились.

Кириленко с женой поспешили домой. Жена все еще мыслями была на митинге. Она не могла не напомнить мужу:

— Ты видел, там ведь и завистники были.

Когда они уже почти подошли к своему дому, Кириленко вдруг у самого крыльца остановился, поднял с земли камень величиной с кулак и повернул назад.

— Ты что задумал? — испугалась жена.

— Я сейчас вернусь.

Он поспешил к конторе, к месту митинга.

— Не ходи, слышишь?! — крикнула в тревоге жена.

— Не бойся, иди домой и готовь ужин.

Голос мужа был не злой, но решительный.

— Не пущу тебя драться! — кричала жена, догоняя его.

— Пошли тогда вместе.

Возле конторы уже никого не было. Кириленко подбежал к ступенькам трибуны, отыскал в перилах гвоздь, разорвавший ему рукав, и стал камнем вколачивать его.

— Не будет больше, окаянный, рвать одежду у людей!

Только сейчас жена заметила дыру на рукаве и облегченно рассмеялась.

Муж шагал обратно домой, о чем-то сосредоточенно думая.

— Скорее, — торопила жена. — Скоро гости придут.

Гости собрались ровно к назначенному времени: сказывалась привычка к трудовой дисциплине. И Кириленко почти тем же тоном, каким отдавал распоряжения в лесу, объявил:

— Пора начинать, товарищи. — Он поднял рюмку. — Я там на митинге не все сказал, что хотел. А дело ведь вот в чем. Завтра новый трудовой день. Мы начинаем его на новом участке. Ни к черту не годится работать все время по-старому. Об этом надо серьезно поразмыслить. Начальству нашему что? Им только кубометры давай. А как? Никто нам не скажет, как лучше. Начальник наш, конечно, старается, но... Какая у нас техника? Я не говорю, что та или иная машина барахлит. Даже исправная машина морально стареет. Скажете, это не наше дело. Кто должен потребовать? То-то же! Потому что от нас ждут большего, нового... Что, я долго говорю? Нет здесь мастера Сидорова с часами. Одним словом, давайте вместе подумаем...

— Каким ты стал оратором! — лукаво подметила жена. — Ладно, работать будем по-новому, а пока налейте себе по-старому и закусывайте.

В это же время в конторе лесопункта шла другая беседа. Секретарь райкома партии, начальник лесопункта, парторг и председатель месткома обсуждали прошедший митинг и другие виды поощрения передовиков. В оценке митинга все были единодушны. Все видели, как тронут был Кириленко, как довольна была вся бригада, как все это подействовало на присутствовавших. Только сам инициатор митинга Филипп Харитонович все же выразил сомнение: целесообразно ли такие сборы проводить часто. Можно провести второй такой же митинг, от силы третий, а потом обязательно надо найти другие формы поощрения.

Председатель месткома Ларионов, еще довольно молодой парень, как всегда по-праздничному одетый, счел необходимым возразить:

— Вы правы, Филипп Харитонович, если говорить вообще, теоретически, так сказать. Но мы на местах смотрим на вещи с точки зрения практики, новой жизни. И мы считаем, что моральные и материальные поощрения одинаково ценны для рабочих. Мы должны проводить такие митинги по поводу каждого достижения в труде. Это стимул, усиливающий соревнование. Что касается денежной премии, картина такая же. Современный рабочий знает арифметику, сумеет подсчитать, какая ему полагается зарплата и сколько он заслужил премиальных. Да не поглядывайте вы на часы, я говорю то, что думают рабочие. Почему мы должны игнорировать замечательный пример самой крупной и передовой стройки нашего района, Утуёки. Там премиальные платят регулярно каждый месяц. И всем хорошо...

Ларионов был доволен тем, что оживил своим полемическим выступлением скучную беседу. Теперь возникнет дискуссия, и даже Филиппу Харитоновичу не останется ничего другого, как согласиться с ним.

Но получилось что-то совершенно неожиданное для Ларионова. Матвей Николаевич Геттоев, зевнув, предложил секретарю райкома:

— Дело, кажется, ясное.

Вместо того чтобы заинтересоваться доводами председателя месткома, Филипп Харитонович кивнул начальнику:

— Да, пожалуй, хватит.

Начальник протянул ему лист бумаги:

— Вот список тех, кого мы собираемся отметить.

— Я не хочу вмешиваться в это. Вам виднее.

Филипп Харитонович все же взял список и стал рассеянно рассматривать его. И нашел к чему прицепиться:

— Дорожный инженер? Зачем его премировать?

— Лесовозная дорога на пятнадцатый участок готова досрочно.

— Ну и что из этого? Не он ее сделал, а рабочие. Вычеркни.

Начальник усмехнулся:

— Мы это дело тут втроем обсуждали и приняли решение. Дорожный инженер не виноват, что его брат стал первым секретарем райкома.

Поздним вечером Хилиппя добрался до своей матери.

— Наконец-то пришел, родимый ты мой, — обрадовалась Хекла. — Ужин ждет, а ты моришь себя голодом.

— Мы поели в лесу, — успокоил ее Хилиппя, снимая пальто. — Ну как у тебя, мама? Все хорошо?

— Скажи, скажи, муамо, — подшучивал Максим. — Хилиппе по службе положено принимать все жалобы.

— Редко мы видимся с тобой, — пожаловалась мать.

— Замотался, мама. В одну сторону пойдешь — в другую не успеешь. Одно дело доведешь до конца — другое даже начать не успеешь.

— Понимаю я, — кивала мать головой. — Как поживают невестка и дети?

— По-прежнему. Вот тебе подарок от них, — Хилиппя протянул матери пакет.

— Какой красивый! — восхитилась Хекла цветастым платком, когда развернула его.

Мать бережно положила платок в свой сундук, а потом заворчала на Хилиппу:

— Чего ты ждешь? Еда ведь остывает. Садись скорее за стол.

Хилиппя покорно сел ужинать, усмехнувшись про себя: мать сказала это таким тоном, будто сын был еще совсем маленьким, как в Лохиранте. Потом она спросила:

— Скажи, почему Марина ие едет? Все обещает, а мы так ее ждем.

Максим загадочно добавил:

— Не мы одни ее ждем.

— Раз обещала, должна приехать, — единственное, что смог добавить Хилиппя.

Максим пошел проводить брата до дома приезжих, где его ждал райкомовский шофер.

— Как твоя Вера Анисимовна поживает? Я все с мамой разговаривал, а с ней не успел и словом перекинуться.

— Не волнуйся, она понимает. Тут у нее ревизия была.

— Ну и как?

— Ревизор грозился, что ей будет объявлен выговор за грубое обращение с покупателями. Но выговора она не получила.

— Может, ревизор передумал? — предположил Хилиппя.

— Человек, способный отказаться от родной матери и отправить ее' в дом для престарелых, может изменить свое мнение по любому вопросу.

— Вот, значит, каков он, — посетовал Хилиппя и спросил: — Наша мама все еще скучает по Лохиранте?

— А как же? И не привыкла она сидеть без дела. Немного помогает Вере по хозяйству. Хорошо, что тут у нее есть старые подружки из Лохиранты.

Послышался звонкий смех Импи. Она с Варварой Степановной ждала Хилиппу и Максима у дома приезжих. Когда Варвара Степановна и Хилиппя уселись в машину, Импи поспешила домой, чтобы не остаться наедине с Максимом.

Вечер был такой холодный, что Импи еще долго дрожала дома, в теплой комнате. «Купила ли Галя себе новое пальто?» — подумалось о дочери. Галя написала, что получила деньги, посланные ею, и вдобавок еще и перевод от отца. Дочь быстро растратит лишние деньги.

Когда Импи расставалась с мужем, она сказала, что ему не надо беспокоиться о воспитании ребенка, что она не подаст дела в суд и что денег присылать не надо. Но деньги приходили регулярно, то больше, то меньше. Каждый денежный перевод мучил и одновременно радовал Импи. Деньги были как приветы от человека, который не забыл ее и их прошлое, по-своему прекрасное прошлое. Порой, думая о нем, она напевала старинную песню:

Воспоминаний светлая грусть, дивный, прекрасный сон.

Рос на пригорке розовый куст, теперь под сугробом он...

В жизни не было такого пригорка, но между Импи и бывшим мужем лежали сугробы.

Иногда ей вспоминались предвоенные годы юности, Максим... Но то был другой Максим — близкий и дорогой, как память о детстве и молодости.

Теперь Импи принялась убирать посуду со стола, за которым они сидели с Варварой Степановной.

«Какая она чуткая», — подумала Импи о своей подруге. За весь вечер они ни словом не обмолвились о том, что болью лежало на душе Импи. Варвара Степановна знала все. Ведь у них не было секретов друг от друга.

Импи уже тогда была учительницей русского и финского языков. Но она не могла решиться преподавать русский язык в сплошь русской среде, куда ей надо было бы ехать с мужем. Она не могла также представить себя просто домашней хозяйкой, о чем муж говорил как о само собой разумеющемся.

Импи должна была бы покинуть Карелию — Лохиранту и Мянтуваару — все родные места. Пришлось бы оставить маму, сразу же после смерти отца. Да и маме было бы тяжело поехать в чужое окружение.

Так оно и было, но было еще и другое, отчего Импи не уехала из Карелии. Муж твердил ей все время: «Я верю в свои способности и в будущее»... «Со мной не пропадешь»... «Под моей защитой ты можешь вести беззаботную жизнь»...

«Я», «со мной»... Муж был влюблен и хотел лучшего для молодой жены. Он не понимал, что это оскорбляло Импи, готовую идти рядом, но не в фарватере.

Ни он, ни Импи тогда не предполагали, что судьба приведет его снова в Карелию. Вернулся он сюда несколько лет спустя после разрыва с Импи. Но вернулся не ради Импи. Он приехал с новой женой.

«А Утуёки — красивое название, — все думала она, — В переводе «Река с дымкой на поверхности».

По хорошей дороге райкомовская машина шла на большой скорости. Спидометр показывал восемьдесят километров в час. Лес бежал навстречу, равномерно поднимаясь и опускаясь. Мелькали ближние к дороге деревья и телеграфные столбы. Медленно проплывали дальние пейзажи, видневшиеся по ту сторону озер и ламб[4]. Только спокойный шорох колесных шин и мягкое покачивание говорили о том, что ехали они, а не лес.

Светила полная луна, и очевидно подмораживало. В машине было даже слишком тепло. Клонило в сон. Такие дороги сами по себе представлялись секретарю райкома временем отдыха. Но дневные впечатления не давали покоя. Матвей Николаевич Геттоев к концу обхода делянок казался усталым, хотя не хотел признаваться в этом. А не нуждается ли он уже в отдыхе? — думал Филипп Харитонович.

Впереди скользила новая черная «Волга», не менее грязная, чем райкомовская машина. Филиппу Харитоновичу было известно, кому она принадлежит. Вскоре доехали до развилки, где «Волга» должна была свернуть на Утуёки. Пассажир «Волги» тоже узнал того, кто ехал за ним. Перед развилкой «Волга» помигала красной задней лампочкой. Обе машины остановились. Из «Волги» не без труда выбрался высокий мужчина и стал спокойно ждать, когда секретарь райкома подойдет к нему.

— Увидел, что ты позади едешь, — сказал он, здороваясь. — Как поживаешь, Филипп Харитонович?

— Ездил на лесопункт в Мянтуваару. Он вышел в передовые. А как у тебя дела, Тимофей Терентьевич?

— Да что у меня! — ответил Тимофей Терентьевич, угощая секретаря папиросами. — Работы идут по графику. Слушай, не завернешь ли на ужин? Давно не виделись, есть о чем поговорить. Кто там еще в твоей машине сидит?

— Варвара Степановна, слышал, наверное, это имя?

— Разумеется. Она ведь уже на пенсии?

— Да, но все время при деле. Ездила смотреть памятники старины.

— В Мянтувааре и такие имеются?

— Импи Матвеевна прислала жалобу, когда свалили кусок скалы, названный Лешим камнем. Мешал строительству дороги.

— Вот как. Накатала такую жалобу? И была права?

— Вряд ли на сей раз.

— Поехали ко мне, поговорим.

— Поздно уже, да я не один. Приеду специально, как только время выберу.

— Всегда добро пожаловать. Я привык к гостям. Один уезжает, другой приезжает. Из главного управления.

— На заседание бюро ты ведь приедешь? — спросил Филипп Харитонович. — На повестке дня — подготовка отчета для областного комитета.

— Надо, видимо, приехать. Не на всех я заседаниях присутствовал. Вечная спешка и московские гости. Позвони, — когда; там видно будет.

Тимофей Терентьевич задумался.

— Что-то я хотел спросить у тебя... Да, вот что. Ты ведь знаешь... как его фамилия?.. Работает в Мянтувааре председателем месткома.

— Ларионов.

— Вот-вот. Каков он?

— К тебе просится? — спросил Филипп Харитонович.

— Был такой разговор.

— Да как тебе сказать... По-моему, не много ты приобретешь в нем.

— А мне он показался толковым парнем. Ладно, я сам разберусь. Но ты не будешь возражать, если я решу принять его?

Не дождавшись ответа, он протянул руку на прощание и, усмехнувшись, заговорил о другом:

— Если Импи Матвеевна за что-нибудь возьмется, так просто она не отступит.

Райкомовская машина тронулась с места и обогнула «Волгу» раньше, чем начальник стройки успел втиснуться в нее.

— Интересно, помнит ли он еще, что был зятем в Лохиранте? — вслух подумала Варвара Степановна.

— Видно, помнит. Сомневался, оставит ли Импи дело, если уж взялась за него, — ответил секретарь райкома.

— Оставит. У нас с Импи был разговор об этом.

Снова ночной лес побежал мимо машины. Варвара Степановна, казалось, задремала, но вдруг раздался ее голос:

— Вот мужчина, знающий себе цену.

— Тимофей Терентьевич? Он много сделал для района, — вступился за начальника стройки Филипп Харитонович.

Он не хотел осуждать начальника строительства. У этого человека был опыт и авторитет, он имел влияние на других. Он помогал небольшим районным стройкам и хозяйствам, школам и клубам. Он был щедр, — правда, иногда любил подчеркивать, что может помочь, но с таким же успехом может и не помогать. Как член бюро райкома он был толковый советчик при рассмотрении производственных и финансовых вопросов, организации труда и рационализаторства.

Утуёки... Там строится большая электростанция. Весь край изменится. Сюда приехали и будут приезжать новые люди. Силами одних только местных жителей такого дела не поднять. А имя Утуёки надо бы сохранить, хотя по-русски оно не звучит. Его поэзия живет только на том языке, на каком народ создал его. Филипп Харитонович задумался.

Впереди замелькали поздние огни райцентра. Машина остановилась перед домиком Варвары Степановны, и она вышла. Секретарь райкома подумал: надо бы добиться лучшего жилья для старой, заслуженной учительницы. Сама она не придет жаловаться и просить.

Второй этаж каменного дома, где жил Филипп Харитонович, глядел темными окнами на освещенную луной улицу. Но когда машина остановилась во дворе, в окнах зажегся свет. Кто-то дома не спал, ожидая его.

— Папа приехал! — так громко закричал пятилетний сын Игорь, прибежавший навстречу отцу, что проснулась вся семья. Сын спал крепко и спокойно, когда отец был дома, но в его отсутствие легко просыпался от шума приближающейся машины.

Отец взял теплого от сна сына на руки. Сын обнял его за шею и поспешил обратно на пол, выжидательно глядя на отца, не привез ли тот гостинцев. Иногда отец привозил, иногда нет.

На этот раз он привез брусники, калиток, рыбник, соленого сига и шерстяные чулки. Таковы были бабушкины приветы семье младшего сына.

— От мамы, — сказал он жене.

Жена, накинув халат, с улыбкой слушала, как сын рассказывает отцу домашние новости.

— Будешь есть? — спросила жена.

— Недавно поел у мамы.

Жена отметила про себя, что муж сказал «у мамы», а не «у Максима».

— Ну тогда ложись спать, маменькин сынок.