Однажды, когда я только приступил к своему исследованию, Шанталь предупредила меня:
– Будь осторожен, расспрашивая о бусинах.
Я неделями ходил на рынок и покупал там бусины, зарисовывая каждую цветными карандашами в маленьких блокнотах, которые всегда носил с собой. Потом я показывал рисунки всем, кто, как мне казалось, мог знать их названия и объяснить их назначения.
– Когда ты заводишь разговор о фанафоди [магических предметах], – добавила она, – все начинают думать, что ты собираешься кого-то околдовать.
– Но магические предметы могут служить и для благих целей, – возразил я: так говорили мне многие. В конце концов, Шанталь воспитывалась не только в деревне, но и в городе, была истовой католичкой и чуть не пошла в монахини. Кто угодно мог выступать против фанафоди, но только не она.
– Ну да, пожалуй, – согласилась она, – но очень немногие. Большинство их приносит вред.
– Даже бусины? – спросил я, до того уверенный, что бусины используются только для благих дел. Даже бусины, подтвердила она.
Меня охватили сомнения. Несколько дней спустя мы, Шанталь и я, беседовали со стариком из Антанибе, близлежащей деревни. Я сказал ему, что собираю бусины, продемонстрировал несколько штук и выразил легкую обеспокоенность: что подумают люди?
Не стоит беспокоиться, заверил он меня. Бусины не предназначены для причинения вреда, они применяются лишь для защиты (фиарована), против которой никто не может сказать ни слова. Этот старик, простой крестьянин, вел себя скромно и непритязательно, но Шанталь было всего двадцать пять лет, и во всех «малагасийских» вопросах ей оставалось лишь склониться перед естественным авторитетом старшего, к тому же сельского жителя.
– Правда? – смиренно спросила она. – Я и не думала…
Больше Шанталь не заговаривала об этом.
Я решил начать с этого случая, чтобы стало понятно: характер другого человека можно оценивать с разных позиций. Шанталь беспокоилась о том, что моя репутация может пострадать, так как мое имя будут связывать с бусинами. Христианство учит, что все такие средства – остатки языческих практик, фаномпоана сампи, что они есть воплощение темноты, невежества, зла. Но она знала и другое: хотя все ее односельчане считали себя христианами и знали христианское учение по проповедям или урокам в воскресной школе, в повседневной жизни они отнюдь не руководствовались им.
Результатом стала, можно сказать, двойная гегемония. Существует «высокая культура», церковная в своей основе: никто открыто не насмехается над ней, не противостоит ей, не оспаривает ее. В пьесах и романах сампи («идолы»), оди и «языческие» практики изображаются безоговорочно дурными. Колдуны – слуги дьявола, они молятся идолам, призывая демонов. По моему опыту, даже те простые люди, которые читают всё это для развлечения, считают, что такие произведения совершенно оторваны от реальной жизни. Возможно, народ видит в них отражение некоей высшей нравственной истины, но никто не думает, что настоящие колдуны – способные напасть на вас, если вы окажетесь на улице поздно вечером, – похожи на персонажей книг. Это относится и к образованным людям. Когда речь заходит о практических делах, или «малагасийских» видах знания, уступают даже они.
В практических делах все склонны смотреть на вещи с «малагасийской», как ее обычно называют, точки зрения. Описать ее несложно. Использование оди или других невидимых средств для причинения вреда – колдовство. Любое колдовство неприемлемо, даже когда оно совершается ненамеренно. Но здесь есть одна проблема. Как отмечает Ричард Андриамандзато (1957), малагасийцы, рассуждая о морали, в целом исходят из следующего соображения: поскольку человек никогда не знает всех последствий своего поступка, он должен всегда действовать, имея в виду, что это почти наверняка негативно отразится на других. Власть оди далеко превосходит всё, что доступно человеку, а потому тот, кто прибегает к ней, идет на риск нравственного свойства: такие действия не только угрожают другим (почти наверняка), но и угрожают им очень серьезно (почти наверняка). Единственный способ применять магические предметы, не вызывая подозрений, – использовать их для предотвращения еще более вредоносных действий других. Именно в этом смысле старшие говорят о защите. Защитная магия призвана предотвратить вред: закрыть пасть крокодила, заставить вражескую пулю дать осечку, ослабить силу черного колдовства, отвести град от посевов.
Таким образом, этика защиты созвучна этике негативной власти, власти старейшин, также основанной на убеждении в том, что самый правильный образ действий – не давать другим совершить действия, способные причинить вред кому-либо. Можно даже сказать, что это, по сути, одна этика. Политическая власть, как и магия, придает человеку дополнительную силу; поэтому старейшины и те, кто использует магию, должны принимать еще больше предосторожностей, чем обычно, чтобы не совершить действий, за которые их можно было бы винить.
Общение на тему личной нравственности часто сводится к разговорам о магии, предположениях о том, кому доступны те или иные виды незримой власти, и о том, что эти люди собираются делать со своей властью. Тем удивительнее то, что христианское учение так слабо укоренилось в стране. На одном из столичных книжных лотков я обнаружил брошюру на малагасийском, посвященную излечению от любовных хворей. Ее обложка была украшена обещанием раскрыть все тайны очень известной разновидности оди – фанаинга лавитра, «вызов издалека», которая часто использовалась для возвращения пропавших любовников. Я купил книжку, прочел дома несколько страниц и отложил ее: автор демонстрировал свои познания в египетской и вавилонской нумерологии, но ничего не говорил об ингредиентах оди. Прошло несколько дней, и одна из многочисленных сестер Шанталь робко попросила меня одолжить ее – робко, потому что любовные привороты считались нравственно небезупречными, хотя в ее случае это выглядело вполне оправданным: у нее был двухлетний сын, чей отец недавно сбежал в другой город. Назавтра она вернула мне книгу с видом крайнего отвращения. «Там велят молиться сатане!» – сказала она. На лицах тех, кто был в комнате – набожные католики, все до одного, – изобразились ужас и потрясение. Кое-кто заметил: «Это не по-малагасийски». Все сошлись на том, что это грязные россказни некоего горожанина относительно магии: раз речь зашла о сатане, значит, он не представляет себе, что это такое.
Вот чем объяснялась почтительность Шанталь, ее готовность признать, что старшие лучше нее разбираются в «малагасийских» видах знания.
Нет, я не хочу сказать, что «церковные» представления не оказывают никакого действия. Даже самые набожные люди не готовы признать все виды магии сатанинскими, но они ассоциируются с язычеством, с «поклонением идолам», и этого достаточно, чтобы они считались сомнительными в нравственном отношении. При этом традиционная магия вездесуща, и всякий, кто идет к целителю, так или иначе имеет дело с ней в каком-либо виде или качестве. Предполагается, что почти все, занимающие сколь-нибудь видное положение в общине, имеют доступ к какому-нибудь могущественному «малагасийскому» знанию. И в то же время чуть ли не каждый, если позволяют обстоятельства, подчеркнуто относится к ним с благочестивым презрением или самодовольным осуждением – именно по этой причине. В результате образуется моральный универсум, где слухи, рассказы и мнения по поводу артефактов становятся средством выразить свое отношение к проблемам общества, а также высказать свое суждение о характере человека.
Во время моего пребывания там всё, что я сказал об оди в XIX веке, оставалось в силе. Оди по-прежнему были наборами сильнодействующих веществ – преимущественно «кусков дерева» (тапа-казо), но иногда и других предметов, обычно хранившихся в мешочке, бычьем роге или бутылке. Древесину, корни, листья, другие вещества можно было принимать как магические снадобья: листья измельчались, древесину растирали в порошок, чтобы пить его или смазывать им тело, смешав с медом, ромом или водой; но большинство оди, как считалось, могли действовать невидимо, на расстоянии. Как и в былые времена, люди верили, что их сила проистекает из сознательных действий незримых духов [82], а вещества и предметы – простые проводники этой силы.
Вопрос заключался в том, как всё это обосновать. Некоторые говорили о магии, будто речь идет лишь о практическом умении (фахайзана по-малагасийски), о навыках, которые человек приобретает в процессе обучения – вроде иностранных знаний, которым обучают в школах и колледжах. Другие открыто осуждают это с позиций нравственности: старейшины часто говорили мне, что знакомы с астрологией или умеют лечить кое-какие недуги, но всячески подчеркивали, что это не является плодом обучения, а получено ими от Бога, предков или от Бога и предков сразу. Многие христиане настаивали на различии между артефактами, похожими на западные (фанафоди), и теми, которые явно отличаются от них. Так, например, даже набожный протестантский пастор не имел ничего против традиционных травяных отваров – но, скорее всего, он совершенно не одобрил бы использование бусин. Кроме того, поскольку о сампи всегда говорят как о «кусках дерева», горожане, исповедующие христианство, видят принципиальную разницу между применением в лекарственных целях дерева и корней (считая это глубоко безнравственным) и приготовлением отваров из листьев. По-моему, никто, особенно в сельской местности, не проводит таких различий систематически, но любой может сослаться на них, осуждая чьи-либо поступки.
Наконец, старейшины, получившие свои способности непосредственно от Бога или предков, всегда настаивали, что никогда не берут денег, если пользуются ими в чьих-нибудь интересах: по общему мнению, корыстные соображения могут ослабить их благодетельное действие. Сегодня они составляют незначительное меньшинство среди целителей и практикующих магов. Последние в большинстве своем – профессионалы и делятся на две основные категории: мпанандро, астрологи, сведущие в малагасийском лунном календаре, и занадрано, медиумы, которые общаются с духами древних королей. Вместе они именуются мпомаси; все лечат недуги, особенно вызванные колдовством, и дают пациентам магические средства для излечения или защиты. Все берут плату за свои услуги. Магия – чрезвычайно коммерциализированный бизнес. Впрочем, это касается всех аспектов жизни мерина: даже в маленьких деревнях, где практически все состоят в родстве друг с другом, на тропинке, ведущей к рисовым полям, можно найти ларек, где торгуют кофе. Все что-нибудь продают или покупают. Но если говорить о магии, все, кто занимается ею, чувствуют себя неловко, пусть даже чуть-чуть, и хотя все берут фиксированную сумму, почти все мои собеседники соглашались с тем, что так поступать нехорошо. Настоящий мпомаси берет с пациента столько, сколько тот соглашается дать.
Эти рассуждения особенно полезны, если нужно поставить под сомнение авторитет старейшин: ведь они, по идее, в принципе должны вести себя безупречно, быть примерами нравственности, и считается, что им неприлично «заигрывать» с магией. Бетафские андрианы охотно вели такие разговоры, имея в виду местных майнти, осуждая их за то, что они применяют бусины и куски дерева. Однажды, зайдя к Арману, я услышал, как его мать делает именно это – после того, как она рассказала историю об андриане, которого во сне посетила душа пропавшего путешественника из Сакалавы, умершего и похороненного на склоне близлежащего холма. Этот андриана выстроил в его честь святилище. Женщина пустилась в длительные и замысловатые обличения: «Разве в Библии не сказано: пусть не будет у тебя других Богов, кроме Меня?»
– Ты говоришь, что надо обращаться прямо к Богу, – возразила Нети, – и не делать ничего, чтобы сохранить себе жизнь или защитить себя? Колдовство – это неправильно. Но если оно не приносит вреда другим, в чем вопрос?
Разафиндравао была решительно против.
– Разве поклоняться мертвому телу лучше, чем поклоняться куску дерева?
Она держалась минуту-другую, потом захихикала, и все в комнате тоже разразились хохотом.
Во время полевых исследований, как и в обычной жизни, постоянно приходится слышать, как люди описывают друг друга, давая понять, например, что вам очень нужно знать о таком-то человеке, с которым вы незнакомы. На Мадагаскаре, как выяснилось, редко описывают внешность: физические особенности, одежду, манеру поведения. Если попросить описать человека, с которым ваш собеседник недолго общался на рынке, он начнет вспоминать то немногое, что знает о его происхождении, занятиях, навыках, официальной должности (священник, учитель). Вы почти никогда не услышите о том, как выглядит этот человек. Даже подростки говорят о девочках их возраста (и наоборот) в общих чертах: рост, цвет лица, общая привлекательность. После этого начинается перечисление способностей, склонностей, познаний, намерений, как они видятся говорящему. Действительно важные качества людей, как считается, скрыты от чужих глаз. Есть известная пословица: «Ни фанаби но олона» – «Человека определяет характер».
Существует целый набор терминов для описания характера другого человека. Вероятно, самый распространенный способ выразить одобрение кому-либо – назвать его цара («хороший») или цара фанахи («с хорошим характером»), что примерно соответствует нашим выражениям «добродушный человек» или «славный парень». Это означает, что человек мягок, добр, благожелательно настроен по отношению к другим и его нелегко разгневать. Противоположность этому – раци фанахи, «сердитый»: неприятный человек, хуже которого только масиака – «свирепый», «дикий», «жестокий».
Есть множество других способов выразить свое одобрение или неодобрение чьего-либо характера. Один из важнейших терминов – хендри («благоразумный» [83]). Противоположностью ему являются два самых распространенных слова, используемых для очернения: адала – «безумный, идиотский, бессмысленный» и мадитра – «непослушный, непокорный, ведущий себя плохо». «Благоразумный» – тот, кто соблюдает общественные условности, адала – тот, кто неспособен делать это, мадитра – тот, кому они безразличны. Я ни разу не слышал в непринужденной беседе слова хендри, но совершенно неуемных людей называют адала (которое также означает что-то вроде «глупый», «безголовый»). Слово мадитра, как я слышал, постоянно используется, когда рядом находятся дети, а в более широком смысле относится к любому, кто намеренно нарушает правила или моральные устои.
Итак, в малагасийском языке существует богатый набор терминов, активно используемых в отношении тех, кто не находится в здравом уме. Такое же большое количество слов имеется, пожалуй, только для описания надоедливых людей [84]. Будучи на Мадагаскаре, я изобрел удивительную теорию: это словесное изобилие проистекает, по крайней мере отчасти, из сильнейшего неприятия любых публичных разногласий. Люди вынуждены каждый день стоически терпеть тех, кто действует им на нервы, – а потом идут домой и жалуются на них. В любом случае неприятие разногласий – вполне реальная вещь. Если какой-нибудь продавец пытался меня обмануть и я начинал жаловаться, мои спутники почти сразу же начинали оттеснять меня со словами аза митабатаба – «не устраивай сцен» (буквально «не поднимай шума») – ничего не делай, просто не возвращайся в этот магазин. В конце концов, я настолько приспособился к малагасийским правилам поведения, что, вернувшись в Америку, был совершенно обескуражен, если двое вдруг начинали спорить на людях. Точно так же слово сетрасетра («жестокий», «развязный», «слишком напористый») означает решительное осуждение. Люди, ведущие себя так, почти никогда не встречают уважения или одобрения. Нет ничего, даже отдаленно напоминающего мачизм, принцип, заключающийся в том, что честь или уважение приобретаются только посредством потенциального физического насилия. Подобное поведение чаще всего считается постыдным.
Самое расхожее одобрительное слово – цотра (буквально – «простой»). В нем нет негативных ассоциаций, присутствующих во многих европейских языках. При мне его всегда произносили как похвалу. Цотра – противоположность феци («хитрый», «коварный», «склонный к обману») и миавона («высокомерный», «мнящий о себе слишком много»). Простой – значит открытый, прямой, бесхитростный.
В отличие от большинства приводимых здесь негативных терминов, феци не всегда используется для осуждения. Оно может выражать восхищение – если человек провернул удачную сделку или привел в исполнение изощренный замысел. Здесь кроется очевидная двусмысленность. Люди могут бесконечно морализировать, твердя о том, как важны честность, прозрачность и фахамаринана – «правда», и есть множество пословиц, осуждающих ложь [85]; но в обычной жизни все, похоже, исходят из того, что человеческие отношения непременно подразумевают наличие обмана, что глупо принимать слова других за чистую монету, что всегда обнаружатся фальшь, скрытые мотивы, хитроумные уловки. Местные жители, смеясь, обвиняют друг друга во лжи, и если они не соглашаются с чем-либо или слышат историю, которую рассказали бы иначе, то радостно восклицают: «Лаинга изани!» – «Это ложь!» Когда ложью считается даже легкое приукрашивание, сама ложь перестает быть морально запретной, и в целом люди полагают, что она становится злом, только если человек изрекает ее злонамеренно.
Можно пойти и дальше. Правило «избегать разногласий» по умолчанию предполагает, что в определенных обстоятельствах такт и дипломатия – иными словами, благонамеренная ложь – становятся достоинством. Элинор Окс (1974) подчеркивает это в своих рассуждениях о формальной риторике: ораторы вызывают особое восхищение, если умеют излагать свои мысли косвенным образом, избегая прямых выражений, способных вызвать у кого-нибудь неприятие.
Цотра же – чисто похвальное слово, причем весьма распространенное. Человек, который даже не задумывается о таких хитроумных уловках, считался достойным восхищения больше других – и, возможно, в той мере, в какой его действия очевидно непрактичны. Ответ Нети на шутливую тираду свекрови о язычнике-андриане – прекрасный пример того, как должен вести себя «простой» человек: она достаточно проницательна, чтобы распознать шутку, но сама не любит играть в такие игры, а потому отвечает всем так, будто они говорят совершенно серьезно.
Всякого, кто подчеркивает свое превосходство над другими, можно назвать миавона («высокомерный», «заносчивый»). В принципе, так именуют не тех, кто богаче, талантливее или влиятельнее других, а тех, кто выставляет это напоказ или намеренно ставит себя выше других. На практике же различия нередко стираются. Выражение олона цотра, «простые люди», употребляется, как я заметил, в смысле «обычные люди», не принадлежащие к элите; всех представителей последней считают в той или иной степени миавона.
В сельских общинах слово миавона применяется в особенности к тем, кто кичится своим богатством: ходит в городской одежде, обувает туфли, носит зонтики, вообще, имеет при себе вещи, которых его соседи не могут себе позволить. Миадана и ее родственники утверждали, что в Бетафо это представляло настоящую проблему: невольно задев соседей раз, другой, третий, она старались после этого не носить слишком белую и чистую одежду. Но нельзя сказать, что люди говорили об этом открыто, как о некоем идеале: «Мы – единое сообщество и должны выглядеть одинаково». Скорее, это проявлялось в том, как все говорили об общинном духе: все имеют одних предков и одну родовую землю, являются общиной. Вероятно, можно сказать, что идеи любви и щедрости, отождествления себя с другими и понимания их нужд ведут в этом же направлении, – хотя, как я уже говорил, обычно они не заводят так далеко. На практике же вы не осмеливаетесь носить чистую одежду – признак заносчивости – просто из боязни, что вам позавидуют. Если кто-то увидит, что вы богаче или счастливее его, и затаит злобу, он может использовать против вас колдовство, и вы заболеете. Настолько, насколько это вообще обсуждается открыто, стремление к равенству считается не позитивным идеалом, а страшным моральным злом.
Я не раз слышал, как люди говорят о зависти. Из всех скрытых побуждений и чувств, стоящих за повседневным общением, зависть считается самым опасным и разрушительным. Если спросить, зачем один человек околдовывает другого, вам почти незамедлительно ответят: по причине фиалонана – из зависти. Под завистью понимают алчность, желание заполучить предмет или преимущество, потому что оно есть у соседа, причем алчность разрушительную, направленную на то, чтобы лишить соседа того, чем он обладает, или причинить ему другой вред из злобы. Фиалонана находится в неразрывной связи с анкасомпараной – «озлобленностью», «недовольством»; последнее слово означает также «колдовство». Манао анкасомпарана (буквально «совершить действие из злобы») значит навредить другому при помощи магии. Всё это считается чистым злом.
Во введении я упоминал об одной особенности малагасийской солидарности: все малагасийцы единодушны, по крайней мере, в своем неприятии верховной власти, творящей произвольное насилие. И опять же, этот идеал почти не находит позитивного выражения, разве что в риторических оборотах вроде «Малагаси ци ваки воло» – «Малагасийцы: одна шапка волос» – единая масса, состоящая из однородных элементов, без всяких делений. Прекрасный образ полного равенства! Делая обобщающие выводы для иностранцев вроде меня, некоторые утверждают, что малагасийский национальный характер определяется взаимной любовью и любовью к земле, что подразумевает даже пониженную конкурентоспособность (по сравнению с нами, вазаха); но еще чаще он определяется через типичные недостатки, и главный из них – зависть. Как мне говорили много раз, если кто-нибудь хочет выдвинуться, его постараются задвинуть. В этом – причина злонамеренного колдовства, которое само по себе является чисто малагасийским явлением: так же, как тонголо означает «лук», а тонголо гаси – «малагасийский лук» (чеснок), оди – это чары или лекарства, а оди гаси, «малагасийские оди», – такие, которые используются для причинения вреда.
Такие отзывы о малагасийском характере я больше всего слышал от целителей, которые, разумеется, были сведущи в области вредоносного колдовства магии. Когда человек заболевает, астролог или медиум определяет, кто желает навредить ему и каким способом. Целители всегда уверяют, что их духи не разрешают им вершить месть или как-либо еще вредить тем, кто прибегает к магии, но так как личности последних раскрываются, каждая община вечно разъедается подозрениями в скрытой зависти и злобе. Вот печально известный факт: чаще всего виновными объявляли близких родственников или хороших знакомых, хотя эти подозрения неизменно были расплывчатыми и неопределенными – все знают, что лекари часто оказываются неправы.
Многие обитатели Бетафо утверждают, что деревня известна своими завистниками и колдунами. Я же думаю, что это есть неотъемлемая черта общества: сознание того, что оно полно скрытой взаимной агрессии – неизбежная оборотная сторона идеала равенства, прозрачности и солидарности, провозглашаемого старейшинами. А поскольку, как предполагается, любое общение между людьми в какой-то мере подразумевает скрытые побуждения, зависть порождает внутри общин малозаметное соперничество и конфликты, бесконечные манипуляции и разнообразные стратегии. Еще хуже то, что зависть порождает постоянные любовные связи.
Здесь следует заметить, что на Мадагаскаре интимные отношения между людьми, физически способными к этому, считаются совершенно нормальными – частью повседневной жизни. Супружеская верность, со стороны как женщины, так и мужчины, рассматривается как трогательный знак привязанности, но ее не ждут ни от кого. Некоторые указывают на положительную сторону сексуальных отношений, в том смысле, что они сближают людей. И – по крайней мере в Бетафо – мне говорили о прямой связи между сексом и завистью. Если вы завидуете кому-либо, то, разумеется, пробуете соблазнить жену или мужа этого человека. Часто в условиях взаимного соперничества двое мужчин вступают в связь с женами друг друга; это же верно для женщин и их мужей.
Впервые я узнал обо всём этом из разговора с мадам Мариэль, школьной учительницей Бетафо, и ее мужем. Обмен мнениями начался с того, что я не понял выражения, которое она использовала, – маро вади, что буквально означает «много супругов». Я не знал, что вади может использоваться и в более общем смысле, для обозначения сексуального партнера, и подумал, что она намекает на частые повторные браки.
Мариэль. И все они – маро вади! И мужчины, и женщины – есть и такие, у которых их четыре, даже пять.
Дэвид. То есть они часто разлучаются, часто умирают или как?
Мариэль. Нет, я хочу сказать, что они все завидуют друг другу, поэтому уводят жен и мужей. Вы заметили, что там, ниже Бетафо, в воде появилось много всяких тварей? Это потому, что каждый околдовывает другого (из-за увода супругов). Они все уводят друг у друга супругов, поэтому они делают амулеты, делают амулеты, и в конце концов, когда все эти амулеты скапливаются там, они начинают, ну, превращаться в тварей. Это обнаружили здешние дети: «Множество тварей, обвившихся друг вокруг друга, выходят из истока ручья восточнее города». Перед Рождеством они рассказывали мне об этом в школе: они боятся спускаться туда, потому что твари свисают с трубы, из которой выходит вода. Когда они пробираются туда в пять часов вечера, там безумное множество тварей, которые свернулись, прижались друг к другу.
Ее муж [смеется]. И они убегают!
Дэвид. Значит, это как змеи?
Ее муж. Как змеи, только свернутые. Словно их много, и все они скручены вместе.
Логика такова: все люди завидуют друг другу и поэтому стараются обольстить чужого мужа или чужую жену. Они прибегают к магии, чтобы привязать к себе другого, или околдовать его в отместку за отказ в сексе, или запугать и заставить подчиниться. Самое простое – принести оди или другое средство в чей-нибудь дом и положить туда, откуда берут питьевую воду. Поэтому бетафцы постоянно рыщут у близлежащих ручьев, закладывая туда амулеты. Этих вредоносных амулетов становится так много, что вместе они порождают чудовищ: вечером дети приходят за водой с пластмассовыми ведрами, пугаются и убегают прочь.
Позже я пересказал то, что говорила Мариэль, Ниво, дочери Миаданы, которая в то время была девочкой-подростком. Та ничего не слышала о чудовищах (последние несколько недель она провела в Аривонимамо, где училась в лицее), но решительно подтвердила наличие связи между завистью и любовными приключениями:
Ниво. Уводить жен и мужей – это всеобщее правило здесь. В Бетафо. В Беланитре это делают лишь некоторые, но там, где мы живем, это делают все. И конечно, это приводит к ссорам, все ссорятся, потому что люди слышат об этом и злятся.
Дэвид. Арман говорит мне, что это одна из причин, по которым он не живет в Бетафо: если его жена не захочет пойти с другим, ее могут околдовать.
Ниво. Обычно это происходит так: все уводят у всех. То есть жена одного мужчины – любовница другого мужчины, каждый берет жену другого. Почти всегда это так. Как в нашем случае, Норбер хотел забрать маму…
Дэвид. Я слышал, что когда такое происходит, люди боятся есть в домах соседей.
Ниво. Мы не едим ни в чьих домах, вообще никогда. Если это окрестности Бетафо, мы не будем есть там вообще. «Этот парень уводит жен…» Я видела такое в Бетафо, то одного, то другого охватывает слабость. Вот что делается: «Вот этот применяет любовную магию, вон тот применяет любовную магию, вот этот применяет черную любовную магию, этот занимается этим, тот занимается тем…»
Дэвид. Черную любовную магию?
Ниво. Это когда вы боретесь с оди фитиа. Может случиться так, что, скажем, ты занимаешься оди фитиа, и у тебя есть соперник. Ты получаешь девушку. Но есть те, кто способен заставить человека ненавидеть другого [дословно: «не любить его по-черному»]. Один заставляет ее любить вас. Другой заставляет ее ненавидеть вашего соперника. Магия – очень действенная вещь, здесь это действительно всеобщее правило.
Просто поразительный образ: зависть, которая скапливается в ручьях и превращается в змеевидных существ! Никто так и не подтвердил этого, но все питали те же опасения, что Ниво. Поскольку за каждым действием стоят скрытые намерения, все становятся подозрительными и пускаются в невероятно сложные предположения: вера в то, что некоторые люди пытаются напрямую вмешиваться в волю и желания других, порождают бесконечные расчеты. Например, если известно, что такой-то хорошо знает любовную магию, того, кто изменил супругу, нельзя считать полностью ответственным за это, даже если он сделал первый шаг.
Есть множество исследований на тему соотношения эгалитаризма и зависти, созданных антропологами, а также политиками и философами (например, Shoeck 1968; Foster 1972; Ben-Ze’ev 1992, 1993 и др.). В них нередко отмечается, что человек гораздо чаще завидует равным или почти равным, чем людям, которые намного богаче или влиятельнее его. Зависть требует сопоставимого положения или, по крайней мере, способности представлять, каково приходится другому [86]. В этом смысле зависть становится своего рода деструктивной эмпатией: нужно уметь представить себя на месте другого человека, наслаждающимся его положением, чтобы испытывать гнев и враждебность от осознания того, что на самом деле он не наслаждается им.
Что это подразумевает? Во-первых, то, что зависть неизбежно присутствует в любом сообществе, устроенном на началах равенства. Во-вторых, то, что она есть следствие порочного перенаправления таких чувств, как симпатия и отождествление себя с другим, – которые, по утверждению людей вроде Жана-Мари, лежат в основании общины. Любовь возникает благодаря отождествлению себя с другим, переживанию его горестей и бед как своих собственных [87], вниманию к его нуждам и так далее; зависть есть это же отождествление, только извращенное, обернувшееся ненавистью и злобной жаждой разрушения. Конечно, если двое завистников «уводят» жен или мужей друг у друга, это на самом деле связано с упомянутой выше проблемой, касающейся любви, пользования и имущества: неспособность любить своих родственников и соседей, выражающаяся в нежелании давать в пользование имущество, приводит к мести, которая принимает вид навязывания любви и пользования на другом уровне – на том, где это имеет более сильное эмоциональное воздействие.
О зависти написано много; авторы этих трудов, в частности, стараются показать, что стремление к равенству само по себе вырастает из зависти. Проблема заключается в том, что они рассматривают зависть как мотив, возникающий сам по себе, внутри человека, и полностью пренебрегают тем, кто является объектом зависти. Так, Фостер утверждает, что зависть свойственна всем аспектам общественной жизни. В качестве главного примера он приводит зависть голодного бедняка и его родных к соседям, которые хорошо питаются (1972: 169). Вероятно, «зависть» – не самое удачное обозначение для чувства, возникающего в данном случае у бедняка [88], но дело еще и в том, что мотив богатых соседей не представляет никакой проблемы: очевидно, что каждый стремится обеспечить свою семью обильным питанием. Точно так же многие работы, посвященные зависти, начинаются с примеров того, как кто-нибудь завидует красоте, таланту или удаче другого. Между тем «Другой» не прилагает никаких усилий для того, чтобы обладать ими, и даже, может быть, не захотел бы их, будь на то его воля. Это не лучшая отправная точка для того, чтобы, как делается часто, далее исследовать зависть к богатству и благополучию. Бетафцы поступают, по-видимому, разумнее, считая, что это явление проистекает из демонстрации богатства и сексуального соперничества. Почему мужчина хочет, чтобы его видели в яркой одежде или идущим под руку с красивой женщиной? Он хочет, чтобы ему завидовали, и это трудно отрицать. Иными словами, во многих случаях люди начинают сколачивать состояния, желая пробудить зависть в других, заставить их представлять себе, как хорошо было бы оказаться на его месте – и жить с осознанием того, что этого не случится. Итак, зависть не просто вырастает из стремления к равенству, как полагают некоторые; она порождает желание накапливать богатство и устанавливать иерархию, в результате чего сообщества, устроенные на началах равенства, распадаются.
А потому в местах вроде Бетафо люди постоянно представляют себя на месте других, но этот процесс изменчив, симпатия к другому может приобрести знак «минус» и обернуться разрушительной завистью. Как минимум, в этом смысле зависть является оборотной стороной общинной солидарности, а колдовство – перерождением добрых чувств общинников друг к другу.