По вытертой до коричневого блеска бревенчатой стене деловито бежал таракан. Так спешат занятые люди, у которых много хлопот и мало времени, как случается особенно в эти предосенние короткие дни. Таракан внезапно остановился, словно вспомнил о чем-то; затем побежал вперед еще быстрее, не подозревая, что над ним нависла погибель в виде хлопушки для мух. Но угроза миновала.

Старая женщина отложила хлопушку:

— Пускай живет, пока не замерзнет.

— Больше не придется тебе тараканов кормить, — откликнулся крупного сложения мужчина, перевязывавший веревкой корзину с посудой.

— Да не было их у нас раньше. Когда появлялся хоть один, открывали в морозный день двери и уходили в другой дом. А куда мне было податься прошлой зимой?

Хозяйка провела на прощанье ладонью по столу. Его тоже не хотят брать с собой, оставляют вместе с домом и тараканами. А до сих пор он был нужен. По щедрости своей этот стол был разнообразен, как прежняя жизнь: когда горой стояла на нем еда, когда он угощал одним лишь хлебом с примесью сосновой коры. За ним справляли свадьбы и поминки, праздновали и голодали, веселились и плакали.

Всего хватало в жизни под этой крышей. Только не было еще такого дня, когда дом покидали навсегда. Казалось невероятным, но так оно и было, что этот крепкий и хорошо сохранившийся дом уже никогда никому не будет нужен. Лишь какому-нибудь охотнику или отпускнику-туристу он может понадобиться как временная крыша над головой.

Хозяйка вошла в другую комнату, огляделась и, не увидя ничего позабытого, вышла, тихо притворив за собой дверь, словно опасаясь кого-то разбудить. Потом она заглянула в кладовку и поспешила выйти оттуда. Не хотелось видеть ее странную пустоту.

— Мама, иди, ведь мы же ничего не забыли, — позвал со двора Максим.

— Иду, иду. — Мать остановилась, чтобы вытереть глаза. Даже сыну не хотела она показать своих слез. Она задержалась еще на какой-то миг на крыльце, вешая замок на наружную дверь. Подумала, куда положить ключ. Да только кому он теперь будет нужен? И ключ и замок... И она снова вставила ключ в замок. Пусть тут и висит, пусть люди видят, что дом открыт каждому, хотя их никто уже не встретит.

Все, что можно было взять с собой, уже погрузили в лодку. Хозяйка прошла в баню. Там было еще так тепло, что можно было попариться. Вчера жарко истопили ее и напоследок поддали такого пару, какой только смогла выдержать родная банька. Теперь и она, остынув, начнет понемногу разваливаться. Хозяйка крепко закрыла дверь, чтобы баня дольше хранила жар. Для кого? Сегодня был день таких странных вопросов.

На траве валялись старые грабли, которыми подчищали двор перед баней. Хозяйка подняла их и прислонила к стене.

На пристани она обернулась посмотреть на осиротевший дом.

— Один ты теперь остаешься...

Этого тоже не следовало говорить. Ей так захотелось плакать, что задрожали крепко сжатые губы.

Максим отнес в лодку кошку, но она тут же выпрыгнула на причал. Кошка привыкла бегать на пристань, где всегда встречала хозяйку, когда та возвращалась после проверки сетей и давала ей маленьких рыбок.

— Сегодня придется и тебе поехать, — сказала хозяйка кошке, снова взяла ее на руки и села в лодку.

В большой лодке сплавной конторы четверо мужчин сидели на веслах, Максим правил на корме. Бабушка с кошкой поместилась посреди лодки на окованном сундуке. Пристань, баня и пустая деревня стали отдаляться и вскоре исчезли за мысом.

Там осталась Лохиранта. И погост, где лежат жители Лохиранты многих поколений. Там покоятся отец и мать Хеклы. Они тоже на старости лет перебрались к людям, к дочери из своего одинокого дома на взгорье. Как теперь сын приехал за ней, так и она тогда ездила за своими родителями. Ее мама также хотела скрыть от дочери слезы расставания с домом, как она сама сегодня пыталась скрыть их от сына. Тогдашний переезд в Лохиранту означал дорогу к людям. Теперь переезд из Лохиранты в Мянтуваару значил то же самое. Именно туда переселились многие жители Лохиранты. Иные семьи — много лет назад. В последнее время в Лохиранте жили только в двух-трех домах. Сейчас не осталось никого.

Немало жителей покинуло уже и Мянтуваару. Внучка Хеклы Марина не прижилась даже там, уехала куда-то в южную Карелию и скоро, вероятно, переедет в Москву. Что это за жизнь будет? Хекла вздохнула...

Вчера она ходила на погост, где рядом с ее родителями похоронены двое ее детей, умерших совсем маленькими. Хекла, как издавна принято здесь, привязала над могилами ленты, чтобы ветер шелестел ими в тишине погоста. Она ходила туда одна, чтобы никто не увидел ее слез. Плакала она и о том, что сама едва ли упокоится рядом с родными, когда пробьет ее час. Не всем это дано. Хекла не знала даже, где могила ее мужа Хариттаны.

Прошло уже больше тридцати лет с того дня, когда мужа вызвали в сельсовет. Ушел и не вернулся. Жителям Лохиранты выпадала и такая доля.

Что бы Хариттана сейчас делал, если бы был жив?.. Хекла размышляла. Смог бы он вот так взять и уехать навсегда из родной деревни? Конечно, мог бы поступить, как все. Он ведь был такой: куда все — туда и он. Его всегда тянуло на лесоразработки и на сплав. Да он и не мог бы стоять в стороне, когда надо было кормить семью. Что бы Хариттана сказал о нынешней работе в лесу? Он-то был ударником, о нем писали в газетах. Самым любимым занятием Хариттаны была перевозка грузов. Из каждого рейса в Кемь он возвращался на новой лошади. Он менял лошадей с азартом игрока. Выигрыш или проигрыш — неважно, а новый конь в упряжке уже сам по себе всегда был целым событием.

На прошлой неделе Хекла в последний раз побывала в рабочем поселке Мянтуваара в гостях, сейчас юна направлялась туда на постоянное житье. В одну лодку поместилось все ее имущество. В Лохиранте осталось много такого, что хотелось бы взять с собой. Каждая вещь, будь то мебель или инструмент — вплоть до граблей или топорища, — была для нее больше чем хозяйственная утварь. Сегодня, вынужденная отказаться от них, она стала припоминать, кто какую вещь сделал, кто чем пользовался. Теперь вещи напоминали ей о прожитых годах.

На прошлой неделе в поселковом клубе в Мянтувааре состоялось собрание. Начальник лесопункта делал доклад. А потом, как бы между прочим, он сказал, что на днях последняя жительница Лохиранты Хекла Ивановна Кюнтиева покинет деревню и поселится в Мянтувааре. Он сообщил об этом таким торжественным голосом, словно новый космонавт отправился в полет. Все захлопали. Хекла не присоединилась к ним. Она прикусила губу и вскоре молча встала и вышла из клуба.

Целых три недели Хекла жила в полном одиночестве в деревне. Максим лишь по выходным дням приезжал на маленькой моторной лодке, чтобы подвезти продукты и справиться о здоровье. Хекла не боялась бы жить одна, если бы не тишина, пугавшая ее. Не слышно было ничего, кроме шума ветра. Прежде такой тишины не бывало даже глубокой ночью. Где-нибудь подавал голос заскучавший пес, ему откликались другие с разных концов деревни. Порой слышалось позвякивание из хлева или конюшни. Иногда скрипела дверь у соседей, доносилось сонное детское бормотанье.

Что только не взбредет в голову в такой момент! Хекла стала припоминать, случалось ли ей когда-либо раньше сидеть в лодке на этом озере без дела, даже без весел в руках. Пожалуй, единственный раз, когда ее везли невестой в Лохиранту. Прошло почти шестьдесят лет. Тогда тоже начиналась осень. Свадебные лодки стали приближаться к деревне в сумерках. Как ярко светились все окна! А на берегу, чтобы свадьба не сбилась с пути, жгли старую лодку.

Свадьба всегда считалась праздником всей деревни. Непросты были обычаи старинного свадебного обряда. Нынешняя молодежь смеется над рассказами стариков. Пусть смеются. Сами неделями разучивают в клубе маленькую пьеску для вечера. Свадьбы и похороны совершались раньше строго по обрядам. Их не надо было разучивать, они складывались веками. Они повторялись, как законы жизни. Старшие передавали их младшим. Сказки, руны, песни и причитания, пословицы и загадки — все хранилось в памяти. Не все были мастерами и в этом деле, но лучших знала вся округа.

Так жили раньше, хотя не было ни школ, ни клубов, ни магазинов, ни библиотек. Обо всем этом судили-рядили еще вчера, когда в последний раз сидели за столом в Лохиранте.

Снова Хекле вспомнился Хариттана. Впервые она встретилась с ним в лесу, недалеко от дома, куда он забрел поохотиться. Сидя в их доме за самоваром, парень сожалел, словно настоящий охотник, что уже нет в лесах птицы, как бывало в хорошее старое время, будто он, молодой парень, помнил какие-то старые времена. Уходя, протянул Хекле — не хозяйке, а именно Хекле — тетерева, прибавив:

— Возьми, а то мне всех до дому не дотащить, — и совсем легко, точно он был пустой, закинул за спину кошель.

— На что мне твоя птица, — пробормотала Хекла вместо благодарности, но подарок приняла, чтобы не огорчить молодого охотника.

Тетеревиные крылья Хекла положила в шкатулку. Иногда, таясь от других, доставала их, гладила и улыбалась, вспоминая охотника. Гадала, придет ли он снова к ним.

И Хариттана пришел. Да не один, а с большой компанией. Во дворе затеяли стрельбу. Не по птицам, а — в воздух. После чего все набились в избу, и сват торжественно объявил:

— Слыхали мы, что у вас дочка на выданье, а у нас есть жених...

Вот и все знакомство до свадьбы. Меньше, чем у нынешних молодых пар. Теперь у них обычай долго бегать друг за другом, находить общие интересы, выяснять характеры. Но все равно они не живут лучше, согласнее, чем прожили жизнь Хекла с Хариттаной, которые, народив детей, прокормили большую семью и скотину, одолевали непогоду и бури на этом озере. Когда они в вечерний час на лодке или на лыжах, в жару или в мороз приближались к дому, всегда радовали глаз деревенские огни.

Не светятся теперь огни в Лохиранте и никогда уже не будут светиться.

Хекла бросила быстрый взгляд на сына. Он чему-то улыбался про себя. На высоком кормовом сиденье он возвышался над всеми гребцами. Максиму и без того хватало роста и ширины в плечах. Его ладонь целиком обхватывала рукоятку кормового весла. Хариттана, бывало, хвастался, что в первого сына они решили вложить все лучшее, а в других — что осталось. Детей родилось пятеро. Двое умерли малолетними, один сын погиб на войне. В живых осталось двое сыновей: Максим и младший из детей Хилиппя.

Хекла не могла пожаловаться на сыновей. Оба хорошо относились к ней, оба звали ее жить к себе. Хекла выбрала старшего сына. Его широкие плечи казались более надежной опорой в жизни. Кроме того, дом Максима стоял ближе к родной деревне, сам он редко разъезжал и вообще вел жизнь более спокойную, чем Хилиппя. Переезд к Максиму откладывался лишь оттого, что до последнего времени он жил в двухкомнатной квартире. Теперь он получил трехкомнатную, и одна из них предназначалась старушке матери.

С берега послышались автомобильные гудки.

— Ждут! — обрадовался Максим и закричал: — Еде-ем!

Шоссе шло вдоль берега. Гребцы направили лодку между прибрежных камней. Максим шагнул в воду через нос лодки и стал подтягивать ее. «Всегда-то он такой. Наверно, и на фронте первым лез под пули», — подумала Хекла. Когда гребцы тоже вошли в воду, лодка ткнулась носом в берег.

— Выходи, мама, — и сын подхватил мать под руку, помогая ей перебраться через высокий борт на сухую землю.

— Будто я уже сама не могу выйти, — проворчала мать. — Ох-ох!

О чем говорил этот вздох? О своей беспомощности или о благодарности сыну?

Хеклу посадили в кабину рядом с водителем, Максим залез в кузов к вещам. Гребцы вернулись в лодку.

По гладкому шоссе ехали быстро, но после поворота на проселочную дорогу машину стало подбрасывать на камнях и рытвинах. Наконец она остановилась перед воротами. Из дома выскочил мальчик, за ним не спеша шла полная женщина, чуть постарше, чем полагалось бы быть матери такого маленького сына.

Выбравшись из кабины грузовика, Хекла обняла внука и замешкалась, не зная, как поздороваться с невесткой. Раньше они, бывало, обнимались, иногда им хватало рукопожатия. Тогда это не имело особого значения, другое дело теперь, когда свекровь приехала сюда на постоянное жительство. Невестка сделала замечание сыну, мимоходом протянула руку свекрови и стала гнать ребенка обратно в дом. «Правильно», — поддержала ее про себя Хекла. Ребенок выбежал слишком легко одетым на сырой осенний ветер.

Максим с водителем разгружали вещи. Невестка о чем-то спросила сына и, не получив сразу ответа, повторила вопрос уже сердито.

Хекла привыкла к тому, что не понимала разговора сына с невесткой, но сейчас с беспокойством подумала, как же она будет ладить с ней. По-русски она знала лишь несколько слов, и те выговаривала настолько своеобразно, что внук всегда смеялся, и бабушке не оставалось ничего другого, как присоединяться к его смеху.

Мужчины носили вещи туда, куда им указывала невестка. Хекла попыталась было помочь, но невестка дала ей понять, что ей лучше пройти в дом. Хекле хотелось бы внести в дом все, что они привезли из Лохиранты, но туда были допущены лишь сундук с одеждой и кое-что из посуды. Все вещи, вплоть до матрацев и домашней утвари, оказались в сарае либо во дворе. Дома ей было жаль, что не всю мебель взяли с собой в лодку, здесь же ее огорчила участь привезенных вещей. Там они, по крайней мере, находились под крышей.

Хекла чувствовала себя сейчас более неуютно, чем во время кратких приездов сюда. Она не знала, куда присесть в ожидании: на стул, диван пли в мягкое кресло, в которое она проваливалась так глубоко, что было трудно встать.

Кошка ни на шаг не отставала от Хеклы. Когда она пересела со стула на диван, кошка тут же переместилась и легла у ее ног.

Послышался шум заработавшего мотора, и грузовик уехал. Максим с невесткой Верой и внуком Витей вошли в комнату. Максим не стал снимать пальто.

— Пойду гостей звать, — сказал он.

— А зачем?

— Отметим твое новоселье.

— Брось. Еще чего выдумал, из-за меня.

— У меня одна мама, и она не каждый день меняет местожительство, — Максим подмигнул матери и вышел.

Вера принялась разжигать огонь в плите и ставить самовар; затем поспешила в комнату, чтобы передвинуть стол на середину комнаты. Хекла опоздала со своей попыткой помочь ей. Стол был раздвинут и накрыт скатертью в одно мгновенье, после чего на нем появились блюда и вазы с угощениями. Хекла улыбнулась про себя, наблюдая деловитость невестки. Трудолюбие и быстрота в работе — это черты, более всего ценимые свекровью в невестке. Хекла хотела поставить на стол посуду, привезенную из Лохиранты, но Вера с улыбкой отнесла ее обратно, а корзину поставила на шкаф. Хекла утешилась надеждой, что ее посуда, может быть, сгодится в будни, когда семья будет есть на кухне.

Невестка что-то произнесла ласково и дала в руки Хекле миску с картошкой и нож, по Пути кивнув в сторону плиты, куда пора было подбросить дров.

Внучонок Витя сидел с тарелкой брусники, полученной от бабушки. Сначала губы его скривились, но он быстро привык к брусничной кислинке и начал уплетать ягоды полной ложкой. Время от времени он пробовал заигрывать с бабушкиной кошкой, но старая деревенская жительница с достоинством уходила под стул. Мальчику игра надоела, и он с удвоенным аппетитом налег на бруснику.

О приходе гостей договорились заранее. Сейчас Максим обходил их, сообщая точное время сбора: восемь часов. В поселке жило несколько старушек возраста Хеклы, тоже из Лохиранты, но они условились между собой, что им по,стоит мешаться с молодежью. У старушек свои воспоминания, и найдется время, чтобы собраться своим кругом.

Обойдя всех приглашенных, Максим остановился возле дома, в котором жили учителя. Немного помедлив, он решительно поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

— Кто там? — спросил знакомый голос.

— Это я, — ответил Максим. — Импи, дело есть.

— Импи открыла дверь.

— Добрый вечер, Импи.

— Здравствуй. Входи.

— Мама... Мать покинула Лохиранту и переселилась ко мне насовсем.

Импи уже знала об этом и только кивнула в ответ.

Я пришел пригласить тебя к нам. Отметим мамино новоселье.

— Чего только ты не выдумаешь, — улыбнулась Импи после паузы. — Так Вера послала пригласить меня?

— Нет, я сам. Вспомнил прошлое и вот завернул к тебе.

— Ой-ой, прямо расчувствоваться можно.

— Брось, Импи. Я ничего не забыл, поверь. Почему ты смеешься надо мной?

— Не над тобой я смеюсь, а над тем, что ты сказал.

Импи встала, вынула из комода фотоальбом и, полистав его, протянула Максиму:

— Вот эту ты вспомнил, а не меня.

В альбоме была, размером со страницу, фотография Импи в молодости. Со снимка смотрела красивая светловолосая девушка. Смотрела так доверчиво, словно во всем мире не было зла и нечего было бояться. Надо только найти свое место в жизни и стать счастливой.

— Да, ты вспоминал эту, — повторила Импи, когда Максим разглядывал фотографию. — Все в прошлом.

— Я был влюблен в тебя, отчаянно влюблен. Ты верила мне тогда?

— Верила. Верила. От всего этого осталась только старая фотография. Пожелтевшая и выгоревшая. Больше ничего.

Максим переводил взгляд с фотографии на Импи и обратно.

— Сравнивай, сравнивай, — засмеялась Импи. — Я правды не боюсь.

Максим искал сходства между снимком и Импи. Глаза прежние, большие и серые, взгляд серьезный и в тоже время мечтательный. Новыми были маленькие морщинки на лбу и вокруг глаз.

— Мы уже в таком возрасте, что нам не к лицу дурачиться. Надо быть степенными и солидными, как того требует положение уважаемого дорожного инженера и заслуженной учительницы. — Импи шутливо погрозила пальцем. — Ты что же, хочешь, чтобы Вера пришла искать тебя здесь?

— Ты меня прогоняешь?

— Я только спросила.

— Приходи сегодня к нам, Импи.

Импи на минутку задумалась и сказала:

— Хорошо. К твоей матери я приду. Попрошу ее навещать меня. У тебя хорошая мама. Моя была такой же. Нельзя их забывать. Их остается все меньше, старых карельских матерей.

По пути домой Максим пожалел, что пустился в воспоминания у Импи. Ну и болван же! Показал себя в смешном свете. Но что он мог с собой поделать? Импи права: прошлое, хранимое его памятью, похоже на пожелтевшую, выгоревшую фотографию, и только. Но все же высказал, что лежало на душе. Теперь можно успокоиться и все забыть.

Так он решил, сам того не замечая, что в памяти продолжало всплывать то одно, то другое. Золотое было время! В памяти оно представало, быть может, более прекрасным, чем было в действительности. Каждый поступок, каждый шаг он тогда взвешивал: как посмотрит Импи. В годы учебы в Петрозаводске он ходил по той же стороне улицы, по которой, он знал, ходила Импи. Искал невидимые следы ее ног.

Между ними была разница в шесть лет, но случилось так, что они приехали учиться в Петрозаводск одновременно, только в разные училища. Сначала их, земляков из одной деревни, соединяла общая грусть по дому, потом они так привыкли бывать вместе, что уже не могли обходиться друг без друга, когда выдавалось свободное время.

По окончании учебы они уже собирались начать совместную жизнь. Но началась война, и Гитлер смешал все их планы. Оживленно переписывались они лишь в начале войны. Адреса эвакуированных и фронтовиков часто менялись, независимо от них самих. Потом они нашли адреса друг друга, чтобы расстаться навсегда. Импи написала, что она полюбила и вышла замуж, но всегда с теплотой вспоминает честного, трудолюбивого, хорошего и доброго земляка Максима... Что она принимала свое нежное отношение к Максиму за любовь, но полюбила только теперь... Ее избранником был русский инженер, воевавший на Карельском фронте.

Потом, когда инженер, демобилизовавшись, уехал из Карелин, Импи не последовала за ним, а осталась здесь с дочерью.

Прошли годы. Дочь Импи уже учится в Петрозаводском университете.

Любовь часто бывает капризной. А что такое вообще любовь? Каждый влюбленный думает, что понимает, но объяснить не может. Ее толкуют, о ней спорят психологи, философы, поэты, критики, но никто не знает о ней ровным счетом ничего. К такому выводу пришел Максим в своих размышлениях. Никакой любви и не существует... Хотя поди знай, может, она и есть.

Но тот снимок... Импи на нем такая красивая и... и совсем почти не изменилась, хотя прошли годы.

Он взглянул на часы при свете фонарика. Время ползло медленно. Эх, иметь бы волшебные часы, чтобы повернуть стрелки на восемь, — и сразу появилась бы Импи! Но он-то хорош! Решил ведь не думать больше о ней. Вспомнился бывший муж Импи. Он вернулся в Карелию, обосновался совсем недалеко отсюда. Но с новой семьей. Так что пусть Импи живет как знает. Поставив на этом точку, Максим вздохнул.

Навстречу попалась женщина, работающая в местном доме приезжих. Она сказала, что у них поселился какой-то Дорофеев, интересующийся Максимом.

— Какой Дорофеев?

Максим решил сам зайти в гостиницу. Моложавого вида мужчина протянул ему руку. Этой весной Максим отдыхал с ним в одном доме отдыха в Сочи. Дорофеев работал в Петрозаводске, но где именно, Максим уже забыл.

— Что тебя сюда занесло?

— Ты же сам звал погостить и порыбачить.

— Летом надо было приезжать. Ну так пошли сейчас к нам. У нас небольшой праздник. Мать из деревни переселилась ко мне.

— Спасибо, пойдем. — Дорофеев надел пальто, и они вышли. По дороге он рассказал, что летом проездом был здесь с друзьями на рыбалке.

— Не успел разглядеть, как у вас красиво, но одно заметил, — улыбнулся он. — Редко в какой деревне умеют так основательно обругать человека, как здесь. Мы остановили машину вот тут, около магазина, и я вышел, чтобы купить селедки. Отдыхающим на лоне природы она бывает нужна. В рыбный отдел стояла очередь, но люди хотели пропустить приезжего вперед. Продавщица была симпатичной, хотя слова у нее нашлись самые отборные: «Всякие проходимцы лезут тут без очереди! Ясное дело, сперва налижутся по самую завязку, а потом на закуску селедки и захочется». И пошла, и пошла. Но селедку все же взвесила и швырнула мне. Я осмелился попросить завернуть ее в бумагу. Тут полился настоящий словесный поток: «Еще и завернуть! Еще и воображает. В шляпе и при галстуке...» И так далее. Одним словом, если бы устроить среди продавцов соревнование в ругани, то эта тетя наверняка заняла бы первое место. Люди кругом хохочут, мол, то ли дело у нас: сначала обругают человека, потом его шляпу и галстук; наша, дескать, умеет отбрить. Они имя ее назвали, но я забыл.

— Вера.

— Верно, Вера. Пойди как-нибудь в магазин, услышишь, как она отвечает.

— Зачем в магазин, когда я ее и дома могу слушать. Вера моя жена.

— Да что ты! — Дорофеев остановился, будто натолкнувшись на стенку, и взорвался громким смехом. — Ну надо же! Откуда мне было знать!..

— Пошли, пошли, — поторопил Максим. — Не робей, сегодня она не будет ругаться.

Дорофеев пошел за Максимом и вдруг, схватив его за рукав, спросил:

— Слушай, кто у вас завмагом?

— Вера. Их всего-то там два продавца.

— Постой-ка. Похоже, что мне у вас не повеселиться.

— Как так?

— Ты, наверно, забыл, кто я. Ревизор по орсовским магазинам. Меня с работы снимут, если я сегодня буду пировать у твоей жены, а завтра ревизовать ее магазин.

Максим стал уговаривать его, возражать, какая, мол, разница, если честно выполняешь свои обязанности, но Дорофеев не согласился. И они разошлись. Дорофеев отправился в клуб, где, кажется, намечалась какая-то лекция.

Когда Максим пришел домой, он услышал как раз те слова, которые ожидал услышать:

— Где тебя носило весь вечер?

Максим не успел ответить, как Вера втолкнула его в комнату, где был накрыт стол.

— Нравится?

Верин стол стоило похвалить. Это верный способ поднять ее настроение. Да его и нельзя было не похвалить. готовить еду и накрывать на стол — любимое Верино занятие. Она усердно читала книги по кулинарии. В приятельницы к ней легче всего попадали те, кто понимал толк в приготовлении разных лакомств. Женщина неискусная в кулинарии, по мнению Веры, ничего не стоила. Про Импи она могла выразиться так:

— Ей все равно, что подадут.

Веру приглашали хозяйкой и советчицей на все семенные праздники в поселке: на свадьбы, дни рождения, именины. Дома она по малейшему поводу любила устраивать пирушки. Она была инициатором и этого вечера.

Максим похвалил стол:

— Это совсем как в сказке про скатерть-самобранку, на которой есть все, что пожелаешь. И как ты ухитряешься это приготовить?

— Подлизываешься, — пробурчала довольная Вера.

— Ну и мастерица наша невестка! — бесхитростно похвалила Хекла. И спросила: — Как Импи поживает, видел ли ты ее?

— Придет, придет Импи, — ответил Максим и на вопросительный взгляд жены пояснил по-русски: — Мама спросила, пригласил ли я Импи.

— Так вот где ты пропадал! — на Верином лбу обозначились грозные складки. — Смотри, чтобы она не стала бегать сюда каждый день.

— Мама может ходить к ней, когда ей захочется.

Чтобы покончить с пререканиями, Максим сказал:

— В доме приезжих поселился некий Дорофеев, с которым мы вместе отдыхали в Сочи.

— Ну и что? — рассеянно откликнулась Вера.

— Говорит, что однажды летом ты и его обругала.

— Неужели я должна всех их помнить?

— Кто к нам придет? — спросила Хекла у сына, разглядывая длинный стол и обилие стульев.

— Знакомые. Придет и большой чин... — Максим взглянул на мать многозначительно.

— А-вой-вой! Зачем ты пригласил больших начальников? Посидели бы лучше своей семьей и с хорошими знакомыми.

Дверь отворилась, прибыли первые гости.

— Ты о нем говорил? — обрадовалась Хекла. — С этим начальником я знакома, свои мы.

Вошедший протянул руку Хекле, затем обнял ее за плечи. Это был начальник лесопункта Матвей Николаевич Геттоев, тоже родом из Лохиранты, но почти с малолетства уехавший в другие края на заработки в лес. Он был старше Максима, уже в пенсионном возрасте, но по внешнему виду трудно было определить его годы. Морщинам нелегко отыскать себе место на лице с задубевшей от ветров и морозов кожей, на лице, которое наливается здоровым румянцем на свежем воздухе. Геттоев ходил всегда в ватнике вместо пальто. На сей раз на нем был черный выходной костюм с нейлоновой рубашкой, правда, без галстука, которого он терпеть не мог. Он соглашался надевать галстук лишь в самых крайних случаях.

— Добро пожаловать в Мянтуваару! — приветствовал Геттоев Хеклу. — Наконец-то ты среди людей.

— Да вот, прибыла, как видишь.

В окне показалась остановившаяся перед домом легковая машина. Из нее вышел пассажир, и машина уехала.

— Приехало крупное начальство, — шепотом сообщил матери Максим.

Когда гость шагнул в комнату, Хекла на миг обомлела, хлопнула себя от радости по бокам и кинулась гостю на шею, упрекая Максима:

— Постыдился бы обманывать старую мать. Сказал, большой чин, а это же мой родной сын приехал, Хилиппя!

Это рассмешило Максима.

— Слышишь? Для матери ты никакой не чин и не первый секретарь райкома. Родной сын и Хилиппя. Вот и все твои должности.

Хилиппя обнял мать и, здороваясь с другими, ответил брату:

— Родной сын — это хорошая должность. О ней не мешало бы всегда помнить. — Он протянул пакет матери: — Тут шерстяная кофта. Впереди зима.

— Да мне хватает всего. Зачем ты ее купил? У самого есть кого одевать.

Но по глазам было видно, что мать растрогана.

Вите достался кулек с конфетами. Раскрыв его, он поспешил показать дяде тетрадь для рисования, которую тот и прежде перелистывал. В тетради появились новые Витины рисунки. На развороте с одной стороны громоздился город, над которым реял красный флаг, с другой — текла широкая синяя река с красными флагами вдоль берегов. Под рисунками значилось: «Папин Кенигсберг» и «Папин Одер». Они были нарисованы ко дню рождения Максима.

— А я и не знал, что у папы есть свой город и своя река, — улыбнулся дядя Хилиппя.

— Папа же их брал, — удивился дядиному неведению мальчик.

— Действительно, — подтвердил дядя. — Ну тогда все правильно.

Вошел стройный молодой человек. Он снял пальто и тщательно причесал черные волосы перед зеркалом, поправил галстук и только потом отвесил общий поклон. С Хеклой он поздоровался за руку и что-то дружески сказал по-русски, глядя ей в глаза.

— Кто это? — тихо спросила Хекла у сына. — Что он говорит?

— Это тот самый, — улыбаясь, прошептал Максим. — Наш доктор. Будь с ним поласковее — и заполучишь зятя.

— Так, это тот самый и есть? Здравствуй, здравствуй, сынок, присаживайся.

Вошла Импи и, не раздеваясь, кинулась обнимать Хеклу.

— Наконец-то приехала! Уж я ждала, ждала, как родную маму.

— Так ведь и ты мне как дочь, — Хекла утерла слезы. — Давно же мы с тобой не виделись.

Гости продолжали подходить. Пришли гребцы, ездившие за Хеклой в Лохиранту, водитель, доставивший ее к самому крыльцу. Входили товарищи Максима по работе, с некоторыми из них Хекла была знакома. Максим помогал гостям раздеваться. Импи вполголоса представляла Хекле прибывающих и одновременно переводила ей с русского языка приветствия гостей.

— И у меня была хорошая мама, Хекла, ты помнишь ее? — спросил начальник лесопункта.

— Давно уж ты без матери остался, — ответила Хекла. — Она была старше меня лет на десять.

— Похоже, сегодня в этом доме придется поголодать, — обратился Геттоев к Вере, потирая руки.

— Как так? — изумилась хозяйка.

— Твой стол как произведение искусства, им можно только любоваться, тронуть его страшно.

Хеклу посадили на почетное место между Импи и поселковым врачом.

Первый тост подняли за Хеклу, которую с этого момента причислили к жителям Мянтуваары. Хекла возразила:

— Не надо пить за меня. Выпейте лучше за Лохиранту, помяните ее. И там тоже люди жили. Там ведь и вы ходить учились. А потом разбрелись по свету кто куда...

— Правильно! — согласился Матвей Геттоев. — Тост в честь всех выходцев из Лохиранты. В честь Хеклы, Хилиппы, Максима, Импи... Сколько нас здесь?

Слово взяла Импи:

— Предлагаю тост за Марину, хотя ее и нет сейчас с нами.

— Правильно, выпьем за врачей, — поддержал начальник.

Молодой врач смутился, потому что за Марину и за него подняли общий тост. Покраснев, он заявил:

— Марина Максимовна считалась лучшей студенткой нашего курса. Я верю, что перед ней откроется большая дорога.

Когда Импи перевела это Хекле, та подтвердила:

— Марина и в детстве была хорошей девочкой. В Лохиранте всегда просила: «Бабушка, спусти лодку, поедем рыбачить, поймаем золотую рыбку, она даст все, что попросишь». Такую сказку она вычитала из книжки.

С Марины разговор легко переключился на ее маму, хозяйку этого стола. Геттоев спросил:

— Максим Харитонович, где ты нашел такую хорошую хозяйку, Веру Анисимовну? Золотая рыбка принесла? Может, золотая рыбка накрыла этот стол?

— Я ее нашел в Германии.

— Фронтовые, значит, друзья, — Геттоев сделал вид, будто догадывается, хотя знал историю этой пары. — Значит, Вера перевязывала твои раны, когда ты истекал кровью? Любовь победила смерть, так ведь?

— Почти, по не столь поэтически. Война к тому времени уже кончилась. Кровопролитие кончилось. Нашел я ее в военторге. Там лились водка и пиво. Там и любовь победила. Взял и сделал предложение...

Долго собирался, прежде чем решился, — уколола его Вера.

— Да, мужественный был поступок, — с улыбкой подтвердил Максим. — На следующее утро командир дивизии вручил мне медаль «За отвагу».

После минутного молчания Максим задумчиво продолжал:

— Это было летом 1945 года.

Импи поняла, что это относилось к ней. Роковое ее письмо он получил осенью 1944-го. До Веры тоже дошел смысл последней фразы. Она добавила довольно ядовито:

— Я пожалела его, когда бывшие любовницы ему отставку дали.

— О чем они говорят? — спросила Хекла у Импи.

— Перешучиваются.

Настроение у Веры изменилось. Она начала говорить прерывисто, как бы глотая слезы:

— Да, я тогда была в военторге, но... Не думайте, что война для меня только в этом и заключалась. Мне тоже хватало страданий, больше, чем... И у меня был... Думали, что вместе встретим победу... Но я встретила ее одна. Вам не понять. Все мне было безразлично. Так вот, Максим пригласил в кино. В каком это городе было?.. Все равно, в кино так в кино. Кругом праздновали победу... Много дней подряд... У меня праздника не было. В самый канун победы... у меня не осталось в жизни никого. Если бы могла плакать, полегчало бы... Впрочем, это к делу не относится. Мне тогда было все безразлично, понимаете? Без-раз-лич-но! Одним словом, раны войны, когда кровь не течет, а застывает в сердце... Я была заморожена. Война меня заморозила. Кого угодно могла я тогда послать к дьяволу...

Максиму стало неловко за жену.

— Успокойся, Вера, прошу тебя...

Вера вытерла глаза и заставила себя улыбнуться.

— И мы пошли смотреть, где жил Максим. Добрались туда с трудом. Улицу засыпало обломками разрушенных домов, и надо было перелезать через них. Ноги и руки в кровь разодрали. Нашли уцелевшую часть дома, в котором жил Максим. На улице темно, хоть глаз выколи. Он зажег свечку. Посидели, потом он начал уговаривать меня остаться на ночь. А мне все так надоело. Под конец даже зло взяло. Что, говорю, ты канючишь, я и не собираюсь уходить, там шею свернуть можно.

В комнате принужденно засмеялись. Усердней заработали ножи и вилки. Хекла спросила у Импи:

— Что они смеются?

Импи перевела кратко:

— Смешное вспомнили.

Снова помолчали.

— О чем это Хуотари задумался? — обратился Максим к местному счетоводу, не проронившему еще ни слова. Он и ел без всякой охоты и не допил даже первой рюмки красного вина.

— Ни о чем особенном... — Хуотари вытер огромным носовым платком широкую лысину. — Могу сказать, если не рассердитесь. — Он отодвинул от себя рюмку. — Это не застольная речь, и не всем она понравится, но лучше сказать начистоту. Что здесь празднуют? Последний житель Лохиранты покинул нашу родную деревню. Старый человек вынужден оставить дом, место, где родился, жил...

Глаза благодарной Хеклы наполнились слезами. Нашелся хоть один понимающий человек, Хуотари заметил это и повысил голос:

— Жители Лохиранты покидали родную деревню не в поисках милостыни, как в капиталистических странах. Но для них это не безболезненное событие, и отмечать его нет никакой причины. Переезд на новое местожительство не обходится без трудностей. Человек — не шашка на доске, которую можно так просто переставлять...

— И говорит, и говорит... — Веру раздражала тягучая речь Хуотари, тем более что она ни слова не понимала. Ее обижало и то, что ни одно из приготовленных ею блюд не нравилось этому гостю. — Здесь ведь не собрание...

— Минуточку, Вера Анисимовна.

Хилиппя спросил у Хуотари:

— А что ты предлагаешь?

— Что я могу предложить? У меня нет никакой власти. Как вспомню деревню, прибрежные камни, березы возле дома, ледоход на Лохиярви — сразу слышу кукушку. Нигде они не кукуют так, как в Лохиранте. Хотите верьте, хотите нет, но иногда такая тоска разбирает, что хочется бросить все к черту и вернуться туда, где раньше жили.

— И квартиру бы в Мянтувааре бросил? — насмешливо спросила Импи.

— Конечно. Я готов ее бросить. Так, наверно, и сделаю, когда на пенсию выйду.

— Что думает об этом Импи? — спросил Геттоев. — Ты же иногда пишешь в газеты. Хуотари может подкинуть тебе интересную тему.

— Но я... — Импи задумалась. — Я не пишу юмористических рассказов.

— И я не шутки шутил, — обиженно поджал губы Хуотари.

Хилиппя выжидательно посмотрел на Матвея Геттоева.

— Да, Хуотари не шутит, — Матвей откашлялся и продолжал: — Хуотари говорит всерьез, что часы жизни надо остановить и заставить стрелки кружить в обратном направлении.

Хилиппя поддержал его:

— Так оно и есть, Хуотари. Чтобы жить, как жили раньше, надо пойти назад, надо отказаться от всего, что достигнуто нами и до нас. Д-да. И от того, что сделано для нас. Если бы прежние жители Лохиранты держались твоей точки зрения, Хуотари, и не смотрели вперед, то и Лохиранты бы не было, и тебе некуда было бы податься. Может быть, ты все-таки шутил?

Хуотари промолчал, и тогда продолжал Матвей Геттоев:

— Я тоже люблю вспоминать Лохиранту, хотя давно уехал оттуда. Но я не вернусь, во всяком случае не стану жить по старинке. Если даже и выйду на пенсию, как только найдется человек на мое место. Боюсь, Хуотари один переселится в Лохиранту. Вряд ли жена и дети поедут. Так что квартира не освободится...

Хуотари прервал его:

— Нас с тобой, Хекла Ивановна, никто не понимает. Но между нами есть различие: тебе остается только сидеть да слушать, а я могу поступать, как мне захочется.

Хуотари встал, поклонился всем и объяснил:

— Извините меня, но я привык по вечерам смотреть телевизор и рано ложиться спать.

— Телевизор — вещь хорошая, — ответила Хекла. — Теперь и я буду смотреть каждый вечер.

Как только Хуотари вышел, Импи рассмеялась:

— До чего же ты, Хекла, умно ответила ему!

Вопрос о квартире Хуотари был не прост. Они с женой жили в старом поселковом бараке, который уже не стоило ремонтировать. Однако его еще не снесли, потому что квартир не хватало. Когда Хуотари узнал, что Максиму дали новую трехкомнатную квартиру, он начал бомбардировать заявлениями начальника лесопункта, парторга, местком, директора леспромхоза, чтобы бывшую двухкомнатную квартиру Максима отдали ему. Но в жилье нуждались многие семьи, причем больше, чем Хуотари. Вопрос о квартире еще не был решен, когда в день переезда Максима Хуотари перевез туда свои вещи. В конце концов не оставалось ничего другого, как официально признать самовольные действия Хуотари.

Матвея Геттоева как начальника лесопункта из того, что говорил Хуотари, интересовал лишь вопрос о квартире. Он не верил, что Хуотари так просто сам сможет отдать захваченную жилплощадь. Такое чудо произойдет только в том случае, если живущая в Петрозаводске дочь Хуотари получит в городе квартиру для родителей.

А Максим после слов Хуотари задумался: отмечается новоселье матери, а о ней почти забыли. Когда гости начали хвалить стол, Максим заметил:

— Мама тоже мастерица печь и жарить: калитки, рыбники, шаньги, пироги. Ее хотели в юности отправить на курсы домоводства. Когда она ездила в Финляндию на заработки.

— Это были курсы для прислуг, — уточнила Хекла. — Сперва надо было научиться читать.

Хекла стала неторопливо рассказывать, Максим вставлял свои дополнения.

Хекла была еще совсем молодой девушкой, когда захотела заработать денег и повидать мир. В Финляндии, в одной деревенской усадьбе, ее взяли в скотницы. Ее не пугала работа, знакомая по дому, где в хлеву стояла одна коровенка. Но чтобы ухаживать за пятнадцатью коровами, требовались иные навыки. Хекла быстро научилась всему и привыкла. Хозяин удивился, что в восточной Карелии есть такие смышленые и миловидные девушки. Ему пришло в голову выучить Хеклу на горничную. Хозяйка возражала: поди знай, чем и кому отплатят жительницы Карелии за свое обучение и прочие благодеяния, они ведь живут с русскими в добром согласии. Пусть девушка остается в скотницах.

Когда хозяйка стала слишком придирчивой, Хекла попросила расчет, решила уйти из усадьбы. Глаза хозяйки округлились: «Господи помилуй, карелке еще и зарплату!» Она начала ругаться словами, которые употребляла только на скотном дворе. Потом разошлась так, что стала размахивать метлой: «Вот тебе расчет, еще хочешь?» Хекле и этого хватило, и даже с лихвой. А за излишки принято давать сдачу. Она схватила другую метлу и давай хлестать хозяйку по чем попало. «На помощь!» — закричала хозяйка. И скотница поспешила уйти из усадьбы в чем была. Вернулась в Карелию и с тех пор больше никогда не искала хлеба в чужих краях. Разве только в эвакуации, в годы войны.

Матвей Геттоев стал что-то вполголоса говорить Хилиппе.

— Когда собираетесь перейти на пятнадцатый участок? — спросил Хилиппя.

— Это зависит от твоего брата, — ответил собеседник и обратился к Максиму: — А когда ты закончишь работы на дороге?

— Мне нужна помощь.

— Сколько человек? Самосвалов у тебя хватает?

— Хватит, если дашь пять-шесть рабочих. Но кроме дороги есть работа и в другом месте.

— Лесовозная дорога сейчас самое главное.

— Надо бы и в поселке дороги поправить, а то просто стыд берет.

— Стыда не оберешься, если не выполним план по заготовке и вывозке. Через поселок лесовозы не направим, хоть бы ты даже построил такую улицу, как в Москве проспект Калинина.

— Порожние лесовозы и то развалятся, пока через поселок доберутся до гаража, — стоял на своем Максим.

— Не имею ничего против ремонта улиц в поселке, — сказал начальник. — Когда протянешь лесовозные дороги куда следует, тогда, если найдешь время, хоть бетоном заливай поселковые улицы.

— Лесовозным дорогам конца не видно, потому что ты загоняешь бригады все дальше в лес, — Максим был явно настроен поспорить. — Улицы надо было сделать сначала или хотя бы одновременно с домами. Работа подвигалась бы быстрее и качество домов было бы лучше.

Максиму трудно было говорить вполголоса.

— О чем они спорят? — спросила Хекла у Импи.

— О том, что улицы в поселке хуже, чем дороги, — прошептала Импи.

В спор включился водитель, тоже выходец из Лохиранты:

— Если бы шоссейная дорога была проложена в Лохиранту, нам не пришлось бы покидать родную деревню.

Хекла выразила сомнение:

— Очень уж длинная получилась бы дорога вокруг озера.

Вере надоело слушать.

— Как на собрании. Вам хорошо спорить, а тут еда остывает.

— Здесь все-таки лучше, чем на собрании, — засмеялся Геттоев. — Там решение записывают в протокол и забывают, а у нас оно утверждается тостом. — Он поднял рюмку. — Пьем за то, чтобы дорожный инженер Максим Харитонович Кюнтиев обеспечил завершение строительства дороги на пятнадцатый участок не позднее первого октября. Кто за, прошу поднять бокалы. Кто против? Кто воздержался? Подсчет голосов показал, что воздержался только означенный инженер Максим Харитонович Кюнтиев.

— Сам же будет каяться. Почему не угощаетесь маринованными грибами? — И Вера схватила рюмку Максима.

Грибы всем нравились, их ели, похваливая. Закусив, Геттоев продолжал:

— Я тоже не против улиц, насаждений и тому подобного. Но от нас прежде всего требуют кубометры, а все остальное потом. Каждый день определенное количество кубиков. Если мы не будем точно по графику изо дня в день их давать, начальника прогонят с места и назначат другого, например Максима Харитоновича. И увидите, что он тоже начнет требовать только кубометры, а никакие не улицы. А я, когда уйду на пенсию, буду говорить, что это безобразие, что на улицах черт ногу сломит. И что нет стадиона. Я бы не хуже других знал, чего требовать, и требовал бы.

— Нельзя противопоставлять: либо улицы, либо кубики, — с некоторым сомнением в голосе отозвался Хилиппя. — Надо делать и то и другое. Каждый день и на каждом шагу улучшать жизнь, украшать ее. А что ты скажешь, Импи?

Импи задумчиво произнесла:

— У Максима Горького где-то написано, что каждый день — это как целая жизнь. Только прожить его надо так, словно тебе сейчас предстоит умереть, но неожиданно даровали еще день жизни.

А начальник лесопункта и секретарь райкома уже были заняты разговором на другую тему. Геттоев говорил:

— Вот это руководитель так руководитель! Человек дельный и широкого размаха!

Хилиппя неохотно соглашался:

— Все это так: дельный, широкого размаха и прочее. Но нам трудно с ним. — Хилиппя невольно взглянул на Импи и добавил, понизив голос: — Одним словом, я уверен, мы найдем общий язык. Впрочем, не будем здесь об этом.

В окно было видно, что к крыльцу подъехала машина Хилиппы. Геттоев взглянул на часы:

— Коли уж нас сегодня принимали здесь так хорошо, то не окажем ли и мы со своей стороны одну приятную услугу хозяевам? Самые приятные гости, как известно, те, которые вовремя догадываются поблагодарить и исчезнуть.

Один из гребцов, которые везли Хеклу, спросил у нее при прощании:

— Можно мне переночевать в вашем доме, если я соберусь в субботу туда порыбачить?

Хекла обрадовалась. Она стала без переводчика объяснять ему, наполовину по-русски, наполовину по-карельски:

— Ночуй, ночуй, ключ в замке. В кладовке есть сети, там увидишь. Не забудь только высушить. Когда сеть хорошо высушена, рыбы попадается много.

Максим, услышав ломаную русскую речь матери, засмеялся:

— Я и не знал, что мама так хорошо говорит по-русски.

— А что? — Хекла была довольна похвалой сына.

Импи попросила Хеклу приходить к ней запросто, когда ей захочется. Обещала и ключ дать, на случай, если самой не окажется дома.

Когда Хилиппя стал одеваться, Хекла всполошилась:

— А-вой-вой, ты разве не останешься ночевать?

— Не могу я, мама, в этот раз. Завтра надо рано встать. Но я буду часто наезжать. Татьяна сегодня не смогла приехать. Просила передать, что мы ждем тебя к нам.

— Ну-ну! — поторопил его Максим. — Машина ждет.

— Да ведь и здесь места хватает. И знакомых много, — Хекла хотела еще что-то добавить, но Максим не дал ей поговорить о приглашении Хилиппы. Значительная разница в годах между братьями научила Хилиппу уважать старшего брата и слушаться его.

Было уже за полночь, когда стали проветривать комнату от табачного дыма. На улице шумел ветер, он отыскивал в осеннем воздухе мельчайшие капли влаги и швырял их об оконные стекла.

Витя давно уже спал. Максим помог отнести посуду в кухню. Хекла мыла, Вера споласкивала и вытирала, ставила в буфет.

Максим уже лежал в постели, когда услышал за стеной, как мать опустилась на пружинный матрац и глубоко вздохнула. Неизвестно, о чем она вздохнула. Вечер прошел хорошо. Маме здесь тепло и есть все, что ей нужно. Максим задумался. А так ли все просто? Старому человеку мало иметь лишь еду и тепло. Сегодня отмечали мамино новоселье, и то о ней нет-нет и забывали. А в будущем? Не об этом ли она вздохнула? Но у Хилиппы ей было бы не лучше. Здесь хоть старые знакомые есть. Будут ходить в гости друг к другу — так и время незаметно пролетит. Хорошо, что Импи, кажется, любит маму. Она чутка к пожилым людям. Или как? Ну да бог с ней. Но мысли Максима все же еще задерживались на Импи. К матери она относилась нежнее его самого. И в этом не было притворства. Импи не умела притворяться.

Из-за приоткрытой двери послышалось ровное материнское дыхание. Прислушиваясь к нему, Максим мысленно унесся в далекое-далекое прошлое. В комнате было темно, и Максиму легче вспоминалось с закрытыми глазами.

Сколько же лет ему было тогда? Не стоило подсчитывать годы. Достаточно знать, что он был тогда маленьким мальчишкой. Летнее или осеннее утро? Это тоже не имеет значения. Он вспомнил, как шуршал тростник, когда пос лодки врезался в него. Над озером нависла какая-то удивительная дымка, таинственная и успокаивающая. Он часто попадал на озере в туман, но не в такой. И весла никогда так мягко не касались лодочных бортов. Посреди лодки кучей лежали мокрые сети. В берестяном коробе поверх другой рыбы был брошен большой сиг. Он бил хвостом, задевая других рыб, и слышался тихий шелестящий звук. Волны утихли, лишь изредка еле слышно плескалась о лодку вода. Вот и все звуки. Вокруг ничего не было видно, кроме передвигавшихся неизвестно куда клочьев тумана, похожих на пучки серой шерстяной кудели. Мама спокойно гребла, словно знала, что лодка сама найдет дорогу домой. И она нашла. Маленький Максим изумился, когда неожиданно в тумане показался родной дом и из трубы поднимался дым, тоже цвета густого тумана. Это было необыкновенное чудо! Не берег, не пристань, а дом первым как бы вышел из тумана навстречу им. Как если бы они подплыли к нему по воздуху. Дом возвышался над ними. И казался более высоким и широким, чем прежде. Сразу повеяло теплом, хотя они сидели в лодке, все еще окутанные туманом. Как могло возникнуть такое чудо? Может быть, туман шел понизу, над поверхностью воды, над заливом, берегом, спуском к озеру, а выше его не было? Нет, лучше не думать, как и почему, — это прерывает нить воспоминаний, так приятно согревающих сейчас душу. Потом они с мамой понесли рыбу сквозь туман наверх в теплый дом... Да, это уже было другое воспоминание, которое почему-то не оживало, как первое, едва он закрыл глаза. Но и первое не повторилось. Словно в картине памяти поднялся ветер, разогнавший вчерашний туман. Родной дом проступил четче, но уже в уменьшенном виде и в сером цвете...

Из прошлого одно за другим выплывали различные воспоминания. Вот рыбаки, не зная усталости, закоченевшими руками выбирают тяжелый невод, потому что надеются на большой улов. Так и в жизни. Усталость лишь тогда лишает человека сил, когда вытащишь пустые сети. Это подавляет. Достигнув цели, ты можешь испытать недолгое утомление, но тотчас почувствуешь новую жажду деяний.

Захотелось спать. Казалось, все силы ушли из тела. Дневная усталость сковала тело, смежила веки. Особенно тяжелыми стали ноги.

...Это оттого, наверное, что вместо земли под ногами хлюпает скользкая глина. После каждого шага приходится изо всех сил вытягивать ногу из глины, после чего нередко еще и сапог вытаскивать. Вся Восточная Пруссия, бесконечная страшная равнина, состояла из вязкой глины, смешанной с кровью. Если на минуту почва оказывалась твердой, ноги по-прежнему оставались тяжелыми из-за налипших комков глины, которые удавалось счищать только походной лопаткой. Максим свою лопатку кому-то одолжил и сам остался без нее. Он был не в состоянии шевельнуть ногой, хотя надо было идти вперед. Он вырывался, вырывался из глины...

Сильный ветер завыл в трубе. В комнате было тепло, и одеяло казалось слишком плотным. Максим отодвинул его в сторону и снова заснул. Больше он не увидел скользкой равнины Восточной Пруссии.