Безоблачное небо бывает и осенью, и зимой, но его беспредельная синева никогда не кажется такой высокой, как в лучах ослепительного солнца конца зимы. Поселковые дома становятся тогда как бы ниже, деревья, горы, возвышенности как бы уменьшаются. Снег становится белее, а там, где он потемнел от зимних следов, там он еще чернее.

Когда говорят, что весна носится в воздухе, это трудно передать словами, она только ощутима. Синоптики объясняют это примерно тем, что, когда наиболее холодные верхние слои воздуха начинают смешиваться с теплом нагретой солнцем земли и нижними слоями воздуха, они отражают свет иначе, нежели в другие времена года. Но те, кто не являются метеорологами, ощущают это своими чувствами. В ясные предвесенние дни душа наполняется ожиданием, которое тоже трудно выразить словами. О чем человек тоскует, чего ждет? Чтобы земля зазеленела? Чтобы вернулись перелетные птицы? Чтобы расцвели первые весенние цветы? Юная душа тоскует по чему-то красивому и большому, без точного обозначения и конкретной формы. Тоскует только по чему-то неопределенному, светлому, чистому, большому. В более зрелые годы на память легко приходят картины прошлых предвесенних дней, которые уже видятся как бы за дымкой тумана. И в пожилом возрасте приближение весны приносит приятное беспокойство, надежду на что-то хорошее и прекрасное.

Матвею Николаевичу Геттоеву не требовался будильник, чтобы проснуться почти минута в минуту в то время, в которое он привык вставать за многие годы работы. Проснувшись, он сразу вспоминал, что уже не нужен у гаража в момент отправки рабочих в лес, но он объяснял себе и другим, что надо же ему совершить утреннюю прогулку и вообще двигаться, чтобы совсем не облениться и не растолстеть на старости лет.

Его дружески приветствовали у гаража, теплее, чем в бытность его начальником лесопункта. Тогда к его воркотне, замечаниям, напоминаниям надо было относиться серьезно, что не всем нравилось. Теперь к этому относились с теплом, понимая, что человек ничего не может поделать со своим характером, а привычка сильна. И те, кто раньше, случалось, возражали начальнику, теперь соглашались со всеми замечаниями. «Да, Матвей Николаевич прав, мы постараемся принять это во внимание, но...» И затем облекали свое несогласие в такие слова, что получалось почти полное согласие. По старой привычке ему жаловались и излагали просьбы, с той лишь разницей, что сейчас его просили не о большем, чем сказать о деле новому начальнику, который относился к предшественнику с уважением и охотно выслушивал его советы и пожелания. Матвей Николаевич обещал и передавал новому начальнику те просьбы и пожелания, которые считал справедливыми. На необоснованные жалобы он отвечал сам, как прежде, когда был начальником. Мнение нового начальника по тому или иному деловому вопросу не всегда совпадало с его мнением, но он не вступал в спор, а обещал подумать или высказывал свою точку зрения с сомнением в голосе.

Матвей Николаевич часто выезжал с рабочими утром в лес и там тоже делал замечания и давал советы. В лесу к этому тоже относились мягче и согласней, чем раньше. Тогда были приказы начальника, которые надо было выполнять, теперь — только соображения бывшего начальника, которые можно принять к сведению, а можно не принимать.

Всех советов бывшего начальника уже просто-напросто не могли принять к сведению. Новый начальник ввел новые, современные правила организации труда и полной загрузки техники. Совсем недавно деревья трелевали обрубленными. Сейчас их волокли на биржу с ветвями, и там сучья обрубала машина, а не топоры. С Матвеем Николаевичем не спорили, чтобы не упрекать его в отставании.

Наконец Матвей Николаевич понемногу начал постигать, что хорошее отношение к нему было лишь сочувствием, уважением и дружелюбием, и не более того; он больше не был им нужен со своими советами и указаниями. И что, пытаясь участвовать в работе, помогая или направляя, он вроде бы мешает и напрасно тратит дорогое рабочее время. Он стал реже выходить к гаражу и выезжать в лес, а бывая там, только со стороны смотрел, как идет работа. В дело он вмешивался теперь только в чрезвычайных случаях, когда замечал грубые недостатки или упущения.

Время тянулось медленней, душу стало наполнять беспокойство. Он всегда охотно и умело столярничал по дому, умел обращаться с топором, рубанком, алмазом для резки стекла, шилом и прочими подобными инструментами, чему с детства учили всех деревенских ребят. Сейчас он попытался ремонтировать избу, мастерить мебель, но занимался этим с внутренним беспокойством. Он оставил и это. Охотнее, чем раньше, он читал книги и ходил в библиотеку 'менять их. Но и многие книги он не дочитывал до конца.

Он и сам понимал, что тревога и беспокойство, вероятно, симптомы старости, но ничего не мог с собой поделать. От таких мыслей он только становился подавленным.

То же самое, но по-другому чувствовала учительница Импи Матвеевна, хотя была на десять лет моложе. Она пыталась работать с прежней энергией, тщательно готовилась к каждому уроку. Стремилась участвовать во всех начинаниях Дома культуры, хотя и быстро утомлялась. Когда уставала, не могла даже читать, а раньше чтение служило отдыхом. Ее возраст сказывался в том, что ей стало интереснее общаться с людьми постарше. Старушки стали лучшими ее друзьями в часы усталости. Она стала время от времени навещать Матвея Николаевича, пить чай и предаваться воспоминаниям. Когда Геттоев был начальником, у него с Импи было мало точек соприкосновения по той простой причине, что начальник лесопункта имел еще меньше свободного времени, чем учительница.

Теперь они говорили не только о прошлом. Матвей Николаевич любил рассуждать о своем будущем. У него родился план, о котором он рассказывал с тем же воодушевлением, с каким в прежние годы — о различных новшествах на лесоразработках или в жизни поселка. Он тщательно изучил одну книгу, попросив библиотекаршу продлить ему срок ее сдачи. То было наставление по индивидуальному садоводству. Подобная тематика прежде никогда не интересовала его. Он изумлялся тому, чего можно достичь при умелом садоводстве даже в Карелии. Он решил заняться клубникой, веря, что ее можно выращивать здесь, как и в других местах. На его участке земля оказалась подходящей для ягод.

— Почему бы им не вызреть, — поддержала его Импи. — Зреет же в наших местах лесная земляника без всякого ухода, а они одной породы с клубникой.

Юмор Матвея Геттоева был такого свойства, что он проявлялся иногда помимо его желания:

— Одной породы, но клубника получила высшее образование. Раньше ей не нравилась карельская почва, как всем с высшим образованием. Сейчас-то их здесь достаточно. Разница между лесной земляникой и клубникой такая же, как между мной и новым начальником. А в остальном мы одинаковые люди. Разница только в возрасте и образовании. И в национальности, хотя эта разница не имеет теперь никакого значения.

Матвей Николаевич начал со смехом рассказывать, как бы в продолжение, что в лесу в трудную минуту можно услышать ругательства самое меньшее на двух языках. Карельское ругательство, соответствия которому нет в финском языке, является точным переводом с русского, но таким благозвучным и сочным, какой редко встречается в переводной литературе. Он слышал даже, как Кириленко ругался по-карельски, хотя вообще еще слабо понимал этот язык.

Однажды Матвей Николаевич спросил у Импи:

— А знаешь ли ты, когда и от кого жители Лохиранты впервые услышали ругательства на русском языке? Не знаешь? От русского попа. История не совсем для женских ушей, но я постараюсь рассказать без плохих слов.

Это произошло задолго до революции. В Лохиранту приехал молодой русский поп. Он недавно обосновался в этих местах и хотел познакомиться с паствой даже самых отдаленных деревень. Во многих деревнях устраивал молебны, хотя почти никто тогда не понимал русского языка, но не все ли равно, лишь бы не забывали О боге. Собираясь в обратный путь из Лохиранты, поп выбрал в гребцы себе молодую красивую женщину. Озеро Лохиярви невелико, молодой гребец может пересечь его без отдыха, но поп потребовал сделать передышку на острове Пурнусаари. Женщина поняла его только по жестикуляции. На острове поп сразу же начал приставать к женщине, которая пришла в ужас от намерения попа. В последнюю минуту ей удалось столкнуть лодку в воду и прыгнуть в нее.

Поп провел на острове в одиночестве целые сутки, пока не приехали спасать его двое мужиков. Они-то и услышали от попа русские ругательства в подробностях. Красноречие попа продолжалось долго, так что мужики запомнили ругательства и потом научили им других.

Импи пора было уходить готовиться к завтрашним урокам. Матвей Николаевич не нашел покоя дома и отправился на прогулку. В задумчивости он пришел туда, куда привык раньше ходить по вечерам, — к конторе лесопункта. Дверь кабинета начальника была приоткрыта, и, как прежде, там было много народу. Мастера, бригадиры и другие посетители с вопросами или жалобами, а то и просто ради времяпрепровождения. Новый начальник, судя по всему, говорил по телефону. Геттоев угадал, что на другом конце провода находился директор леспромхоза. Дневные показатели, очевидно, были не блестящими, потому что начальник объяснял:

— Вам же известно, что понедельник — день тяжелый, как любил повторять Матвей Николаевич. Во вторник показатели будут лучше, в среду — уже средние.., Я не каламбурю, я дело говорю...

Жизнь продолжается. Его еще помнят, констатировал бывший начальник, печально улыбаясь. И он решил не входить в контору, как первоначально задумал. Зачем он пойдет туда теперь? Там хватало тех, у кого были дела к начальнику.

Так ему и не довелось больше войти в контору. Случилось такое, чего с Матвеем Николаевичем никогда не случалось. Он попал в больницу. Однажды утром он почувствовал такую боль в сердце, что жене пришлось позвать врача. Врач сразу распорядился срочно положить его в больницу. Не помогли никакие уверения больного, что и так пройдет дома.

В течение многих дней к больному не пускали никого, кроме жены. Потом он почувствовал себя лучше и потребовал выписки. Но в больнице требовать может только врач. Он разъяснил больному, что, когда он почувствует себя лучше, его отвезут в районную больницу, если не прямо в Петрозаводск. Но врач разрешил допуск к нему других посетителей. Правда, не в таком количестве, как хотели люди. По словам врача, визиты утомляли больного, хотя сам он от посетителей совсем не уставал.

Подошла очередь Импи. Она казалась озабоченной состоянием больного больше, чем он сам.

— Болело ли у тебя когда-нибудь раньше сердце? — спросила Импи.

— Как оно могло болеть, когда времени на это не было! Только ноги болели.

Ноги ныли и сейчас. Меньше, когда на них не лежало одеяло. Он отодвинул одеяло и, разглядывая свои ноги, рассказывал:

— Этим ногам досталось, они прошагали не один километр. Они носили меня по чащам, вдоль и поперек всех вырубок. Да еще из Карелии до Берлина. Когда был молодым, ноги не болели, тогда они не давали мне покоя, даже когда я уставал. Руки болели, если несколько дней косил или валил деревья, а ноги вечером несли к девушкам. Такие они были, ноги мои, разбойники. Ноете вот теперь. Один только случай в жизни был, когда ногам показалось, не лишку ли я на них взвалил.

— Какой это случай? — спросила Импи.

— Зимой сорок третьего нам пришлось шесть часов простоять на сильном морозе в болоте. Болото не замерзло, только сверху набросало много снега. Тело до самого пояса было в ледяной воде. Голову надо было держать на снегу. Ее нельзя было поднять, потому что ты поднял бы ее в последний раз. Вражеские пули свистели над головой спереди, а свои — сзади. Будь недвижен и стреляй, сколько можешь. Тот день оставил память в ногах. Болят с тех пор, чтобы я не забыл того дня.

— Как же ты на работе все время был в движении на больных ногах?

— Что ты! При ходьбе они не болели. Некогда им было болеть, они должны были ходить. Теперь, когда у них нет другой работы, они болят, бездельники.

— Да, такая у тебя была жизнь... У тебя есть эта народная мудрость и манера говорить, — словно бы вслух размышляла Импи. — Ты ведь раньше, я слыхала, знал предания? Надо бы записывать их от всех, кто помнит, чтобы чужие их не унесли. Чтобы остались своему народу. Былины, сказки, пословицы, руны.

— Кто может унести? Слушай, я расскажу тебе одно предание. Только не помню, слышал от кого или просто своей глупой башкой сочинил.

— Расскажи.

— Жила однажды жадная и глупая баба. Все хотела принести в свой дом да в свой котел, чтобы другим не досталось ничего. Только о том и думала, чего бы взять у чужих и принести к себе. Была зима. Баба пошла ночью к соседской проруби и начала из нее носить воду в свою прорубь. Носила ночь, носила другую, носила третью. Поди знай, может, и сейчас носит. Вот и все мое предание. Мудрость народа не уменьшается, ее никто не может унести.

Пришли предупредить Импи, что больного нельзя утомлять слишком долго.

— Лошадь не устает стоять, а мужик — лежать, — уверял больной, но врач в эту народную мудрость не верил.

На прощанье Геттоев сказал Импи:

— Помни, Импи, летом я обязательно угощу тебя этой образованной клубникой.

Подошла очередь навестить Геттоева и Яакко. Он тоже перешел на пенсию и перебрался из Утуёки домой.

— Мы же из одной деревни, почти одного возраста и сейчас во всем равны — оба пенсионеры, — говорил Яакко. — Оба были в одном огне, когда потребовались мужчины. Разница только в том, что ко мне всегда были несправедливы, к тебе же — нет. Ты тоже всегда обижал меня, никогда меня не любил. Да я не помню зла, я такой. Теперь нам нечего делить, оба как есть пенсионные деды, которым уже ничего не нужно...

— Не совсем так, чтобы уж ничего, — возразил Матвей Николаевич. — Мне, во всяком случае, еще много чего надо. Лишь бы выбраться отсюда да встать снова на свои ноги.

— Чего тебе еще нужно? Новую должность? Богатство? Славу? Или пенсию побольше?

— Нет, не угадал. Намного больше. Я хочу того же, что и ты. Да, да, того же. Дай я растолкую. Мы оба в том возрасте, когда уже не предвидится никаких изменений. Оба хотим продолжать в том же духе, как жили до сих пор... Хоть и на пенсии, но будем прежними. Понимаешь?

Яков Львович хотел проявить благородство души и стал утешать:

— Ты еще поправишься, и в честь этого мы с тобой чокнемся.

Старый лесоруб говорил правду о том, что в пенсионном возрасте человеку трудно изменить свои привычки. В жизни Якова Львовича с переходом на пенсию произошли лишь незначительные изменения. Он уже не мог совершать прогулов. Меньше стал пить. Размер пенсии не позволял пить постоянно. А тех, кто хотел бы угостить его, находилось мало. «Ну и скупердяи», — ругался Яакко.

— Не угощают потому, что я уже никто. Раньше лезли с выпивкой и знакомствами...

Теперь у него появилось больше времени разузнавать о всяких делах и рассказывать о них другим. В этой привычке он был прежний Яакко. У него был нюх на новости, о которых другие еще слыхом не слыхали. Это он узнал и всем выражал свое удивление по поводу того, что одна только Импи Матвеевна плакала по такому человеку, каким оказался начальник стройки в Утуёки. Плакала по чужому мужу, а еще учительница!

Хуотари тоже захотел посетить больного, бывшего начальника и земляка. У него даже нашлось дело к нему.

— Ты как бывший начальник должен мне помочь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Надо бы написать небольшое письмо в Петрозаводский горсовет. Представь, дочка на мои деньги получила кооперативную квартиру. Но где? В каком-то микрорайоне на южной оконечности Петрозаводска, откуда до центра города езды полчаса...

— А зачем тебе туда ездить, когда ты скоро выходишь на пенсию?

— Зачем? В центре все магазины, театры. Центр — это центр. И эта кооперативная квартира даже не на солнечной стороне. Солнце начинает светить туда только после полудня. Надо бы написать, что я такой человек, которому пришлось покинуть родную деревню. Был на фронте. Хоть и не в огне, но все-таки писарем в штабе дивизии.

— Почему ты не попросишь нового начальника написать?

— Он сказал, что это не поможет и он не станет писать.

— Я тоже думаю, что не поможет. А кроме того, разве ты не собирался вернуться в Лохиранту?

— Оно и видно, чего ты, Матвей Николаевич, добиваешься. Я всегда должен жить, по-твоему, в худших условиях. Не хотел ты мне давать и этой квартиры в Мянтувааре. Ну да ничего. Нет так нет, — Хуотари поднялся. — Я принадлежу к тем людям, кому никто не помогает, самому все время надо смотреть вперед. Пойду сам требовать права. Послезавтра у меня вроде отвальная. Жаль, что не придешь провожать.

Лесопункт жил своей будничной жизнью. Привозили новые машины, а старые отправляли на слом. Перевыполняли дневные нормы, а иногда и недовыполняли. Бригады Кириленко и Лаптева сменяли друг друга на первом месте. Люди они были разные. Лаптев был молчалив, он лишь без слов улыбался своему хорошему другу Кириленко. Последний всегда ворчал и ругался. Он успел уже и у нового начальника потребовать расчет «из этого худшего во всей Карелии лесопункта». Новый начальник, в свою очередь, уже знал, что его требования не стоит принимать всерьез, но стоит обратить внимание и исправить недостатки, замеченные им. Когда автобусы с рабочими уехали в лес с пятиминутным опозданием, мастер Сидоров пришел на помощь Кириленко, который, как всегда, ворчал, — подсчеты, произведенные мастером на бумаге, показали, что у всех рабочих вместе опоздание составило коллективный прогул, что намного серьезнее прогула одного рабочего.

Ранней весной жизни лесопункта был нанесен тяжелый удар. Однажды ночью не стало Матвея Николаевича. Утром он лежал в своей постели уже безжизненный, с лицом спокойным, словно он заснул, придя усталым с делянки.

У сердца и ног не было времени болеть. Теперь, когда годы взяли свое, нашлось время, но сердце перестало биться, выполнив свой долг. Матвей Николаевич, дав слово, всегда выполнял его, но напоследок наобещал лишнего. Не придется ему угостить Импи «образованной» клубникой.

Смерть не спрашивает ни у кого, сколько бы он хотел прожить и не оставил ли чего-нибудь недоделанным или невыполненным. Матвей Николаевич хотел бы еще жить долго, но не кое-как, а так, как он жил до сих пор. Хотя при этом он не стал бы утверждать, что он был доволен тем, чего достиг в жизни.

В учебнике кратчайшим расстоянием между двумя точками названа прямая линия. Если за две точки человеческой жизни принять рождение и смерть, то прямой линии не получится. Матвей Николаевич прожил сознательную и прямолинейную жизнь, но на жизненном пути встречались повороты. Родные и знакомые не без оснований упрекали его. Он всегда думал о других и об общем деле и мало заботился о себе. Не позаботился вовремя и о своем здоровье.

Он умер в начале недели, но был похоронен в субботу. Этого потребовали жители Мянтуваары, чтобы иметь возможность проводить его. Суббота превратилась в траурный день всего поселка. Проводить его приехали из Утуёки, из райцентра. Из Петрозаводска приехал сын покойного, аспирант.

На кладбище пахло смолой от разогретых весенним солнцем молодых сосен. Старому лесорубу принесли много венков с лентами. «Нашему дорогому начальнику», «Нашему незабвенному Матвею Николаевичу».

Кириленко начал говорить, то и дело вытирая глаза:

— Мы потеряли хорошего человека, лучшего начальника, товарища и друга... Такого человека, замену которому придется искать долго... На моей земле не растут деревья. Я приехал сюда, и он выучил меня на лесоруба... Он научил меня любить эту землю, Карелию, так, что я отсюда не уеду никогда. Мы в бригаде решили, что понедельник, который Матвей Николаевич называл тяжелым днем, мы посвятим его памяти... Это значит, что по понедельникам мы будем работать, а не время проводить.

Прощальную речь старому коммунисту от райкома партии сказал первый секретарь. Он приехал на похороны Матвея Николаевича не потому, что они были земляками. И не потому, что здесь жила его мать и брат с семьей. И не потому, что у него не было срочных дел и нерешенных проблем.

Старая седая жена Геттоева в последний раз, плача, гладила волосы мужа. Подруги поддерживали ее с двух сторон.

Когда стали опускать гроб в землю, Муарие и Палага запели старинное причитание. Это было неожиданно для всех, но никто их не остановил. Хотя плачи в программу не входили. Причет лился естественно и искренне, из глубины сердец.

Хекла была тоже заплаканная. Она смогла произнести лишь одну фразу:

— Вот так все меньше становится бывших жителей Лохиранты.

Импи, стоявшая рядом с ней, услышала тихие слова и сказала:

— Но конца жителям Лохиранты не будет. Их теперь больше, чем было раньше... А Матвей Николаевич... Пригласил есть клубнику... — Тут и она заплакала, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.

Все прошло бы тихо и торжественно, если бы не Яакко. Выходя с кладбища, он бросил, ни к кому не обращаясь, но так, что все слышали:

— Так хоронят начальников. А как-то нас, простых тружеников, когда пробьет наш час?

Поминки пришлось устроить в клубе, потому что только там поместились все желающие. После клуба поминки продолжались в семьях и в среде знакомых.

Но жизнь продолжалась... Новый начальник ломал голову, откуда перебросить хороший трелевочный трактор туда, где он сейчас наиболее нужен. Попробуй возьми у Кириленко! В его бригаде умеют взять от машины все, что она может дать.

Максима одолевали те же заботы, что осенью. Новую лесовозную дорогу надо было вести все дальше и дальше в глубь чащи. Новый начальник жестко требует бережного отношения к лесным богатствам наряду с выполнением лесозаготовительных работ. Пришла весна, а с ней начинаются лесопосадки в тех местах, где вырублены деревья. Это прибавит хлопот дорожному инженеру.

Филипп Харитонович послал в Петрозаводск, в редакцию журнала «Пуналиппу»[12], статью о районе, о событиях последнего времени, о достигнутом. Ничего особенного не произошло. Район живет, как всегда, трудясь и, в меру сил, двигаясь вперед. Недавно открыли первый каскад Утуёки. Наградили лучших рабочих. И дело не в том, кто когда был там начальником и кто возглавляет стройку сейчас. Что достигнуто, то сделано руками всего коллектива.

Люди рождаются и умирают. Справляют свадьбы и устраивают похороны. Работают. Ругаются, если дело не клеится, и радуются, когда дела идут хорошо.

Радио сообщило о начале посевных работ в южных областях страны. Здесь еще местами лежит снег и лед, но солнце старается вовсю, чтобы побыстрее ввести весну во все права и у нас.

Обычная весна в Карелии.

1971 — 1975