«Открыть дорогу к 1 октября!»

Лозунги были написаны в выходные дни. Необходимость проложить дорогу на пятнадцатый участок к первому октября диктовалась планомерным ходом работы и обстановкой на лесопункте. В конце третьего квартала кончатся вырубки на втором участке, а деревья четвертого квартала ждали своей очереди, шумя кронами, именно здесь. Если дорога не будет готова к сроку, останутся без работы водители лесовозов, раздельщики и учетчики на нижнем складе. Без дороги не попадут на верхний склад ни трелевочные трактора, ни вальщики. А пешком нынче на такие расстояния не ходят.

Сегодня Максиму приходилось думать иначе, чем вчера за праздничным столом. Там можно было рассуждать о жизни с точки зрения будущего. С началом рабочего дня надо было выполнять задания, которые невозможно отодвинуть ни на один день.

Бульдозер доставили на место в пятницу. Здесь под дорогу хорошо ложилось пятидесятиметровое скальное основание, ровное как стол. Слева темнело бездонное болото, справа высилась крутая гора, которую пришлось бы огибать даже строителям железной дороги. Но посреди скального основания, на его гладкой поверхности, стоял высокий каменный столб почти метровой толщины. Это был известный в округе Леший камень, который в народе также называли чертовым верстовым столбом. Надо же было и бедному черту, бегавшему по лесам, знать, сколько верст осталось позади, сколько впереди.

Максиму в связи с Лешим камнем припомнились фантастические романы о мыслящих существах с других небесных тел, которые прилетали на Землю. Легко было представить себе, что плоская поверхность скалы служила им взлетной полосой для ракет и что на память о своем визите они перед отлетом шутя водрузили эту высокую и крепкую каменную колонну. Если бы туристы когда-нибудь забрели сюда, в чащу, они пришли бы в восхищение при виде этого любопытного памятника. Но туристы не появлялись здесь, а в обязанности Максима не входила охрана подобных достопримечательностей. Проложить лесовозную дорогу — вот в чем состояла его задача. И не было никакой возможности обойти это место. Настал последний день Лешего камня. Работа еще толком не началась, а здесь собралось уже много любопытных поглядеть, чем дело кончится.

Бульдозерист изучал местность в надежде найти способ обойти этот столб. Он был известен как друг природы, собирал необычные камни и корни, которые в свободное время превращал в удивительные существа. Леший камень, правда, не отличался необычностью, он еще как-то смотрелся на фоне круглой скалы. Больше всего бульдозерист беспокоился за судьбу своей машины, если ей придется передвигать или сваливать Леший камень.

Максим тоже был озабочен судьбой бульдозера, но иного выхода, как убрать столб, не нашел. Он мерил его взглядом, стараясь определить центр тяжести, и решил свалить столб на правую сторону, а затем подтащить к краю болота.

Бульдозерист все еще сомневался. Максим велел поднять толкательный щит бульдозера как можно выше, но высота его тем не менее оказалась недостаточной, чтобы повалить Леший камень.

Настал напряженный момент. Максим поднял руку, подержал ее так немного, затем рывком опустил. Так командир артиллерийской батареи отдает приказ открыть огонь. Но бульдозер все-таки не пушка, а Леший камень — не окопавшийся на своих позициях противник. Машина двинулась на столб осторожно и остановилась, ощупывая стальным щитом шершавую поверхность камня. Потом машина начала давить на столб, но он не шевельнулся. Стоял, как стоял тысячелетия. Машина увеличила силу давления и рева, но камень сохранял такой вид, словно думал: «Шуми сколько хочешь, но я здесь стоял и стоять буду». Тогда бульдозер рассвирепел, начал рычать, а его гусеницы завизжали, точно отвечали камню: «Ну, Леший, посмотрим!» Максим с опозданием сообразил, что между стальным щитом и каменным столбом нужно было установить бревно подходящей длины. Он взмахнул рукой, чтобы бульдозерист остановил машину, но тот не заметил его знака. Случилось то, чего Максим не смог предугадать. Нижняя часть камня дрогнула, и глыба начала клониться в сторону бульдозера. В последний момент машинист успел подать бульдозер назад и спасти этим мотор и систему управления. Но не спас стального щита. Многотонная каменная громада рухнула всей своей тяжестью на стальной щит бульдозера так, что искры посыпались. Бульдозер проехал еще несколько метров задним ходом, волоча за собой остатки рамы смятого щита, и остановился.

— Приехали! — сказал тракторист и вышел из кабины, вытирая пот со лба. Максим прежде всего почему-то обратил внимание на это движение. Бульдозеристу не требовалось напрягать свои силы. Да и день стоял не жаркий. Максим испытал жалость не к машине, а к человеку, с которым никакой беды не случилось. И зачем-то первым делом он стал доказывать, что нужно было установить опорное бревно, чтобы оно давило на верхнюю часть камня. Тракторист посмотрел на него с немым вопросом: не собирается ли инженер свалить всю вину на него? Нет, такого намерения у Максима не было. Он винил одного себя.

В толпе кто-то высказал свое мнение:

— Леший камень показал свою силу.

— Ну и грохнуло, ребята!

— А если бы кто-нибудь попал под него, что бы с ним сталось?

— Думаю, у него голова больше никогда бы не болела, — раздался резкий, с оттенком злорадства голос.

Максим обернулся к толпе. Но человек спрятался за спины других. Напрасно: здесь все знали друг друга и по голосу.

В толпе посмеивались, хотя в происшествии ничего смешного не было. Снова послышался резкий, чуть хриплый голос:

— Леший камень тут ни при чем. Понедельник — день тяжелый. Кто-то вчера, наверно, праздновал, вот головушка и побаливает сегодня.

Максим посмотрел на старого худого мужчину в ожидании новых колкостей. Его редкая седая борода торчала клином. Маленькие серые глаза слезились.

Человек этот таил злобу на Максима. В конце зимы, когда таял снег, ему поручили расчистить дорогу от кусков льда и засыпать ямы песком. Песок он на дороге разбросал, но лед оставил под ним. Когда лед растаял, его участок дороги пришлось разравнивать снова. Он получил за это выговор и лишился части зарплаты. Впрочем, этот человек всегда носил камень за пазухой...

До этого случая было и такое дело. Когда начиналась крупная стройка на реке Утуёки, к руководителям лесопункта Мянтуваара обратились с просьбой выделить туда рабочую силу из местных кадров, главным образом молодежь, способную овладеть нужными на стройке профессиями. Желающих оказалось много. Как-никак там перспективы роста больше, чем на лесопункте. Да и заработки неплохие.

Человек, намекавший на головную боль у некоторых, кто вчера праздновал, сам просился на стройку Утуёки. Правда, он не относился к молодежи и не мечтал о новой профессии, но уверял, что вполне может работать кладовщиком или на другой хозяйственной работе.

Когда начальник лесопункта посоветовался с Максимом, тот сказал, что эту кандидатуру надо снять. Рекомендовать он его не может.

Тут все и началось. Жалобы и расследования. Жалобщик писал, что Максим Кюнтиев был вообще против оказания помощи строительству Утуёки. И все, мол, потому, что он, Максим, из-за начальника этой стройки потерял свою первую любовь — Импи.

Расследование не подтвердило этого: Максим рекомендовал на стройку немало способной молодежи. Но у Максима остался неприятный осадок на душе. Противно, когда грязными руками лезут в больную рану. Стараясь не обращать внимания на злорадный голос, Максим спросил тракториста:

— Дойдет ли бульдозер своим ходом до ремонтной мастерской?

— Думаю, дойдет.

Тракторист поднялся в кабину и завел мотор. Он нажал на рычаг, поднимающий щит-толкач, которого уже не было. Но рамные обрубки поднялись. Бульдозер поехал в поселок.

Прошло несколько часов, прежде чем с помощью лебедки трелевочного трактора удалось сдвинуть Леший камень настолько, чтобы он не мешал проезду лесовозов.

Максима мучила догадка, какую злую шутку собирался сыграть с ним этот клинобородый Яакко? Но что он может сделать? Ничего. А все-таки...

Бывают люди и события, своей неопределенностью надолго нарушающие душевное равновесие и рабочее настроение.

Яакко, сын Левы, или Яков Львович, как его чаще называли, пытался отрастить большую бороду, но она росла такой реденькой, что показываться на людях с такой бородой было неловко. Яакко хотел под старость выглядеть более представительным. Однако приближение к шестидесяти годам не красит человека. Тем более, если жизнь бросала его то на береговые камни, то в грязь.

По праздничным дням он прикреплял на пиджачный борт две медали — «За отвагу» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.». Сам Яакко думал, что его фронтовые заслуги могли бы быть отмечены большим признанием. Он и в мирное время чувствовал себя забытым и обойденным.

Его считали злым и завистливым, ожесточившимся человеком, но это была слишком односторонняя оценка разностороннего характера Яакко. Как все люди, он был наделен человеческими слабостями и добродетелями. Ему случалось совершать поступки, в которых он позже раскаивался. Яакко мог осуществить благое намерение и доброе начинание, но не всегда достигает цели человек, которому не хватает сил грести против ветра. Иногда ветер уносил его не туда, куда хотелось.

Сегодня ему испортили настроение. Он узнал, что вчера в доме Максима собирались на вечеринку все земляки из Лохиранты, а он приглашения не получил. Раньше обязательно пригласили и гордились бы его присутствием.

Кидая гравий на новую дорогу, он мысленно стал составлять письмо начальству леспромхоза. Нельзя было не сообщить об аварии. Дорожный инженер работал с похмелья и отдал распоряжения, в результате которых дорогостоящая машина оказалась разбитой.

По, шагая домой после работы, он усомнился в своем намерении. Когда станут разбирать дело, может выясниться, что никакого похмелья у инженера не было. Просто случилось несчастье. С каждым может случиться. И он, Яакко, окажется в нелепом положении и будет раскаиваться, как всю жизнь каялся он в своем отношении к Хилиппе...

Шел конец 1948 года. Яакко работал мастером лесопункта, ходил еще в военной форме. Лес тогда валили лучковыми пилами и вывозили на лошадях. Лишь на нескольких лесопунктах начинали пробовать электропилы. Рабочих не хватало. Максим после демобилизации уехал учиться. Его брат Хилиппя был еще совсем мальчишкой, но уже должен был кормить себя и помогать семье. Паренек наверняка добавлял себе годы, когда его спрашивали о возрасте. На лесные работы разрешали брать только с шестнадцати лет.

Однажды темной метельной ночью в комнате мастера возле раскаленной докрасна железной печки шла пирушка. Яакко позвал к себе бывших фронтовиков. Вспоминали прошедшие годы, иногда вскользь говорили и о работе. Накануне прибыла партия новых саней, и с утра требовалось начать тесать оглобли для них. Жерди для оглобель были заготовлены уже с лета и оставлены в лесу на просушку. Мастер решил, что привезти их надо сейчас же, чтобы утром не тратить времени на это. Рабочий, назначенный делать оглобли, был уже пьян и пытался доказать, что сейчас в лесу темно и сильно метет.

— Ну и что? — Яакко подлил ему водки. — Твое дело сейчас пить, а утром — оглобли тесать. Ясно?

— Есть, товарищ мастер! — и рюмка лихо опрокинулась в рот.

— Таким путем! — похвалил мастер. — Надо на этом свете и другим что-то делать, не одним же фронтовикам. Позовите-ка какого-нибудь парнишку из барака.

Первым случайно нашли Хилиппу и послали его к мастеру. Подросток так устал после рабочего дня, что едва ноги волочил. Услышав, что ему надлежит тотчас отправиться в темный лес, он даже опешил.

— Возьмешь в напарники какого-нибудь мальчишку. Скажешь, что я велел.

— Но где я их от-отыщу? — Хилиппя вообще-то не заикался, но сейчас это вышло само собой.

— Найди эту старушку, которая заготовляла жерди, как же ее зовут?..

Жаркая комната была так наполнена махорочным дымом, что Хилиппя закашлялся. Перестал кашлять только на улице.

Старушка, рубившая жерди, уже спала. Она разворчалась на Хилиппу, мол, ну и времечко выбрал ехать за оглоблями. Сам не спит и другим не дает. Потом она поняла, что парень не виноват, он и сам хотел бы завалиться спать. Старушка пошла к мастеру, но вернулись оттуда в слезах.

— Негодяй! Только пьяному может прийти такое в голову.

Они отправились в чащу. Снег был по пояс. По лицу хлестали ветки. Темно, ничего не видно на расстоянии Шага. Бабушка, которая должна была показывать дорогу, почувствовала, что они заблудились.

— Нам их не найти. Надо прийти днем.

Но возвращении в барак старушка и второй парнишка пошли спать. Хилиппя последовал бы их примеру, но, увидя свет в окне мастера, решил пойти и сообщить ему о неудаче.

Мастер был в одиночестве. Привалившись на стол, он спал. На столе валялись остатки еды и грязная посуда. Железная печка погасла.

Мастер проснулся от скрипа двери:

— Чего тебе?

— Мы не нашли их.

— Чего не нашли?

— Заготовок для оглобель.

— Каких еще чертовых заготовок?

— Тех, за которыми вы послали.

— Ах, тех жердей.

Яакко перебрал бутылки, но все были пусты. Он разозлился:

— Черт возьми, ты что, приказа не слышал? Ты их не искал. Марш в лес, и сейчас же!

Глотая слезы, Хилиппя устало прислонился к двери снаружи. Ведь он прервал учебу в школе, чтобы заработать на хлеб, а тут подозревают во вранье. Но что ему оставалось делать? Приказ есть приказ. Пришлось идти будить старушку и напарника.

Брезжило утро, когда они снова вернулись из лесу, ничего не найдя. Окно у мастера уже не светилось.

Хилиппя только успел заснуть, как за ним пришли: мастер зовет.

— Где заготовки для оглобель? — жестко спросил мастер.

— Мы не нашли их, — ответил Хилиппя, низко опустив голову.

— Значит, мой приказ не выполнен, хотя я отдавал его дважды?

— Мы ходили, искали два раза.

— А хоть бы и три, это меня не касается. Где жерди?

Хилиппя стоял с шапкой в руках у двери, пока мастер писал послание начальнику лесопункта: «Прошу отстранить от работы Филиппа Кюнтиева за невыполнение приказов мастера».

Контора лесопункта находилась километрах в пяти от делянки. Хилиппя пытался объяснить начальнику, как было дело, но говорил путано, отрывисто, с горечью. Начальник говорил добродушно: печально в такие молодые годы попасть в списки уволенных. Но Хилиппя должен понять, что после войны здесь тоже фронт, трудовой фронт. Без дисциплины не справиться с восстановительными работами. Наказание Хилиппы будет предупреждением для остальных... Но пусть Хилиппя не падает духом. У него вся жизнь впереди.

Хилиппя возвратился в Лохиранту. Начальнику лесопункта вскоре стало известно, что Хилиппя не был нарушителем дисциплины. Совесть начальника заговорила, и он стал требовать парня обратно в лес. Хилиппя же так усердно работал в колхозе, что его не хотели отпускать. Начался спор между лесопунктом и колхозом. Лесопункт выиграл, и парень не без удовольствия вернулся в лес. Победу одержало, в частности, его самолюбие: пускай все узнают, что он ни в чем не виноват. К тому же тогда заработки в лесу были выше скудных колхозных доходов.

Хилиппя в то время закончил шесть классов, был работящим и не по годам сильным парнем. Сначала его поставили возчиком, затем перевели в маркировщики готовой продукции. На этой работе требовались как школьные знания, так и сила, потому что номер на конце бревна надо было высекать стамеской. Ои держал стамеску всегда отточенной и тесал ею без молотка, силой своих рук. Потом он окончил краткосрочные курсы десятников и заочно — Петрозаводский лесотехникум, после чего был назначен мастером. К тому времени орудиями труда в лесу уже стали электро- и мотопила, трелевочный трактор и лесовоз.

Яакко, сын Левы, думал, что умеет руководить работой, и справлялся, пока работали вручную да на одной лошадиной силе. Он отказался пойти на курсы, куда его неоднократно посылали. Его перевели из мастеров в десятники, но он не справился и с этим. Пришлось взяться за топор, обрубать сучья. Затем он попал на дорожные работы.

Он понимал, что все это неизбежно, что к этому шло дело. Но зависть и горечь заполнили его душу. Ни умом, ни сердцем он не мог постичь, что черная зависть к чужим способностям и успехам есть верный признак собственного ничтожества.

Едва ли Яакко когда-нибудь раскаялся бы в своем обращении с молодым Хилиппой, если бы судьба снова не столкнула их.

С тех пор тоже много воды утекло. Жена Яакко тяжело заболела и нуждалась в немедленной госпитализации. Не нашлось лошади, которая быстро перевезла бы больную по кратчайшему зимнему пути через озера в ближнюю больницу. Яакко по телефону запросил помощи в поселке, что был в пяти километрах. Поднявшая трубку девушка обещала передать просьбу мастеру.

Разволновавшийся Яакко забыл в тот момент, кто был там мастером. Мастер Хилнппя Кюнтиев сразу понял, кто нуждался в помощи, но это не имело значения. Надо было действовать решительно. Нашлась лошадь, молодая и сильная. Не хватало только возчика. На лесопункте работали молодые ребята, практиканты, но Хилиппя, помня, как обращались с ним, не хотел никого лишать ночного сна. Он поехал сам.

Яакко сильно растерялся, увидев Хилиппу.

Когда больную доставили в больницу, ее сразу же начали готовить к операции. Хилиппя ожидал на улице. Яакко вышел поблагодарить его и попрощаться, ибо хотел остаться в больнице до конца операции. Прощаясь за руку, он простодушно сказал:

— Можешь ли ты простить мне те давние дела? Всю жизнь раскаиваюсь.

— Да что там, — ответил Хилиппя. Пожелав благополучного конца операции, он уселся в саки, и лошадь побежала знакомой дорогой к дому.

Сейчас, когда Яакко снова вспомнил этот случай, он почувствовал раскаяние. Откуда ему было тогда знать, что в круговороте жизни порой возвращается то, что оставил позади. Он твердо решил не писать никакого навета на Максима, брата Хилиппы.

Максим направлялся из ремонтной мастерской домой, когда его громко окликнули. С другой стороны к нему спешила Импи. Это было неожиданно. Импи редко первая заговаривала с ним, а на улице — никогда. Она выглядела взволнованной.

— Что с тобой? — спросил он, забыв отпустить руку Импи.

Она резко выдернула ее.

— Это правда?

— Что именно?

— О чем говорит весь поселок.

— Ты имеешь в виду бульдозер? Его отремонтируют. Может быть, мне придется заплатить за ремонт, но что поделаешь.

— Какое мне дело до бульдозера... А что с Лешим камнем?

— Там он, около новой дороги.

— Народ сложил о нем легенду... А ты опрокинул его. Потому что дичем другим не смог прославиться.

— Послушай, Импи, дорогая...

— Не смей называть меня дорогой, слышишь! Я потребую поставить его обратно на прежнее место. И непременно за твой счет.

— Почему же?

— Это памятник легенде.

— Легенд так много...

— Постыдился бы хоть, если ничего не понимаешь. Я напишу Филиппу Харитоновичу... Нет, не ему. Он из-за глупого брата попадет в неловкое положение.

— Напиши в Общество по охране памятников, — улыбаясь, посоветовал Максим. — Или в сумасшедший дом?

— Оставь свои советы, я сама знаю, куда пожаловаться.

— Успокойся, Импи...

— Если стыда у тебя нет, то неужели ты даже не раскаиваешься в том, что сделал?

— Ты называешь его легендой. Какой-нибудь шутник дал имя каменной глыбе, вот и вся легенда... Неужели в Мянтувааре надо было оставить на месте все сосны и не строить поселка? Почему ты не запрещаешь строить электростанцию на Утуёки? Такое красивое название и легенда... Как же она начиналась?.. Парень до сих пор аукает возлюбленной, которая заблудилась в тумане и утонула в водопаде. Вроде бы так?

— Я этого так не оставлю, пойду к начальнику лесопункта.

Импи поспешила прочь.

Когда Максим пришел домой, Вера сердито прошипела:

— Неужели любовные свидания надо назначать на виду у всего поселка?

Максим усмехнулся:

— Вот уже действительно любовное свидание. Я боялся, что она вцепится мне в глаза.

— Это она запросто может.

— Обещала написать, чтобы меня поместили в сумасшедший дом. Обвиняет в уничтожении Лешего камня.

— Да что ты! — Выражение лица у Веры изменилось. Она уже слышала об утреннем происшествии. — А ей-то какое дело?

— По ее мнению, камень был памятником легенде.

Хекла смотрела на сына вопросительно, не понимая, о чем речь. Максим спросил:

— Мама, ты не помнишь, откуда Леший камень получил свое имя?

— Да это... — Хекла не сразу нашлась. — Кто-то выдумал, вот все и пошли повторять. Есть еще Медвежий камень. Он немножко похож на медведя. Голова у него есть, нос... А этот... Лешего никто не видел. Похож ли этот камень на него? Не знаю.

— А ты видела этот камень?

— Мы туда за морошкой ходили... Давно это было. Камень как камень. Стоит себе один у края скалы. Ничего особенного.

— А Импи видела этот камень?

— Зачем ей туда ходить. Далеко ведь.

Вера забеспокоилась:

— Тебе придется платить за ремонт бульдозера? Во сколько он обойдется?

— Не знаю. Импи сказала, что мне надо заплатить за установку Лешего камня на прежнее место.

— Ну и глупая баба эта Импи. Как тебе удалось от нее отвязаться?

— Стоило мне упомянуть Утуёки, как она сразу же ушла.

— Близок локоть, да не укусишь. Не сглупила бы тогда, сейчас была бы хозяйкой на Утуёки.

В семье Максима сегодня было иное настроение, чем вчера. Витя молча сделал уроки и выскользнул за дверь. Хекла ушла в гости к знакомым. Максим тоже молча ужинал на кухне. Он вспомнил о ревизии у жены. Ошибки могут быть даже у опытного и честного продавца. Он спросил:

— У тебя сегодня была ревизия?

— Откуда ты знаешь?

— Я же вчера встретился с ревизором, с Дорофеевым.

— Почему ты мне не сказал, что он ревизор?

— У тебя все оказалось в порядке? — Максим заметил, что их разговор состоял почти из одних вопросов.

— А ты считаешь меня воровкой?

— Если у тебя все в порядке, ты должна бы когда-нибудь получить какую-нибудь премию, — попытался он пошутить.

— Скоро получу, — проворчала Вера. — Строгий выговор.

— За что?

— Не всегда умею угождать покупателям.

— Есть один подходящий по этому случаю анекдот, — засмеялся Максим. — Хочешь, расскажу? Значит, так. В магазине хозяйственных товаров объявили месячник вежливости. Труднее всех пришлось одному пожилому продавцу, уже почти пенсионного возраста. Вообще-то он был хороший работник, но с покупателями обращался невежливо. Его предупредили, просили воздержаться от грубости... Он старался изо всех сил. Однажды пришла покупать кастрюлю женщина солидного возраста. Выбирала, выбирала, требовала показать одну, другую, третью кастрюлю. Продавец чуть было не взорвался от злости, но сдержался. Наконец он сказал: «Послушайте, дорогая гражданочка, не будете ли вы так добры оказать мне одну любезность? Прошу вас, поменяемся на минутку местами, пройдите сюда, а я выйду туда. Когда вы встанете за прилавок, я попрошу вас послать меня самыми грязными словами в самое ужасное место».

Вера принужденно усмехнулась:

— Нашел что рассказать. Что за человек Дорофеев?

— Ревизор? Я знаю его только по дому отдыха. Человек, каких много. Играет на гитаре. Любит рассказывать и слушать анекдоты. Что еще о нем можно сказать? Я тогда пригласил его заходить к нам, если приедет в наши края.

— Пусть придет. У нас есть чем угостить. Я накрою на стол и уйду к Анне Филипповне. А вы повеселитесь.

«Такая она всегда, — подумал Максим. — Сердится и ругается, но всегда готова сделать доброе дело. Силы воли у нее хватает. Будь она на моем месте, лесовозная дорога наверняка была бы готова к сроку, а улицы в поселке — давно отремонтированы. Нашлись бы средства, рабочие и техника. Вера добилась бы».

Когда Максим вошел в гостиничный номер, Дорофеев как раз надевал пальто. Максим остановил его.

— Ты куда собрался?

— В столовую.

— Пошли к нам.

— К вам?

— Ну да.

— Послушай, приятель, если я пойду к вам, то могу получить оплеуху от твоей жены. У нас состоялся серьезный разговор. Разве она тебе не говорила?

— Она накрыла на стол и пожелала нам повеселиться, а сама ушла в гости.

— Что ж, тогда пошли.

Увидев, какой аппетитный стол их ожидал, Дорофеев с удовольствием потер руки. Тишина и тепло царили в комнате. Максим решил поведать гостю о своем беспокойстве:

— Мать уже старенькая. Не знаю только, привыкнет ли она...

— Со старыми людьми всегда так, — подхватил Дорофеев. — Ты не пытался устроить ее в дом для престарелых?

— Что, что? — изумленно переспросил Максим.

— В домах для престарелых сейчас хорошие условия.

— Свою маму я туда не отправлю.

— А что в этом плохого? — недоумевал Дорофеев. — Я своей матери достал туда место, хоть и не без труда. Не хотят брать таких, у которых есть близкие родственники. Кое-как добился. У меня своя семья, а мать немного болезненная. Давай все-таки выпьем за матерей! Или не хочешь?

Максим нехотя приподнял рюмку, но чокаться не стал и только чуть-чуть пригубил.

В дверь постучали, и в комнату вошел Яакко.

— Извините, кажется, помешал?

— Ничего, — сухо ответил Максим. — Что нового?

— Все то же, — Яакко сразу перешел к делу. — Хотел попросить записку в бухгалтерию. Мне бы нужен небольшой аванс, я, видишь ли, купил...

— Главному бухгалтеру не нравятся такие записки. Сколько тебе надо?

— Две-три десятки.

Максим достал деньги из бумажника и протянул Яакко:

— Отдашь в получку. Хочешь глотнуть?

— Даже не знаю, — как бы заколебался Яакко, но сразу сел за стол. — Разве самую малость.

— Познакомьтесь. Это гость из Петрозаводска.

— Яков Львович Геттоев, — представился Яакко Дорофееву. — Может, слышали? Фамилия у меня та же, что у начальника лесопункта, хотя мы не родственники. Или, может, очень дальние.

Гость о Яакко не слыхал.

— Да, откуда молодым знать меня... Ваше здоровье!

Выпив рюмку, он настроился на воспоминания:

— Раньше меня все здесь знали. Старый ветеран фронта и леса. Работал мастером, десятником, везде, где требовалось.

Гость вежливо кивал, но вопросов не задавал. Яакко налил себе вторую рюмку и деловито принялся за еду, говоря Максиму:

— Максим Харитонович, не беспокойся насчет бульдозера. Твоей вины нет в этой аварии. Если кто-нибудь попробует тебя обвинить, сразу позови меня в свидетели. Я докажу, что обвинение ложно. Есть такие люди, которые ни о чем другом не думают, только бы навредить ближнему.

Максим промолчал.

У Яакко появилась еще одна мысль.

— Максим Харитонович, ты твердо решил не рекомендовать меня на новую работу, то есть в Утуёки?

Максим ответил уклончиво:

— Рекомендациями занимаются начальник, местком, секретарь партийной организации. А что?

— А то, что в Утуёки работает мой фронтовой друг Архипов. Вместе кровь проливали. Случайно узнал, что он там. Встретились, обрадовались, вспомнили былое... Словом, я хотел бы спросить, если он устроит меня к себе?..

Максим пожал плечами:

— Не имею ничего против. Каждый имеет право выбирать себе работу.

— Вот и отлично! — Яакко обрадовался. — А если там не понравится, вернусь к тебе. Договорились?

Вопрос был исчерпан.

Дорофеев рассказывал анекдоты о работниках торговли. Яакко покосился на графин с водкой, но хозяин, увлеченный забавными историями, этого не заметил и забыл наполнить рюмки. Яакко осталось только встать и уйти. Максим взглянул на часы.

— Ты куда-нибудь торопишься? — спросил Дорофеев.

— Да никуда. Не мешало бы проверить смету. Собираемся улицы ремонтировать, а денег мало.

Дорофеев нашел выход:

— Деньги лесопункта — это мелочь. А вот ты бы обратился к начальнику стройки Утуёки. Он большими деньгами распоряжается. Ему бы ничего не стоило отремонтировать ваши улицы. И машины бы дал. Говорят, он человек добрый и щедрый.

— Какое мы имеем право злоупотреблять его щедростью? И у него не свои деньги, а государственные, каждый рубль на счету. Он и так вложил много в наш поселок. Это когда рабочие еще жили здесь и ездили туда на работу. Они построили наш клуб и много временных бараков, в которых и сейчас еще можно жить.

— Ну что ж, тебе виднее. Занимайся тогда своей сметой, а я пойду отдыхать. Нет, провожать меня не надо, сам найду дорогу.

Оставшись один, Максим убрал посуду и достал из ящика письменного стола папку со сметой. Полистал бумаги и вложил их обратно в папку: подумал, где же мать? Наверно, сидит у Импи. А ведь Импи должна по вечерам проверять ученические тетради. Он подосадовал на себя: опять мысли об Импи!

В одном Максим ошибался: мать была не у Импи, а у старых своих подруг из Лохиранты. А Импи действительно сидела перед кипой ученических тетрадей, но ей тоже не работалось.

Настроение испортилось уже вчера вечером. Все шло так мило, хорошо, если бы не разговор между Хилиппой и Геттоевым. «Нам трудно с ним», — сказал Хилиппя. Импи лучше, чем кто-либо, знала, как трудно с ним. Но ей больно, когда об этом говорят другие. Да еще конец разговора: «Не будем здесь об этом», — сказал Хилиппя. Зачем тогда начали этот разговор! Любят они болтать за спиной человека, даже за спиной Импи.

А сегодня утром Импи получила письмо от дочери из Петрозаводска. Дочь пишет, что отец опять послал ей денег. Все делается за спиной Импи, как будто она самая посторонняя во всем, что касается его поступков.

И вот сегодня в плохом настроении она встретилась с Максимом. Вспылила напрасно. Максим-то тут ни при чем. Разве только в вопросе с Лешим камнем. Но дело начато, и она должна довести его до конца.

И тетради надо проверить. Импи решительно придвинула к себе кипу ученических сочинений.

У других сегодня тоже был тяжелый день.

Начальник лесопункта Матвей Николаевич Геттоев не смог бы сосчитать, сколько часов длится его рабочий день. Такая у него была должность и такой характер. Машины с рабочими уходили в лес в семь утра. Начальник появлялся первым, что-то проверял и всех торопил. А когда наступало время ехать, он, сам того не желая, задерживал отправку. Хотя мастера и бригадиры получали задания и руководящие инструкции уже накануне вечером, у начальника именно перед отправкой находились уточнения и напоминания. С утра у него были дела и к рабочим. Так и сегодня:

— Слушай, приятель, твоя жена приходила жаловаться, что у вас в кухне из щели в стене дует северный ветер. Думаешь, у меня есть время прийти и заткнуть эту щель? Так что залезай-ка сам на стремянку и начинай постукивать, как дятел. За паклей сходишь на склад, скажешь, что я велел выдать.

Подходит к другому:

— Ты что, не видишь, в каком состоянии у тебя сзади куртка?

— У меня глаз на затылке нет.

— Другим зато видно. В кабак можешь ходить в каком хочешь виде, а на работу надо идти как на праздник. Где ты спалил куртку на спине?

— На работе. То есть на празднике, если по-твоему.

— У костра стоял и грелся. Что это за работа? Завтра чтоб я этой куртки не видел.

Мастер зазывал рабочих в автобусы. Начальник успел поймать еще одного человека прямо за рукав:

— Эй, ты куда направился?

— Н-на р-работу.

— А где ты так нализался?

— В-вместе с в-вами вчера в-вечером.

Рабочие, поднимавшиеся в автобусы, дружно захохотали. Начальник рассердился:

— Не ври! Оттуда ты ушел как человек. Ты пил сегодня.

— Один с-стакан всего. Оп-похмелиться.

— Марш домой! Лесная делянка — не свинарник. На работу надо являться трезвым.

— Что там копаются! — -закричал высокий мастер с черными усами. — Отправимся мы когда-нибудь или устроим с утра коллективный прогул?

Мастер последним вскочил в машину, и, как только захлопнулась дверца, колонна тронулась. Отстраненный от работы лесоруб поплелся домой, что-то бормоча себе под нос.

Начальник посмотрел на часы. Ровно семь. Хмыкнул по поводу точности мастера Сидорова, славившегося своей пунктуальностью. Разумеется, он был прав. На собраниях он, сняв часы с запястья и держа их в руке, следил, точно ли в назначенное время оно начинается и кто сколько говорит. Когда он сам поднимался на сцену, все наперед знали, о чем он будет говорить — о напрасных тратах времени. Ибо если машины уходят в лес на две минуты позже, у двухсот рабочих это составляет четыреста минут, то есть целый рабочий день одного рабочего. Если рабочий прогуляет день, он получит выговор, а если такой же продолжительности прогул совершается всей массой рабочих, то никому — ничего. Если на собрании кто-то говорит вместо десяти регламентированных минут пятнадцать, для трехсот слушателей это означает потерю тысячи минут, или двадцати часов, или целый рабочий день трех с половиной человек.

— Кто же полчеловека? — крикнули ему как-то.

— А хотя бы этот... этот, — он поискал цепким взглядом в зале, — хотя бы Галактионов. — Он указал на того рабочего, которому сегодня запретили ехать в лес.

Сидоров считал, что человек, не успевающий за десять минут высказать то, что он хочет сказать, остальное должен досказать дома жене. Однажды он так увлекся своими доводами, что не заметил, как его время истекло. В зале следили по часам, засмеялись и посоветовали ему: «Эй, любезный, беги досказывать своей благоверной!»

Когда Матвей Геттоев вернулся домой, его ждал завтрак. Покончив с ним, он собрал и просмотрел бумаги, над которыми сидел вчера, прослушал по радио восьмичасовые последние известия и, уже надевая пальто, сводку погоды. В конторе он встретился с главным инженером лесопункта и скорректировал с ним маршруты объезда участков, чтобы им ненароком не следовать друг за другом.

Это был обычный рабочий день начальника. Лесопункт не принадлежал к числу крупных. Всего около трехсот рабочих, вместе с семьями — около тысячи человек. В такой массе людей всегда что-нибудь случается. Рождаются и умирают. Увольняются и поступают. Влюбляются и расстаются. Строят новые дома и ломают старые, временные — на дрова. Случались поломки машин, случались замены отработавших свой век механизмов. Событием было завершение работ на одном мастерском участке с последующим переходом на новый.

Начальник лесопункта должен быть в курсе всего, участвовать во всем так или иначе, помогая или направляя, радуясь или горюя.

Партийные собрания проводились раз в месяц. Секретарь парторганизации работал трактористом и в то же время вместе с Геттоевым отвечал за все. Если план был под угрозой срыва, одинаково ругали начальника и парторга. Если лесопункт выходил в передовые, это считалось достижением всего коллектива, и тогда фамилии начальника и парторга упоминались как бы в скобках, мимоходом. Естественно. Для того они и руководители, чтобы вкладывать в дело себя без остатка.

Каждый день приносил что-то новое, неповторимое. Надо было думать и о том, что принесет завтрашний день, следующая неделя, месяц, грядущий год и пятилетка.

Подчас день кончался тогда, когда последний посетитель покидал контору, а в домах люди садились ужинать.

Сегодня Матвей Геттоев почувствовал, что день будет тяжелый. Более всего его беспокоили сроки сдачи лесовозной дороги, а с утра уже стало известно об аварии бульдозера. И бульдозерист, говорят, получил серьезную травму и лежит без сознания, возможно, есть и другие жертвы.

— Что такое? — вскочил он и начал звонить по телефону в больницу.

— Что это значит? — кричал он Анатолию Андреевичу. — Почему вы находитесь не там, где нужен врач?!

Анатолий Андреевич не знал о случившемся ничего. Он тоже испугался и спросил, куда надо идти? Вскоре, однако, выяснилось, что новость в контору принес механик Танели, а он слышал ее от официантки Сильвы, которая по пути на работу всегда заскакивала к нему в ремонтную мастерскую. Сильве об аварии рассказала подружка Маша, приятель которой был на дорожных работах, правда, далеко от места происшествия.

— Значит, ты услышал от Сильвы, а она от Маши? — строго допытывался начальник у Танели.

— Честное слово, Сильва передала мне точно так, слово в слово.

— Все ясно, — облегченно вздохнул Геттоев.

Было ясно одно: что-то случилось. Потому что девушки не слыли лгуньями. Но Сильва и Маша не могли не расцветить новость силой воображения, чтобы она производила более внушительное впечатление. Они не были бы Сильвой и Машей, если бы отказались от этой привычки. А Танели не был бы Танели, если бы не верил каждому слову своей Сильвы...

— Хорошо, я приму меры, — обещал Геттоев. — Что нового в мастерской?

— Ничего особенного, — вяло ответил Танели, потому что его новость не произвела на начальника ожидаемого действия. — Из бригады Кириленко надо отбуксировать лесовоз на ремонт. Уже давно нуждался в ремонте, теперь вот своим ходом добраться сюда не может.

— Из кириленковской бригады? — эта новость произвела впечатление.

— Вот именно. Этот 55-26.

— Из бригады Кириленко? — начальник явно сомневался. — Это тебе тоже Сильва передала?

Парень покраснел и обиженно ответил:

— Не Сильва, а сам бригадир записку прислал. Вот прочтите.

— Организуйте буксировку в спешном порядке. Лесовоз должен быть отремонтирован в первую очередь, понял? Есть ли свободные лесовозы на замену?

— Сегодня нет, завтра будут. Разрешите идти?

Юноша встал. Он лишь этой весной вернулся из армии. Сказывалась военная выправка.

Начальник именно сегодня собирался побывать в кириленковской бригаде. Теперь он передумал. Если он появится в бригаде, Кириленко остановит работу и начнет проклинать это свинство в руководстве лесопунктом, какого нет ни в одном леспромхозе Карелии. И зачем только надо валить сосны, если не на чем их довезти до нижнего склада. И он не станет тратить государственные средства на валку деревьев, которые останутся гнить в лесу.

Начальник наперед знал каждое слово из речи, приготовленной для него бригадиром. Портрет Кириленко почти не сходил с Доски почета возле клуба. Но приезжих газетчиков и радиорепортеров начальник и парторг неохотно посылали к Кириленко. О своем трудовом опыте он не умеет или не желает говорить больше одной фразы: «Надо работать, а не лодырничать». После чего напускается на недостатки лесопункта. Разумеется, это тоже интересует репортеров, но им незачем, ни к чему представлять лучшего бригадира только в роли критика.

Матвей Геттоев сел в кабину грузовика, и машина тронулась.

— Значит, к Кириленко? — уточнил шофер.

— Нет, поехали в бригаду Лаптева.

На шестом примерно километре пути нм встретился покореженный бульдозер, покачивающийся на медленном ходу. Рамные обрубки, не удерживаемые в верхнем положении системой управления, были подвязаны проволокой. Геттоев велел шоферу остановиться. Бульдозерист тоже спустился на землю.

— Нечего сказать, хорошо вы прокатились. Больше вы ничего не сломали, когда с такой силой принялись крушить? И людей превратили в инвалидов.

Последнее было уже вопросом, хотя начальник придал ему утвердительную форму.

— Это мы оставили для следующего раза. Леший камень маленько напоследок пошутил, прежде чем с места сошел.

— Другой работы у вас не было, кроме как помериться силами с камнем?

Бульдозерист пожал плечами.

— Где Максим Харитонович?

— Там, у камня, где все.

Машина и бульдозер разъехались. Проехав еще немного, начальник сошел с грузовика и двинулся в лес пешком. Грузовик повез дальше бочки с бензином для трелевочных тракторов.

Бригаде Лаптева оставалось валить меньше леса, чем другим. Надо было проверить это и решить, куда перебросить бригаду до первого октября, пока нет дороги на пятнадцатый участок.

Рокот трелевочных тракторов и треск мотопил далеко разносились с лаптевской делянки. Подобно маршу, эти звуки ускорили и облегчили шаг Матвея Геттоева. Начальник умел по звуку работающих машин определять, в каком ритме идет дело. Машины могли грохотать и тогда, когда не все было в порядке, когда кто-то простаивал, кого-то ждали, что-то мешало. В звуках машин появлялся неуловимо другой ритм. Геттоев не смог бы объяснить это словами. Когда заходила речь, он обычно хвалился, что умеет по запаху определить, где работают, а где бездельничают.

Сейчас работа в бригаде шла полным ходом. Геттоев замедлил шаг. Появление начальника на делянке всегда привлекает внимание рабочих и замедляет трудовой ритм.

Лаптевская мотопила как раз врезалась в дерево. Сучкорубы лихо, будто наперегонки, взмахивали топорами. Помощник тракториста успевал продеть волокущие тросы в стальные кольца — чокеры — как раз в тот момент, когда трактор дергал, начиная движение. Часть деревьев для следующей пачки была еще не обрублена, а на готовые хлысты моментально накладывались чокеры. Это подгоняло сучкорубов, а те, в свою очередь, вальщиков. Все спешили, но не той спешкой, которая заставляет нервничать. Этот темп рождал чувство радости труда, стихийное состязание.

Все шло хорошо, хотя именно в этой бригаде сегодня недоставало одного человека, того, которого начальник отстранил от работы. Сегодня за него работал помощник тракториста, вынужденный из-за этого взять необычайно стремительный темп. И справлялся он неплохо.

Приход начальника был замечен.

— Матвей Николаевич, вы опять будете рассказывать нам о бригаде Кириленко? — насмешливо осведомилась моложавая Людмила Лаптева, жена бригадира. — Нам некогда слушать.

Людмила хотела показать, как она быстро обрубает сучья. От одного толстого сука остался слишком длинный обрубок. Муж случайно увидел и сделал жене замечание:

— Не оставляй брака.

Геттоев счел уместным пошутить:

— Здесь-то надо слушаться бригадира, а как дома?

Муж ответил за жену, передвигаясь с пилой к новому дереву:

— Должно же в семье быть разделение труда. Здесь командую я, а дома она.

— Надолго ли здесь хватит работы? — перешел к делу начальник.

— До пятницы.

Матвей Николаевич пошел посмотреть вырубку, чтобы не мешать работе. Позади остались треск мотопилы и перестук топоров. В голове неторопливо теснились мысли. Надо было ответить Людмиле, что здесь, как видно, справлялись без кириленковского опыта, незачем о нем рассказывать. Здесь, конечно, еще не знают, что из бригады Кириленко не вывезено ни одного дерева. Нашли бы тему для насмешек, правда беззлобных. Бригада Лаптева и Кириленко сменяли друг друга на первом и втором местах по выработке, хотя официального соревнования между ними заключено не было. Но дух соревнования жил в бригадах, и в нем отсутствовал формализм. Сможет ли Лаптев на этой неделе закончить работы на делянке?

Земля шла под уклон, там стоял редкий и невысокий лес. Ветви на деревьях росли от самого комля. Местами почва казалась слишком мягкой. Возникло сомнение, пройдут ли по ней трактора, хотя трелевочные волоки[1] были уже расчищены. Как в лаптевской, так и в кириленковской бригаде предпочитали готовить их заранее. Когда рабочий день приближался к концу, переходили на отдых: расчищали трелевочные волоки для следующих дней. В некоторых других бригадах на эту работу растрачивали наиболее производительные утренние часы.

Начальник шагал все дальше и дошел до границы нового, пятнадцатого участка, который начинался на противоположном берегу узкого, безлесного и очень водянистого болота. Там стоял хороший нетронутый лес, прямо-таки мачтовые сосны. Оттуда лес пойдет потоком, подумал он не слишком радостно. Откроют ли лесовозную дорогу вовремя? А что останется там вместо корабельного сосняка? Пни да перерытая тракторами и волочащимися хлыстами земля. Безобразный след. И маленькие, без нужды сломанные деревца. А если и здесь перейдут на трелевку с сучьями, которые потом обрубят на нижней бирже? На многих лесопунктах уже применяют такую трелевку, здесь она — завтрашний день. Но это заботы будущего, возможно, пятнадцатого участка. Будет ли он, Геттоев, тогда отвечать за что-нибудь — в этом он сомневался.

Два года назад, когда ему исполнилось шестьдесят лет, провели скромный вечер. Директор леспромхоза произнес красивую речь, сказав, между прочим, что этот праздник не означает проводов героя дня на отдых, потому что он выглядит так молодо и вообще держится бодро-весело. Поскольку он еще в силе и опыт имеет большой, его попросили остаться на работе. Когда найдется на замену кто-нибудь молодой и способный, тогда можно будет вернуться к этому вопросу. И он действительно еще справлялся, не в этом дело. Но в последнее время директор леспромхоза в телефонных переговорах начал все чаще спрашивать его о здоровье. За этим мог читаться намек на приближающийся переход в пенсионные деды. Но это не пугало Геттоева. Он вполне проживет на пенсии. Но до тех пор, пока он на работе, он будет делать все, что в его силах, чтобы не могли сказать, что вот и он уступил своей усталости.

Но сейчас еще надо было решать, куда временно послать работящую бригаду Лаптева. Где найти делянку до пятницы? Придется завтра сходить на Телячье озеро. Там работает бригада, которая, по всей видимости, не закончит вырубку даже до середины октября.

Повернув в обратный путь, в сторону бригады Лаптева, Матвей Геттоев уже издалека услышал гул работы. Но не было уже того воодушевления, какое он застал тогда. Правда, прошел обеденный перерыв. После еды, ясное дело, работа не сразу спорится. Тело постепенно втягивается в нужный ритм.

Первый, кого он увидел, был прогнанный домой Галактионов. Все-таки явился после обеда. Пускай работает, если выспался и протрезвился.

. Галактионов заметил приближавшегося начальника, встал, вытряхнул пепел из трубки и принялся за работу, не прерывая ранее начатого рассказа:

— ...Сам я там не был, но так говорят. Они не тратят времени на расчистку трелевочных волоков. Там такая ровная земля, что можно хоть на машине проехать. И деревья высокие и стройные, а не такие суковатые, как здесь. Там кубики повеселее идут...

Он не успел к прибытию трактора накинуть все чекеры на деревья, и помощник тракториста пришел ему на подмогу, завершив дело в два счета. Галактионов продолжал:

— Хотя так, наверно, и должно быть. Героя, хоть убей, надо откуда-то взять, чтобы ставить его в пример другим. Добейтесь и вы, мол, таких же показателей.

Накинув пару петель, Галактионов продолжал выкладывать свои намеки:

— Девушки в той бригаде не тратят свое время на перепродажу шерстяных кофточек.

— Ну и перешел бы туда, — не выдержала Людмила Лаптева.

Начальник, видя, что бригадир терпит это нудное ворчанье, не мог промолчать и ответил Людмиле:

— Если он имеет в виду бригаду Кириленко, то зря надеется. В ту бригаду его не возьмут даже костры жечь.

Тут и Лаптев вспылил:

— Не я его сюда зазвал языком трепать. Сами вы мне его навязали. По мне, пусть уйдет куда хочет. Мы и без него обойдемся.

— Что скажешь, Галактионов? — спросил начальник.

— Да что, моя беда, не умею правду прятать.

Геттоев хорошо понимал бригадира. Есть работнички, от которых больше мороки, чем пользы. Только настроение портят другим и снижают трудовые темпы. Но куда перевести Галактионова? Может быть, на дорожные работы?

Галактионов сам подсказал:

— Я бы с удовольствием совсем покинул вашу контору.

— И куда подался бы?

— Хотя бы в Утуёки. Там и начальник — настоящий руководитель. И работу предоставляет каждому по душе. И квартиры даст, как в городе. Там и зарплата больше, чем здесь. И премиальные каждый месяц.

— Каждому премиальные? За что? — усомнился бригадир.

— За что, спрашиваешь? За труд. В Утуёки руководитель проявляет настоящую заботу о рабочих, не то что здесь.

— А кто вам запрещает податься туда? — усмехнулся Геттоев.

— Напишите рекомендацию, — подсказал Галактионов. — На всякий случай. Больше мне ничего не надо. Начальник не ответил.

— А почему бы и нет, Матвей Николаевич? — вставил бригадир.

— Какую рекомендацию советуешь ему написать?

Бригадир ответил:

— Ясное дело, какую рекомендацию. Какую заслужил. Я бы на вашем месте написал начальнику стройки Утуёки, что так, мол, и так, помогите избавиться от лодыря, интригана и болтуна.

Лаптевская мотопила деловито затарахтела. И начальник не стал больше задерживать своим присутствием работу бригады. Уходя, он почти дружески подмигнул Галактионову:

— Поняли?

Вечером, как начальник и ожидал, в контору зашел Кириленко. Высокий и поэтому сутулящийся бригадир неторопливо подошел к столу, бросил рукавицы на стул, предназначенный для посетителей, и встал перед начальником. Безо всякого приветствия он завел речь в знакомом стиле:

— Как в этих условиях работать? Тут с голоду помрешь, когда все идет наперекосяк. Бригада требует расчета, и немедленно. Почему, спрашиваете? — спросил он, хотя начальник не успел еще сказать ни слова. — Потому, что во всей Карелии нет такого производства, где целая бригада могла бы дурака валять весь день, как мы сегодня. Сидячая забастовка, как в капиталистической стране. У нас одно требование — дайте нам работу!

Начальнику приходилось сохранять серьезность, соответствующую положению бригады, как его обрисовал Кириленко. Шутка ли, лучшая бригада лесопункта сделала прогул и требует расчета... О таком редчайшем случае следовало бы доложить в леспромхоз. На нижнюю биржу из бригады действительно не было отправлено ни бревнышка. Начальник с трудом скрывал улыбку. Он знал, что положение не столь тревожно, как информировал бригадир, а тот опять же знал, что начальник ему не верит. Начальник не сомневался в том, что бригада заготовила леса сегодня не меньше обычного. Это означало, что завтра нм на вывозку надо дать две машины. Это он обещал Кириленко, и бригадир ушел довольный.

Леспромхоз не требовал побригадных сводок. Сводки составлял не начальник. Директор леспромхоза все же позвонил Геттоеву и спросил, что слышно и что нового. Начальник ответил, что все идет как положено, цифровые показатели дневной выработки, чуть меньше ста процентов, уже отправлены.

— Как же это «как положено», если ты говоришь, что меньше ста процентов? — удивился директор.

— Понедельник — день тяжелый, — усмехнулся в трубку начальник. — Вторник, может, полегче.

— Ав среду? — прохрипела трубка.

— В среду должны быть средние показатели.

— Я серьезно спрашиваю, а вы каламбурите.

— Я не каламбурю. Средний показатель означает чуть больше ста процентов, как мы давали в последние дни.

Матвей Геттоев не стал разъяснять, что в сводке отсутствуют показатели лучшей бригады, которые будут получены завтра и в двойном размере: дело бы только осложнилось. Сверху потребовали бы еще раз уточнить причины, сделать соответствующие выводы, сообщить их в письменном виде, а потом еще раз сообщить о практических мерах и результатах. Не стал он доводить до сведения директора ни аварию бульдозера, ни ремонт лесовоза. Леспромхоз все равно не выделит помощи, да они и не нуждаются в ней.

Таков был у начальника понедельник, тяжелый, но в то же время самый обычный день.