Теперь читателю проще понять, почему в Бетафо царит такое напряжение, почему андрианы, которые в большинстве своем являются обедневшими фермерами, и майнти, живущие относительно неплохо, испытывают друг к другу сильнейшее недоверие. В этой главе я наконец отвечу на вопрос, поставленный во введении: что именно случилось в 1987 году, когда ордалия, призванная укрепить солидарность между членами общины, обернулась убедительным доказательством того, что этой солидарности нет и не будет, и привела к окончательному расколу между андрианами и майнти.

Начальным звеном в цепи событий, которые явились непосредственной причиной катастрофы 1987 года, логично считать второй брак Рацизафи с женщиной-андрианой из Беланитры, заключенный за двадцать лет до того. Именно этот брак, больше, чем что-либо еще, сделал притязания Рацизафи на определенный статус настоящей проблемой, такой, которую местные андрианы не могли игнорировать – поскольку выяснилось, что часть андриан поддерживает эти притязания. В конечном счете бетафская община (целиком состоявшая из андриан) раскололась на несколько группировок, что еще больше усилило решимость большинства андриан, не вовлеченных в конфликт напрямую, противостоять Рацизафи – как и желание самого Рацизафи одержать над ними верх. Положение осложнялось тем, что состояние Рацизафи и его слава за пределами Бетафо постоянно росли. Трения, порожденные всем этим, в 1987 году приняли (частично) открытый характер.

Предыстория

Бетафские андрианы, вероятно, говорили об упадке своей общины еще до пожара 1931 года. Большие семьи исчезали уже тогда, людей оставалось всё меньше, а те, что оставались, жили всё хуже. Но в то время еще нельзя было утверждать, что состояние их бывших рабов возрастает. Из двухсот пятидесяти жителей восточного фоконтани «черные» в 1921 году составляли лишь пятую часть, и в большинстве своем они были безземельными рабочими [362].

Тридцать лет спустя, в 1959 году, накануне обретения Мадагаскаром независимости, ситуация почти не изменилась. Правда, численность андриан резко сократилась – примерно до ста пятнадцати человек, но майнти стало лишь ненамного больше – семьдесят один человек, и большинство из них по-прежнему жили в крайней нищете [363]. В 1960-х годах положение начало коренным образом меняться.

После провозглашения независимости в 1960 году сельское общество Мадагаскара сильно изменилось. Новая власть сохранила почти все колониальные институты: администрацию, систему сбора налогов, жандармерию. Интересы бетафской общины перед государственными органами, как и прежде, представлял андриана относительно скромного происхождения по имени Разафиндразака. Он официально именовался нотаблем – должность, примерно соответствующая нынешнему президенту фоконтани. Разафиндразака был одним из трех братьев, которые в наибольшей степени определяли влияние андриан в Андрианони. Среди известных бетафских андриан были также Раоэлизака, который недавно вернулся на тампон-танану, и чудаковатый старик Ракотонариво Огюст, который всё еще жил в своем большом особняке в Ацимонкади, – последние остатки великих семей. Ракотонариво и нотабль были добрыми друзьями и совместно профинансировали крупнейший проект того времени – восстановление гробницы Андрианамболоны на тампон-танане (1967).

Как уже говорилось, после пожара 1931 года в центре Бетафо почти никто не жил, и даже гробница пришла в запустение [364]. Старики до сих пор с удовольствием рассказывают о том, что деревня была полна телег с быками и работников, насколько хватало глаз – в ней всё время возили огромные камни и укладывали бетон; о толпе людей, собравшихся на фамадихану со всего Мадагаскара, о великой речи Ракотонариво, произнесенной при посвящении новой гробницы (с надписями, где указаны точные даты), о музыке, пиршестве и танцах, которые начались после церемонии [365]. Это была славная минута – но после ее окончания порядки, давшие возможность устроить всё это, начали быстро разрушаться. Три брата крепко поссорились, а затем, в течение пяти-шести лет, скончались, один за одним; к этому времени они настолько отдалились друг от друга, что их похоронили в трех разных могилах. Дети разъехались кто куда. В течение десяти лет майнти стали почти единственными обитателями Андрианони [366]. Особняк Ракотонариво Огюста рухнул через несколько лет после посвящения гробницы, и последним приютом андрианы стал старый дом его жены в Беланитре, где он скончался в 1974 году. Ко времени начала политических потрясений 1972–1975 годов, которые разрушили репрессивный механизм и привели к «уходу» государства, почти все местные представители этого порядка уже вымерли.

Это дает некоторое представление о том, в каких условиях Рацизафи сколотил свое состояние. Когда в 1961 году Рацизафи обрел окончательную независимость, он уже не менее десяти лет был самым известным астрологом Бетафо. Он получал неплохие деньги и умело вкладывал их. Рацизафи одним из первых воспользовался финансовыми трудностями Ракотонариво Огюста в 1960-х годах и в итоге стал самым крупным владельцем его бывших угодий. Более того, считалось, что он всегда готов одолжить деньги андриане, оказавшемуся в сложном положении: эти ссуды во многих случаях были сделками по продаже земли или, во всяком случае, вели к таким сделкам. Слава обладателя огромной потаенной власти – особенно в ту эпоху, когда государство слабело, – должно быть, заметно укрепляла его позиции во время любого спора.

В 1967 году, том самом, когда состоялась великая фамадихана, шестидесятиоднолетний Рацизафи взял в жены Разанадзохари, андриану из Беланитры [367]. Ей исполнилось уже сорок пять, но она отличалась несомненной плодовитостью, имея шесть детей от бывшего мужа, причем последний родился за год-два до того. В браке с Рацизафи она быстро родила двух сыновей: Пано в 1968-м и Ноэли на Рождество 1970-го. У него наконец-то появились дети, наследники; кроме того, он обзавелся влиятельными союзниками в Беланитре, имевшими веские причины поддерживать его притязания на то, чтобы считаться в каком-то смысле андрианой. Вероятно, без поддержки хотя бы некоторых потомков Андрианамболоны он не почувствовал бы себя вправе построить великолепную новую гробницу в Амбохитриманинане, с ее бросающейся в глаза трано манарой (1978).

Беланитра

Теперь выясним, как этот брак мог состояться, для чего потребуется узнать кое-что о Беланитре. На протяжении большей части XX столетия Беланитра была крупнейшим поселением в восточном фоконтани Бетафо, и все ее жители были андрианами. Кроме того, в нее было трудно проникнуть посторонним. Так, после первой беседы с Радзаоной, президентом фоконтани, мне так и не удалось поговорить с ним снова, несмотря на периодические попытки. У него всегда находились другие дела. Мне сказали, что он ведет себя как типичный обитатель Беланитры: замкнутый, подозрительный, не любящий общаться с чужаками. Местные андрианы заключали браки только друг с другом. Но – по крайней мере, в то время, о котором идет речь, – они были также известны своей крайней нищетой.

Почти все земли в узкой долине между домами Рацизафи в Морафено и деревней Беланитра принадлежат членам двух семей из Беланитры: южная половина – потомкам Ракотовазахи (мужа Разанадзохари до ее замужества с Рацизафи), северная – потомкам супругов Ракото и Ракетака, которые скончались в 1920-х годах [368]. Поля большей частью крошечные, почва посредственная, трудная для обработки. В любом случае они не дают столько риса, чтобы прокормить нынешних владельцев. Если кто-нибудь из них – по крайней мере, когда я был в Бетафо, – спускался в долину, то чаще для того, чтобы найти работу в Морафено, а не для того, чтобы обрабатывать свои поля. Зимой их денежные поступления во многом зависели от выполнения различных работ для Рацизафи: они пилили дрова, красили что-нибудь, возводили заборы, пасли овец. С чисто экономической точки зрения это, пожалуй, неудивительно: они принадлежали к беднейшей части населения Бетафо, а Рацизафи был богачом. Он не мог собственноручно обрабатывать все свои земли, зато имел средства, чтобы платить работникам, отчаянно нуждавшимся в деньгах. В то же время «белые» люди стараются не продавать свой труд на постоянной основе, особенно тем, кого не ощущают «своими». Для андрианы, как бы беден он ни был, становиться постоянным наемным работником у потомка своих бывших рабов есть высшее унижение. Но эти андрианы не считают Рацизафи потомком рабов или, во всяком случае, настаивают на том, что он – в каком-то смысле андриана.

Вступив в брак с Разанадзохари после смерти Ракотовазахи, ее первого мужа, Рацизафи во многом удалось перетянуть на свою сторону обе эти семьи. Шестеро детей Ракотовазахи (ум. 1966), разумеется, были и детьми Разанадзохари, и все они считали Рацизафи кем-то вроде отца [369]. Одни чаще других работали на него в Морафено, но Рацизафи оказывал им помощь самыми разнообразными способами: снабжал съестными припасами, советами, небольшими денежными суммами, выручал их в случае финансовых неприятностей, помогал давать образование их детям. Взамен он не ожидал почти ничего, кроме преданности. Впрочем, иметь верных сторонников среди андриан было в его интересах. Видимо, он испытывал также глубокое личное удовлетворение, поскольку в раннем детстве состоял именно в таких отношениях с Аноси, своим покровителем-андрианой [370]. Выгоды для Разанадзохари тоже были очевидными: она оказалась едва ли не единственной женщиной в Беланитре, чьи взрослые сыновья жили с ней.

На рисунке 11.1 представлена, в очень упрощенном виде, родословная этих двух семей. Ракото умер в 1920 году; два его сына скончались незадолго до моего приезда, но когда я спрашивал, кто в Беланитре был настоящим Рай амандРени, все в первую очередь называли эти имена [371]. Под конец жизни оба, как говорят, стали завсегдатаями дома Рацизафи – его клиентами и даже политическими союзниками [372].

Таким образом, люди, представленные на рисунке 11.1, в большинстве своем с самого начала были готовы поддержать Рацизафи. Остальные семьи, обитавшие в Беланитре, очевидно, проявляли гораздо бо́льшую осторожность.

Описывая социальные группы, люди обычно сразу переходят к их могилам. Следуя этой логике, в Беланитре насчитывалось три крупнейших рода (рис. 15). Все союзники Рацизафи (№ 1–5) в конечном счете происходят от Ракотоцинцины, чья большая каменная гробница, возведенная в 1878 году, расположена сразу за пределами обнесенного стеной участка Анцахасоа [373]. Никто не знал в точности, как эта гробница вписывается в общую иерархию дема, но большинство местных жителей описывало потомков Ракотоцинцины как «простых людей», не имевших особого отношения к великим правящим родам тампон-тананы. Вторая группа (№ 6–8) ведет начало от гробницы в Амбохимасине, у заброшенного хребта, который находится на северной окраине дема. Не совсем ясно, как они вписываются в общую иерархию, но (как и семья Ирины в Антанети, чьи гробницы также стояли на этом хребте), они считали, что обладают несколько более высоким статусом.

Третья группа (№ 9–11) – «люди из Анцахасоа» – так или иначе состоит из потомков Андриамахаро. Читатель уже знает о том, кто такой Андриамахаро: богатейший и влиятельнейший житель Бетафо в 1840-х годах, основатель местной церкви. Анцахасоа оказалась заброшенной около 1900 года, и большинство потомков Андриамахаро устремились на оказавшиеся доступными для поселения земли к западу от Бетафо. Но все три семейства, оставшиеся на территории Бетафо и регулярно пользовавшиеся старинными гробницами, расположенными внутри стен Анцахасоа, жили в Беланитре. Самыми известными среди них были Радзаона, президент фоконтани (№ 9) и Солофо, обедневший кузнец, прославившийся как охотник на ведьм (№ 10). Радзаона считался местным «собственником» старой земляной гробницы Андриамахаро, Солофо – «собственником» большой каменной гробницы своего сына Андриамихагариво, стоящей к югу от первой [374].

Эти связи имели огромное значение для самосознания Радзаоны и Солофо, людей весьма скромного достатка. Анцахасоа – опустевшее поселение, руины его домов зарастают травой и эвкалиптами. Собственники этих зданий почти не показываются там, разве что иногда срубают деревья для приготовления древесного угля – но ничего не выращивают. Однако при этом каждые несколько лет люди, живущие в других частях Мадагаскара, собираются в Анцахасоа, открывают гробницы, чтят память далеких предков, прикасаясь к их останкам. Радзаона и Солофо – хранители этой памяти. Какой бы двусмысленной она ни выглядела, с каким бы ужасающим насилием ни была связана, она всё же гарантирует им статус и центральное место в истории, которая всё еще много значит для обитателей Антананариву и Махасоло, зачастую намного более богатых и влиятельных, чем они.

Помнят ли люди из Анцахасоа, что их предки некогда владели предками Рацизафи? Мне очень хотелось бы знать это, но даже если так вряд ли они станут рассказывать что-нибудь посторонним. Конечно, все знают, что Андриамахаро бросил Райнитамайну в свинарник, что его рис был проклят на семь лет, что потомки Андриамахаро впоследствии сами были прокляты [375]. Неудивительно, что потомки Андриамахаро с самого начала не хотели мириться с браком Рацизафи и его новообретенными колоссальными претензиями. Вскоре им удалось перетянуть на свою сторону жителей Амбохимасины, которые на первых порах колебались [376].

Конфликт, таким образом, во многом был обусловлен разногласиями по поводу истории. Однако поначалу он оставался более или менее скрытым.

Так, когда я разговаривал с детьми Разанадзохари от ее первого мужа, они послушно соглашались с тем, что Райнитамайна принадлежал к числу знати. В чем причина – спросил я однажды Расату – его ссоры с Андрианамбонинолоной? Расата помедлил, затем улыбнулся: «Он не хотел, чтобы его сделали рабом». Он сказал это, бросив взгляд на потомка Райнитамайны, который сидел рядом с ним на улице, и улыбнулся, как ученик, вспомнивший правильный ответ во время неожиданно объявленной контрольной. Но всё же, как мне показалось, он в какой-то мере говорил искренне. В это же время другие – например, потомки Андриамахаро, – держали собственный совет. В присутствии других они не отзывались о нем плохо и вообще не хотели много говорить. Открытых споров не было, но беседы, которые велись между соседями, всё чаще прерывались неловким молчанием. Многие клиенты Рацизафи стали обращаться к другим астрологам; многие перестали водить к нему детей, когда те заболевали. Андрианы из Аноси, деревни в пять или шесть домов к югу от Беланитры, всегда сторонились Рацизафи и пользовались услугами Дада Левы [377]. Многие обитатели Беланитры стали следовать их примеру. Дада Лева – который либо не страшился могущества Рацизафи, либо делал вид, что не страшится его, для поддержания своего профессионального имиджа, – был готов открыто заявить, что притязания Рацизафи безосновательны, что его предок был всего лишь вороватым рабом.

По территории Бетафо поползли слухи. Мало кто осмеливался подвергать сомнению повествования Рацизафи о далеком прошлом, однако началась борьба за то, чей нарратив о тех событиях возобладает (и значит – за то, кто будет определять их нравственный смысл). Похоже, настойчивее всего эту роль стремились взять на себя родственники Ирины из Антанети, располагавшие собственным противоградным амулетом и стоявшие ближе всего к тому, чтобы считаться открытыми врагами Рацизафи. Они не стали спорить, когда я изложил им рассказ Рацизафи о ссоре его предка с андрианой, но настаивали на том, что его брак с Разанадзохари был заключен благодаря колдовству. Ракотовазаха, муж Разанадзохари, заболел, когда супруги пошли к Рацизафи, тот дал ему яд, а его жене – любовное зелье. Разве это могло произойти без помощи магии?

Эта версия событий имеет слабое место: непонятно, как всё это сошло с рук Ингахибе. Женщина, впервые поведавшая мне об этом, буквально через десять минут сама стала уверять, что любой человек, мужчина или женщина, соблазняющий андриану посредством любовной магии, впоследствии умирает из-за этого, обычно – ужасной смертью, и почти никогда не оставляет потомков, которые помнили бы о нем. А Рацизафи дожил до глубокой старости, и у него были два совершенно здоровых сына. Истории о нарушениях правил, если брать их как жанр, всегда были также историями о заслуженной каре. Пока с виновником не случалось неожиданной беды – или, по крайней мере, пока не сказано о том, что она случилась, – проступок выглядит лишь потенциальной возможностью: есть обвинение, которое ждет доказательств. В малагасийском языке есть немало слов для тех, кто выдвигает ложные обвинения; это считается, как, впрочем, и везде, чрезвычайно неблаговидным поступком. Что бы люди ни думали о Рацизафи, большинство из них не станет предполагать – в присутствии кого угодно, – что знакомый им человек способен на такое чудовищное деяние, если не имеют доказательств [378].

Конечно, Рацизафи, будучи целителем, и сам прекрасно мог рассказывать о тайных провинностях и дурных намерениях других людей тем, кто приходил к нему. Как мне говорили, после женитьбы он смог привлечь на свою сторону многих обитателей Беланитры путем манипуляций, связанных со снабжением водой: он разжигал взаимные подозрения между жителями деревни, так что его сторонники в конце концов отказались брать питьевую воду из старого источника и стали ходить к другому, в начале долины между Беланитрой и Морафено, сея всё новые подозрения, поощряя людей ходить ко всё более далеким источникам…

Другие целители, и в первую очередь Дада Лева, поступали так же со своими противниками. Все эти истории носят несколько предположительный характер – отчасти потому, что люди часто идут со своей проблемой к нескольким лекарям подряд, и те объясняют ее происхождение совершенно по-разному. Почти все эти обсуждения происходят негласно, я ничего не знаю о них. Но об одном я всё же проведал, почти случайно. Как-то раз я болтал в Аривонимамо с одним занадрано; услышав, что я веду исследования в Бетафо, он заметил, что однажды лечил мальчика из Беланитры, ставшего жертвой амбалавелоны – кто-то напустил на него злобного духа, вызывавшего опасную лихорадку. К этому занадрано пришли шесть или семь человек вместе с мальчиком. Медиум воззвал к своим духам и вскоре установил, что это сделал Рацизафи. Как только прозвучало имя виновного, все начали спрашивать целителя, нельзя ли наслать на него такую же болезнь или даже что-нибудь похуже, дабы отомстить. «Конечно, я сказал им, что не могу. Духи не позволяют применять их силу во вред кому-нибудь. Но мне предлагали любые деньги».

Хотите разбогатеть?

В 1970-е годы, когда в Амбохитриманинане строились и обновлялись гробницы, демографическая ситуация менялась в пользу майнти. Чем дальше, тем реже андрианам удавалось удерживать своих детей от ухода с родовых земель; майнти, напротив, успешно делали это. К концу 1980-х годов в восточном фоконтани Бетафо андриан было лишь ненамного больше, чем майнти.

Это во многом было обусловлено экономическим кризисом, разразившимся в середине 1970-х годов, и постоянным снижением уровня жизни. Импортные товары и промышленные изделия стали гораздо дороже; людям требовались всё новые источники денег, чтобы и дальше покупать базовые вещи – свечи, растительное масло, новую одежду, тетради для детей. «Черные», хорошо знакомые с миром наемного труда, оказались в гораздо более выгодном положении, чтобы адаптироваться к новым обстоятельствам. Большинство из них, кроме того, были лучше знакомы с практикой торговли. В Бетафо, к примеру, многие земледельцы-андрианы стали кузнецами. То было традиционное занятие андриан: в каждой деревне хотя бы один-два человека знали это ремесло, а ножи, лопаты, прочие инструменты хорошо шли на рынке. Результаты почти везде оказались катастрофическими. Торговцы снабжали их металлом, потом забирали готовые изделия; процесс производства был таким долгим, что андрианы забросили свои поля и были вынуждены покупать больше еды на рынке. Среди бетафских «черных» тоже было несколько кузнецов, но гораздо больше оказалось тех, кто стал торговать скобяным товаром, и это давало куда более устойчивый заработок.

Вероятно, именно в 1970–1980-е годы, когда «белых» становилось всё меньше, а «черные» делались всё богаче, большинство андриан сделались приверженцами теории о том, что их постигла божественная кара за совершенные в прошлом проступки. Как всегда, появилось множество различных объяснений. С одной стороны, беда – доказательство недолжного поведения. С другой – большой успех всегда свидетельствует о применении магии и других безнравственных практик. Богатство Рацизафи и рост его славы за пределами Бетафо были очевидным примером. Чем более известным он становился, тем больше в нем видели человека, тайно манипулирующего деньгами и влиянием, а значит, почти по определению – нечестивого и порочного.

Ко времени нашего знакомства о Рацизафи-целителе знали даже в столице. Его сын Пано с гордостью сообщил мне, что врачи в городских больницах советуют обращаться к отцу, если заключают, что пациент страдает от специфически малагасийского заболевания и «западное» лечение ему не поможет. У него дома можно было встретить людей в военной форме и женщин, одетых по-французски стильно, в кожаных куртках, с серебряными портсигарами – тех, кого обычно не увидишь в сельской глубинке. Они привозили с собой, по традиции, ром, но кроме того – значительные суммы денег. На дороге, ведущей на север от Аривонимамо, машины раньше были редкостью – и каждая становилась предметом всеобщих домыслов и сплетен, – теперь же их видели там всё время. Но самым знаменитым посетителем – он быстро стал одним из самых частых гостей Рацизафи – был житель Аривонимамо по имени Манамбе.

Манамбе знали все. Самый богатый человек в Аривонимамо, он в середине 1980-х годов сделался также постоянным клиентом Ингахибе. В первый раз он приехал в Морафено, когда заболел один из его сыновей, и вскоре стал верным последователем Рацизафи, который не предпринимал ничего важного без совета с ним и покупал у него разнообразные снадобья. Приобретая очередную легковушку или очередной фургон, он немедленно отправлялся на нем в Морафено и ставил машину во дворе большого белого дома Рацизафи. Там старик с сыновьями опрыскивали ее водой, смешанной с кусочками заговоренного дерева, чтобы с ней ничего не случилось. Манамбе владел одним из «отпрысков» противоградного амулета Рацизафи – «Сухого камня»; каждый год, в новолуние месяца Алакаоси, он участвовал в обрядах-манасина, проводимых в Амбохитриманинане, и вносил свою долю денег для покупки жертвенных овец.

Живя в Аривонимамо, я часто видел Манамбе. Угловатый мужчина лет пятидесяти, неизменно носивший простое малабари, он отличался резкими, небрежными манерами человека, привыкшего моментально выносить суждения о чем угодно [379]. Он держался по-деревенски просто, без внешних атрибутов богатства. Но такие люди, как он, и не нуждаются во всём этом. О его состоянии ходили легенды. Каждый знал, что он – обладатель бесчисленных стад скота, пасущихся на лугах дальше к западу, что у него множество автомобилей, несчетное число домов. И почти все сходились во мнении относительно того, как он заполучил это богатство: украл. А как еще? Точнее, был некто, кравший всё это для него. Почти каждый житель Аривонимамо объяснил бы вам, что это каланоро.

Каланоро – существа, напоминающие людей. Обычно их описывают как миниатюрных женщин с ниспадающими длинными волосами. Одни относят их к вазимбам, другие считают, что каланоро – живые существа, становящиеся вазимбами после смерти, третьи говорят, что это разновидность лоло [380]. Как и вазимбы, они вступают в разнообразные отношения с людьми, но, по всеобщему убеждению, требовательны, и с ними трудно ладить; главное же – они налагают всевозможные пищевые ограничения [381].

Историю Манамбе я впервые узнал от астролога Ракото, племянника Рацизафи, жившего в Морафено.

Ракото. Ну, каланоро похожи на… они похожи на то, что вы назвали бы вазимбой. Это разновидность вазимб. Вазимбы существуют, они живые люди, как и мы, только их нельзя увидеть. И они не едят вареное. Сырая рыба, сырой цыпленок – вот что едят каланоро.

Они не показывают себя в открытую; когда выходят наружу, то даже если они в полдень появляются на рынке, их окружает тьма.

Парсон. Неужели?

Ракото. Каланоро – это вроде второго Бога. Они похожи на других существ, которых создал Бог, только Бог наделил их особым даром; он дал им силу [фахайзана], подобную собственной. Они по-настоящему близки к Богу. Потому что они могут войти в дом ночью, и не будет никаких следов взлома: ни открытой двери, ни пробитой стены. Так они входят и так же уходят.

Возьмем для примера Манамбе, стал объяснять он. Вначале Манамбе был бедняком, зарабатывал на жизнь тем, что правил телегой с волами, перевозя грузы между Аривонимамо и Амбоананой. И вот однажды он приглянулся духам. Они плотно окружили его, заговорили с ним в дороге и предложили сделку: если он воздерживается от пищи, которую они ненавидят – не ест курицу, не ест вареную рыбу, не ест свинину, – в течение десяти лет и держит это соглашение в тайне от всех, даже от жены, они дадут ему за это время три бушеля [382] денег. Стоит ему нарушить договор, как они убьют его.

Манамбе выполнил соглашение, и они осыпали его деньгами: дали коробку, в которой деньги никогда не кончались.

…Они доставляли деньги, доставляли коров, доставляли деньги, доставляли коров: Манамбе не знал, что думать. Ему приходилось заниматься только покупкой машин и покупкой скота, откармливаемого на пастбище, – сейчас у него более четырех тысяч коров на пастбище и шестьдесят семь автомобилей.

А когда прошло около десяти лет… «Время, отведенное тебе на земле, – сказали они, – вышло. Сейчас ты умрешь и присоединишься к нам».

Тогда Манамбе опомнился и построил свою гробницу. Он лишний раз проверил свои деньги: те еще не кончились. Поэтому он не только построил эту гробницу, но и сделал вот что: обратился к мпомаси (как вы знаете, ему служит множество мпомаси). «Меня сейчас уведут эти каланоро, сказал он, а потому… сделайте так, чтобы я больше не был с ними. Ведь если я буду с ними, сказал он, они поведут меня умирать. А у меня очень много всякого имущества».

После этого, объяснил Ракото, астрологи и другие мпомаси, использовав все свои знания и умения, разработали план. Они наложили всевозможную магическую защиту на него самого и всё его имущество, а затем велели ему нарушить все табу разом. Существо пришло в ярость, но в конечном счете ничего не смогло сделать.

Итак, каланоро подобны вазимбам: невидимые, трудноопределимые [383]. В историях о них сквозными являются темы желания и отказа: в обмен на неслыханное богатство каланоро требует отказа от простейших радостей жизни, вроде мяса, обычно доставляемых богатством. Все отмечали, например, что Манамбе редко показывается за пределами своего дома и никогда не спит в другом месте: он никогда не уезжал по делам так, чтобы оставаться на ночь. Каланоро всегда заставляет человека спать рядом с собой. Ракото даже предполагал, что этот каланоро – женщина, которую кое-кто видел в доме Манамбе: худая, с длинными ниспадающими волосами. Она не разрешала ему спать в другом месте [384].

Версия Ракото, как обычно, была чрезвычайно неосновательной и эгоистичной. Он, похоже, был заинтересован в том, чтобы сделать из всего этого рекламу для своего бизнеса – никто больше не утверждал, что Манамбе освободился от каланоро. Такой небрежный выход за пределы сколь-нибудь реалистического повествования, похоже, был его характерной чертой как рассказчика: как и в случае с Райнитамайной, он утверждал, что человек способен справиться с любым препятствием при достаточно хорошем знании магии. К тому же, как все знали, самым видным мпомаси из тех, к чьим услугами прибегал Манамбе, был родной дядя Ракото – Рацизафи.

Однажды августовским днем я был на тампон-танане, и тут появился Сели, сосед Миаданы, выглядевший так, будто только что выпил бутылку, а то и две малагасийского рома. Он только что расплатился с последним долгом перед известным ростовщиком и отмечал это дело. Он подошел к нам, чтобы поделиться хорошей новостью; последовала почти часовая беседа, долгая, путаная, которая (что неудивительно) вертелась вокруг денег. Миадана давно говорила мне, что Сели знает всё о магии и родственных ей вещах, что он сам когда-то был целителем, но с ним, обычно замкнутым и нервным, трудно разговаривать. Миадана быстро воспользовалась случаем. Под конец мы перешли к Манамбе. Правда ли, что у него есть каланоро? Сели ответил: да, несомненно. Он ворует вещи для него.

Сели. Знаете дом Манамбе? На верхнем этаже живет каланоро. И даже если это деньги в банке, неважно, сколько там миллионов, или деньги у пакистанских торговцев или китайцев, он просто говорит: «Заплатите, пожалуйста!», сколько бы миллионов ни было.

Миадана. Но это не происходит днем?

Сели. Только ночью.

Миадана. И он не ест рис?

Сели. Только крабов и сырую рыбу.

Миадана. И его не видят жена и дети?

Сели. Нет, нет, нет, нет! Это фади!

Миадана. И потом, если человек только что умер, владелец каланоро не может быть там, где есть труп. Разве это не так?

Сели. Каланоро не пойдет туда, где есть труп. Но его владелец может.

Миадана. Но почему нет?

Сели [так, словно разговаривает с идиотом]. Это же призрак!

Миадана. И правда.

Как известно, духи избегают всего, что напоминает о разложении. (Манамбе недавно построил себе гробницу, и Ракото считал это доказательством того, что он освободился от власти каланоро.)

Речь Сели была невнятной, временами он, казалось, нетвердо держался на ногах – но, похоже, действительно знал всё на свете. Миадана и Клод с радостью воспользовались возможностью вспомнить все слухи, которые ходили о каланоро.

– Меня всегда интересовало, как он появляется у человека, – сказала Миадана. – Он приходит сам по себе или надо вызывать его?

– Я знаю о том, который был у Манамбе.

Манамбе шел по безлюдной местности в провинции Тафикеца, направляясь на запад, увидел каланоро, схватил его и засунул под пиджак.

Сели. Просто подошел к нему и обернул его. Потом отнес на верхний этаж своего дома.

Затем: «Чего ты желаешь? Хочешь быть богатым?»

«Да, богатым».

«Даже если деньги лежат в банке, мы можем их получить. Ты женат?» – «Да, я женат».

«Если ты женат, у тебя точно возникнут сложности из-за трудных табу».

И он стал перечислять: свинина, курятина, рыба, лук любого сорта…

– Насчет свинины это правда, – согласилась Миадана. – Однажды он вошел в отели, когда я обедала там, у них была свинина, но он не притронулся к ней, а вместо этого заказал бобы. Я удивилась: такой богатый человек…

Клод слегка изменил тему разговора:

– Но, знаете, он и Рацизафи – оба как то.

– Да, слышал, – сказал я. – Но почему?

Тут замешана магия, сказал Клод. Манамбе ходит туда, должно быть, за каким-то магическим средством. Сели перебил его: вообще-то, сказал он, Рацизафи не демонстрирует в Бетафо своих настоящих способностей. Он просто занимается астрологией и лечением, и, конечно, он очень хорош в этом, но лучше всего он умеет творить магию ради денег. И занимается этим только за пределами своей родовой территории.

Сели. Однажды ко мне подошел сам Рацизафи и сказал: «Хочешь разбогатеть, молодой человек? Смотри». Он взял купюру в тысячу ариари, чтобы покупать товары в китайских лавках – это было на большом столичном рынке. Тысяча ариари, сказал он, я куплю ткани, сказал он, и всякие другие товары. Я возьму эту купюру в тысячу ариари и отдам ее торговцам. Тогда я получу все товары, которые нужны мне, сказал он, и не только, я буду получать всё больше и больше сдачи от каждого из них…»

«Дай мне тысячу ариари на покупку вещей, сказал он, и я принесу тебе сдачу в одиннадцать тысяч».

На лице Миаданы тут же отразилось понимание.

– Да, всё так, – быстро принялась она объяснять мне, – я видела это своими глазами.

И стала рассказывать о случае, который произошел за много лет до того: выйдя из дома, чтобы купить продукты на завтрак, она встретила мужчину. У нее с собой было немного денег, сто ариари – достаточно, чтобы купить несколько рисовых лепешек и чашку кофе. Мужчина сказал: «Дай мне деньги, и я куплю тебе еды, сколько хочешь». Взяв купюру, он подошел к кофейному лотку и протянул женщине сто ариари; та дала ему чашку кофе и сдачу – пятьсот ариари. Он отнес купюру в следующий киоск, где купил две буханки французского хлеба. Продавец взял деньги, дал ему две буханки и протянул тысячу. Далее он купил стакан молока, несколько кусков вяленой говядины и всё, что нужно для роскошного завтрака; к этому времени у него накопилось несколько тысяч мелочью. Он отдал Миадане еду и деньги. «Я научу тебя, как это делается, – сказал он, – если ты переспишь со мной». Та отказалась [385].

У Сели, как мы увидим, были свои основания опасаться финансового волшебства Рацизафи. Но то, как одна тема сменила другую, само по себе выглядит красноречивым: ведь Рацизафи обладал ровно такой же властью, как каланоро. И даже употреблял те же слова: «Хочешь разбогатеть?» Более того, он составлял себе состояние примерно так же, как каланоро: оба брали деньги у богатых торговцев иностранного происхождения, китайцев и пакистанцев, и те ничего не замечали.

В каком-то смысле сходство было сильнее, чем представлялось даже Сели. Манамбе действительно соблюдал очень своеобразные ограничения. Почти все мои знакомые из Аривонимамо были свидетелями какого-нибудь необычного случая – Манамбе торопился домой без видимой причины, отказывался есть с хозяевами, поскольку там подавали что-то не то, не желал присутствовать на похоронах – или, по крайней мере, слышали о бесчисленном множестве происшествий такого рода. Поэтому многие были готовы поверить, что он держит духа у себя в доме. Но если каланоро не было, такое поведение обычно связывалось с магией. Последняя всегда подразумевала соблюдение определенных фади. А Рацизафи оказывал Манамбе магические услуги. Перефразируя Ракото, он защищал его деньги и скот, магическими средствами предохранял автомобили от аварий, а урожай – от града. И, как мы видели, Рацизафи очень любил налагать строгие табу.

Я и Шанталь однажды имели с Рацизафи беседу о его друге. Он сам заговорил о нем, когда речь зашла о богатейших семействах Аривонимамо. «Там много богатых людей, но никто не сравнится с Манамбе. И он ничуть не зазнался!»

Любопытно, что из всех, кого я встречал, один лишь Рацизафи прямо отрицал, что у Манамбе есть каланоро. («Ложь!» – говорил он). Правда, он также устроил представление (на мой взгляд), сразу же начав давать совершенно уникальное объяснение феномену каланоро. В целом, сказал он, это высоконравственные существа. По большей части, знаете ли, с восточного побережья. Но они определенно не позволяют своим спутникам из числа людей воровать – нет, совсем наоборот. Они дают мудрые советы, побуждают тех, кем руководят, быть честными и порядочными. Если их подопечные часто добиваются процветания, это потому, что вскоре они приобретают славу честных и порядочных людей, все знают, что с ними можно вести дела.

– Но как же он стал таким богатым?

По лицу Рацизафи пробежала легкая тень раздражения, он вернулся назад и начал терпеливо объяснять принципы торговли. Смотрите, сказал он, у вас появляется немного денег. Вы вкладываете их. Покупаете задешево. Продаете задорого. Десять коров превращаются в двадцать, двадцать – в пятьдесят. Вы понимаете, что заключите хорошую сделку, если покупаете машину, продаете половину коров, сдаете машину местному кооперативу таксистов. Манамбе начинал как простой мясник, продавал мясо на сельском рынке в Амбоанане. Но очень удачно. Он копил деньги, вкладывал их…

Всё это, безусловно, было так. Но, как мне кажется, свою роль сыграло и поведение Манамбе, который в конце концов убедил чуть ли не каждого, что в его доме живет каланоро. Это было особенно важно, поскольку он вел свой бизнес в той части страны, где полиция и суды всё меньше были заинтересованы в том, чтобы принуждать людей исполнять договоры и даже защищать частную собственность. Породить у всех твердую веру в то, что ты действуешь с помощью невидимого существа, обладающего почти невообразимой силой, очень полезно: можно заставлять других выполнять свои обязательства. В некотором смысле это было манипулирование впечатлениями, описанное в главе 7, только более масштабное.

Рацизафи, таким образом, был не совсем неправ, говоря, что каланоро дают своим подопечным советы общего характера, подсказывая, какой стиль поведения поможет им завоевать репутацию, которая ведет к успеху. Правда, в этом случае человек не стремится казаться высоконравственным, а пользуется той возможностью, что его могут не считать таковым; роль каланоро, конечно же, играл сам Рацизафи [386].

Тяжелая ордалия

Итак, Рацизафи участвовал в проекте, связанном с легитимацией. Одним из признаков того, что это работает, что бетафские майнти дали согласие, стало избрание Огюстена президентом фоконтани (1975) всего в тридцатилетнем возрасте. Впервые эту должность занял олона майнти – несмотря на то, что андрианы всё еще составляли явное большинство.

Избранию Огюстена немало поспособствовали общенациональные политические обстоятельства. Предыдущий президент, Равелосон из Беланитры, был членом AKFM, просоветской партии, которая была бастионом протестантской элиты Мерины. AKFM принадлежала к числу немногих оппозиционных партий, действовавших при профранцузском режиме Цирананы (1960–1972), хотя правительство терпело их с большой неохотой. Когда режим был свергнут в результате городского восстания (1972) и уступил место военному правительству, где ведущую роль играли мерина, кандидаты от AKFM заняли местные должности во всей сельской Имерине. В 1975 году Дидье Рацирака, офицер родом с восточного побережья, захватил власть и основал собственную партию AREMA (Avant-garde pour la Révolution malgache – Авангард мальгашской революции) на фоне частых разговоров о социальной революции. Именно тогда Огюстен выдвинул свою кандидатуру, как сторонник нового президента. Энергичный молодой человек, потомок тех, кто жил в Бетафо и принадлежал к числу обездоленных, он казался идеальным кандидатом для новой эпохи. Будучи сыном одного из самых богатых жителей Бетафо [387], он, кроме того, имел средства, чтобы полностью посвятить себя этому занятию.

Однако – к большому разочарованию учащихся вроде Армана, который в то время посещал школу, и, несомненно, самого Огюстена – революционных преобразований не последовало. Впрочем, избиратели в своем большинстве и не ожидали их. На выборах – по крайней мере, местных – селяне обычно голосуют за того, кого выдвигает правящая партия, надеясь получить новые учебники или деньги для местной школы, помощь в ремонте дорог, может быть, даже кредиты на развитие сельского хозяйства [388]. Режим Рацираки мало что дал им. Государственные средства, направляемые в сельскую местность, становились всё более скудными, это касалось даже партийных ставленников. В 1979 году Огюстена переизбрали на очередной четырехлетний срок – в основном благодаря его несомненным способностям и готовности терпеливо выполнять самую нудную бумажную работу. Помимо этого, он пользовался единодушной поддержкой майнти. И наконец, свою роль, вероятно, сыграла его молодость: голосующие знали, что, если он заставит их делать то, чего они не хотят, им будет нетрудно игнорировать его распоряжения [389].

Когда стало ясно, что революционная шумиха не выльется в реальные меры, Огюстен принялся заново позиционировать себя как политика, делая это быстро и эффективно. Он установил хорошие отношения с бетафскими богачами, жившими в других местах – Рахоби, Элизабет, Эстер, – постепенно став неофициальным смотрителем принадлежавших им гробниц. На местном уровне он старался восполнить такой свой недостаток, как молодость, максимально отождествляя собственный авторитет с авторитетом Рацизафи.

Конечно, авторитет самого Рацизафи тогда – в какой-то мере – еще находился в процессе создания. Именно в первые годы пребывания Огюстена в должности Ингахибе построил свою импозантную гробницу в Амбохитриманинане и почти каждый год стал проводить там дорогостоящие фамадиханы. Сам Огюстен возвел там прекрасную гробницу всего за год или два до этого. Именно он больше всех настаивал на том, что Райнитамайна был общим предком для всех бетафцев. Он старался выдвигать и более обширные притязания: например, подчеркивал, как много значит магия Рацизафи для создания морального сообщества тех – «белых» и «черных», – кто полагался на нее, ища защиты. Когда Пано сказал мне, что магия его отца сделала их нравственными гарантами общины, позволяя карать злодеев путем оставления их без риса, он подчеркнул, что в этом деле его семья всегда сотрудничала с Огюстеном, президентом фоконтани [390].

В начале 1980-х годов вопрос о том, что представляет собой Бетафо как моральное сообщество, становился всё более животрепещущим – не только из-за трений между «черными» и «белыми», но и по причине развала государственной власти. Во всей Имерине люди беднели, поскольку в большинстве мест государство потеряло всякий интерес к защите частной собственности. И во всей Имерине результат был одинаковым: всё более частые кражи урожая, грабежи, угон скота, в более отдаленных районах – даже организованный бандитизм.

В разных местах проблема стояла с разной остротой. Многие общины, как мы видели, гордились тем, что они почти не сталкиваются с воровством: страшная власть предков или «камни проклятия» отпугивают злоумышленников. Повсюду возрождались «малагасийские» виды правосудия и местной организации; одним из самых характерных проявлений этого стало распространение коллективных ордалий. Жители Аривонимамо говорят, что в 1981 и 1982 годах там состоялись крупные мероприятия с участием тысяч человек: одно – у подножия горы Амбохипаномпо к востоку от города, другое – к югу от него, в Махаремане, рядом с бывшим национальным аэропортом.

В Бетафо первую такую ордалию провели в 1982 году – главным образом по инициативе президента фоконтани. Бетафо уже много лет страдал от воровства. Скрытые трения, а также громадная разница в экономическом положении бедных андриан и местных майнти создали условия, в которых мелкое воровство стало постоянным явлением; люди говорили, что Бетафо приобретает репутацию воровской общины, и начали заметно стыдиться этого. Коллективная ордалия стала в некотором роде идеальным решением, которое не только снимало проблему, но и укрепляло представление о единстве бетафцев, даже порождало новый язык, позволяющий дать определение Бетафо как общине.

Как помнит читатель, в главе 3 говорилось о двух разновидностях негативной власти. Одна основывалась на чувстве общего происхождения: предки оставались гарантами нравственной солидарности потомков, в основном потому, что грозили им жестоким возмездием. Вторая – на принципе согласия между членами группы, которые могут не иметь общих предков, но живут в одном месте. На практике эти разновидности часто смешивались, поскольку самый распространенный способ достичь согласия – породить силу, способную творить насилие наподобие того, как это делают предки. Так, два человека, которых ничто не связывает, могут совершить обряд фатидры, вступив в кровное братство: это тоже род соглашения, но те, кто заключает его, взывают к силе самого соглашения («Владыка Фатидра»), которая должна наслать на них страшные бедствия, если они не смогут выполнить взятые на себя обязательства.

Но при проведении ордалий, насколько я знаю, с призывом покарать отступников всегда обращались не к духу соглашения, а к предкам. Порой, когда все собирались у знаменитой могилы, или в общинах, где все были одного происхождения, люди взывали к конкретному предку: в 1981 году потомки Андрианетиволы, проводя ордалию у подножия горы Амбохипаномпо, обращались к «Богу, Андрианетиволе и предкам». Но чаще всего это были просто «предки» как родовая общность.

Обряды могли носить как более, так и менее исключительный характер. Если человек брал землю с могилы предков и смешивал ее с «золотой водой», он взывал к силе конкретного предка. Существовал более распространенный способ проведения ордалии, когда каждый съедал кусок телячьей печени. Он был явно изобретен в подражание обряду кровного братства и в этом смысле подчеркивал, до какой степени подобные ордалии сближают людей разного происхождения. Именно так проходила бетафская ордалия 1982 года.

Ее провели в марте, за несколько дней до начала сбора урожая. Непосредственным поводом стала кража риса. Кто-то (скорее всего, несколько человек) ночью пробрался в долину к западу от деревни, проник на поле, принадлежавшее Большому Фреди, младшему брату Армана, и собрал большую часть риса. Полной уверенности в том, что преступники – жители Бетафо, не было, но это преступление стало последним в ряду тех, на которые люди жаловались уже несколько месяцев. Было решено, что пришло время для обряда очищения общины. За этим, по всей видимости, стояли в первую очередь Огюстен и Рацизафи, но наверняка сказать сложно: существовало сильное убеждение в том, что такие действия проистекают из спонтанной фирайсан-кины, «единства цели», присущего общине. Сказать, что инициаторами были несколько человек, означало признать, что во всём этом есть нечто неправильное, между тем никто из моих собеседников не одобрял саму идею. Так или иначе, другие известные бетафцы, например Сели и Ингахирайни, горячо поддержали предложение. По распоряжению Огюстена, все жители фоконтани старше десяти лет – включая тех, кто владел землей в Бетафо, но в то время жил в Аривонимамо, – собрались перед камнем, стоявшим к западу от церкви Бетафо. Над камнем накрыли стол, на который выложили зажаренную бычью печень. Огюстен изрек проклятия, призвав предков истребить виновных, мясо разрезали на маленькие кусочки, все по очереди подходили и съедали по одному.

Вот слова, произнесенные Огюстеном по этому случаю, которые запомнила Миадана, – или, во всяком случае, ее слегка натянутая пародия на них:

Миадана. Вы, о предки, перед нами, потому что среди нас, бетафских отпрысков, много воров, много грабителей здесь, среди нас. Наш рис пропал, наше (что бы это ни было) пропало, но все говорят, что украли не они. Поэтому мы пришли сюда, к священному камню [вато масина]; так вот: здесь мы все вместе, чтобы произносить проклятия, вместе, чтобы есть это мясо. Ибо мы одной крови, одного рода, хотя происхождение наше различно, мы живем теперь все вместе. Итак, вот что: тот, кто украл, да будет разрезан на части, как это мясо. Если кто-то отвернулся от того, на что согласился, и стал творить зло, пусть от того, что он съест, у него заболит живот… пусть они умрут, и тела их пропадут.

Эта формулировка подчеркивает создание сообщества, обыгрывая риторику согласия и общего происхождения, приводя даже к противоречию. «Одна кровь» здесь, кстати говоря – не то же самое, что «один род»: это открытый намек на логику кровного братства, на то, что мясо, которое будет съедено, содержит смешанную кровь обоих участников.

Пожалуй, здесь стоит сделать отступление и рассказать о важности ордалий, особенно в свете того, что говорится в главе 7 насчет отсутствия (относительного) в сельской местности Имерины политической сферы в прямом смысле слова. Больше всего не хватает площадок для состязаний: замкнутых пространств, где совершаются действия, которые – известно всем – подвергнутся репрезентации или станут предметом рассказа. Обычно считается, что политика подразумевает состязание или какие-либо другие эффектные действия, призванные породить повествования, но, кроме того, приводящие к исходам или решениям с более широким общественным содержанием, которые меняют жизнь людей.

Если и существовал какой-либо официально признанный институт (или, во всяком случае, такой, который не отождествлялся с государством), который играл подобную роль, то это были судебные институты, начиная от собраний фокон’олона и заканчивая ордалиями. Можно считать их логическим продолжением принципа негативной власти: тому, кто обладает властью, негоже предлагать какое-либо действие, но он вполне может предпринять действия в ответ на шаги других. Более того, все эти события были связаны с созданием нарративов.

Я уже говорил о том, что обвинения в неправомерных действиях трудно рассматривать всерьез, если не случается какой-либо катастрофы, служащей доказательством. В этом смысле ордалия, как представляется, играет структурирующую роль; если повествования о правонарушениях обычно принимают вид историй о проступках и возмездии, цель коллективной ордалии состоит в том, чтобы создать нарративное поле, выделив конкретный проступок, а затем объявить, что любое последующее несчастье следует воспринимать как возмездие за него. При этом можно провести отчетливое различие между испытаниями и ордалиями. Испытание (для наших целей будем считать собрание-фокон’олона формой испытания) призвано установить окончательный нарратив, определить, виновен человек или нет, чтобы при необходимости можно было совершить возмездие [391]. Ордалия тоже служит для установления канонического нарратива, но здесь не история определяет исход – происходит как раз обратное. Человек начинает с того, что получает определенный результат, например, накормив подозреваемых тангеной и тремя кусками куриной кожи, а затем смотрит, извергнут ли они всё это из себя, или дает яд собаке. Характер исхода определяет нарратив: если подозреваемый умирает, то, очевидно, рис украл именно он.

В случае ордалии, проводимой с помощью яда, исход, конечно же, становится известен сразу; как всё начиналось, еще только предстоит определить – обряд обозначает момент завершения, когда повествование заканчивается. В коллективной фицицихине оба окончания выходили за пределы пространства общественного события; ритуал служил для структурирования нарратива в том смысле, что, как понимали все, очередное несчастье считалось доказательством вины, но не было общепринятого средства определить, какое именно несчастье следует истолковать таким образом. К примеру, если бы первым, кто умер после ордалии 1982 года, была почтенная старушка, здоровье которой ухудшилось уже давно, мало кто решил бы, что она украла рис Большого Фреди; если бы это был мужчина помоложе, умерший от пневмонии, большинство считало бы виновником его; если бы это был молодой человек, сбитый машиной, ни у кого не осталось бы сомнений. Вообще-то, в этом случае никто не захотел указать мне на виновного, хотя во многом это объясняется тем, что о мертвых нельзя говорить плохо. Несколько человек заверили меня, что вскоре после этого один мужчина заболел и умер, к тому же в довольно молодом возрасте. Кое-кто намекал, что это был андриана из Беланитры, но я не знаю наверняка.

Конечно, ордалия не положила конец ни внутриобщинным трениям, ни повсеместному воровству. На выборах фоконтани, прошедших в 1983 году, трения даже вышли на поверхность. Эти выборы – первые из нескольких – породили нешуточные споры относительно их честности и до сих пор вызывают у людей чувство неловкости. На них четко обозначились две группы избирателей, получивших условные названия «северная» и «южная». В «северную» входили прежде всего жители Андрианони, объединившиеся с жителями Морафено, и союзники Рацизафи в Беланитре. Их кандидатом был Огюстен. В «южную» – андрианы из Беланитры, Аноси и близлежащих деревень, выдвинувшие Андре. Андре, кузнец средних лет, был племянником старого нотабля, одного из последних андриан; он жил в деревушке, стоявшей за полями обитателей Андрианони, к северо-востоку от последнего, которую основал сам. Именно он победил на выборах.

Однако официальные институты всё больше становились пустым звуком; доказательством было то, что Огюстен попросту проигнорировал итоги выборов. Став формально вице-президентом, он делал почти всё то же самое, что раньше: смотрел, не нарушает ли кто-нибудь фади, наложенные Рацизафи, помогал улаживать мелкие споры, следил за снабжением школы всем необходимым и за посещаемостью. Всё это упрощалось благодаря тому обстоятельству, что Андре не слишком стремился исполнять свои служебные обязанности. Когда он не занимался сельскохозяйственным трудом, то почти всё время проводил в кузнице за своим домом, изготовляя лопаты. Чуть ли не каждый житель Бетафо мог рассказать о том, как он тащился через поля к дому Андре, чтобы добыть какой-нибудь бланк или получить подпись на документе – ведение официального делопроизводства было единственной работой, которую от него ожидали всерьез, – а потом ждать (как казалось) часами, пока он бьет молотком по слитку, держа его щипцами. Даже если просителю удавалось привлечь внимание Андре, в половине случаев тот лгал и утверждал, что не имеет нужных документов, просто чтобы избавиться от назойливого гостя.

О беспомощности Андре говорит, в частности, тот факт, что никто не упоминает о нем в связи с событиями, повлекшими за собой вторую бетафскую ордалию в 1987 году. Как и первая, она состоялась в начале февраля, также по случаю кражи риса. Январь и февраль – «тощие» месяцы; лишь у самых состоятельных крестьян в это время еще остается рис от предыдущего урожая, и поэтому цены на него взлетают до небес. В Бетафо такие остатки были лишь у нескольких человек из числа майнти: Рацизафи (в Морафено), Раберы, отца Огюстена (в Андрианони) и Ингахирайни, отца Норбера. Однажды утром выяснилось, что яма, где Ингахирайни хранил рис, вскрыта и ее содержимое исчезло. Ингахирайни был очень зол и расстроен. Будучи местным старейшиной, он уже много лет жаловался на бесконечное воровство, на то, что Бетафо приобрел вследствие этого дурную славу. Но данное преступление было беспрецедентным: чтобы погрузить весь этот рис, потребовались бы телега с быками и несколько человек. Днем на сходку собрались все жители Андрианони, Аварокади, Сели с тампон-тананы [392], семья Райнибе (и, предположительно, Андре). Разговоры вращались вокруг того, как восстановить ход преступления, отследить перемещения каждого, кто тем утром был в городе, установить, у кого есть приемлемое алиби, а у кого его нет. Самые серьезные подозрения пали на Рапьеру, старшего сына Норбера от первого брака, внука Ингахирайни [393]. Рапьере было двадцать лет, но отец отказался от него, и ему пришлось изворачиваться, чтобы добывать себе средства к существованию. Именно Рапьера, по сути, первым вступил на тот путь, по которому впоследствии пошел Арман: арендовав грузовик, он начал скупать бананы на восточном побережье, а потом продавал их придорожным торговцам к западу от столицы. По этой причине он появлялся в Бетафо лишь изредка; когда Рапьера не был занят работой, он проводил время главным образом с родственниками матери в Амабатомицангане, в нескольких километрах к востоку от Бетафо. Но за несколько дней до совершения преступления Рапьера проехал через него.

Хотя никто не говорил об этом, было ощущение, что у Рапьеры есть очевидный личный мотив. За год до того Ингахирайни хотел передать своим внукам рисовые поля, но Норбер помешал ему. Можно было легко представить, что парень пришел к выводу: взяв часть риса Ингахирайни, он просто забирает то, что принадлежит ему по праву. Всё усугублялось тем обстоятельством, что Рапьера, как все знали, был вздорным и вспыльчивым человеком, несколько напоминая отца. На самом деле они практически не разговаривали друг с другом.

В отсутствие Рапьеры Норберу пришлось отчитаться о местонахождении сына. Он заявил, что не имеет ни малейшего представления об этом, не стал защищать сына и сказал, что ничего не знает о его делах (что, скорее всего, было правдой). Он намекнул, что, насколько ему известно, этого бизнеса вообще не существует. Под конец собрания он даже допустил, что его сын виновен, и – по некоторым данным – даже провозгласил, что не намерен препятствовать фокон’олоне в ее действиях, как бы собрание ни обошлось с Рапьерой. Именно тогда Ингахирайни объявил, что вопрос можно решить только посредством ордалии.

С учетом развития событий (и всеобщей уверенности в том, что сам Ингахирайни отчасти виноват в этом, хоть и действовал из лучших побуждений) это могло показаться наилучшим способом предотвратить полную катастрофу. Все знали Ингахирайни как порядочного, даже доброжелательного человека, но при этом застенчивого и неуверенного в себе, который чувствовал себя неуютно в роли Рай амандРени. Это был единственный известный мне случай, когда он так решительно включился в дискуссию, приковав к себе всеобщее внимание. Только коллективная ордалия, сказал он, может спасти репутацию Бетафо, он выступает за нее, если ее проведут немедленно. Но как только решение было принято, заправлять всем стали Рацизафи, Огюстен и Сели.

Ингахирайни сказал, что даст денег на покупку печени; Огюстен был готов немедленно отправиться в город, на мясной рынок. Но Рацизафи полагал, что использовать печень – не лучшая идея, если учесть, как мало люди доверяли друг другу: вряд ли все были готовы поедать ее. «Кусок полусырой печени, который вертел в руках кто угодно? – так сказали бы они. – Откуда мне знать, где побывала эта печень?» Лучше, объявил он, использовать «золотую воду» – взять чистую воду и обратиться к школьной учительнице из Антанети: у нее есть золотые украшения, которые можно положить туда. Затем смешать воду с землей, взятой с могил двух предков.

Рацизафи был безусловным авторитетом в обрядовых вопросах, и в конце концов все согласились с ним. Но выбор вида ордалии был также недвусмысленным политическим заявлением. Во-первых, предложив взять землю с двух могил, он признавал, что население Бетафо состоит из потомков только двух родов: члены общины восходят либо к Райнитамайне, либо к Андрианамбололоне. Рацизафи тем самым вторил утверждениям Огюстена о том, что все бетафские майнти так или иначе являются потомками Райнитамайны (сам Рацизафи не желал заявлять об этом прямо) и что Райнитамайна по отношению к ним, как к группе, находится в том же отношении, что Андрианамбололона – к андрианам.

Более того, такое совмещение Райнитамайны и Андрианамбололоны можно было считать нестандартным ходом, констатированием того факта, что, взяв их вместе, мы обеспечиваем единство сообщества. Разумеется, это отразилось бы на положении самого Рацизафи. Он был женат на женщине-андриане и, следовательно, возглавлял единственное бетафское семейство, состоявшее из майнти и андриан. В этом смысле немалое значение, бесспорно, имело то обстоятельство, что он послал за землей с могилы Райнитамайны андриану – старшего сына своей жены от ее первого мужа Ракотовазахи, одного из своих «приемных детей». Рацизафи как бы подчеркивал, что его семья представляет обе стороны.

Но, поступая так в контексте ордалии – ритуала, призванного создать открытый нарратив, в котором любое последующее бедствие можно будет истолковать как приговор предков, – он шел на немалый риск. Так он навлек на себя катастрофу.

Я уже воспроизводил рассказ Миаданы об ордалии (см. главу 1). Это был первый услышанный мной рассказ такого рода; впоследствии мне изложили еще с дюжину или больше версий, которые, на удивление, почти не отличались друг от друга. Но, вероятно, самой полной была та, которую мне поведала, опять же, Миадана – через два месяца, когда к ней в гости пришла Элизабет, мать Клода. К тому времени я уже кое-что знал о Бетафо и о действующих лицах. Ниво вновь стала жаловаться на смерч [394], пришедший в Бетафо годом ранее, когда Райнитамайну случайно выставили на солнце, пусть и ненадолго. Проблема, по ее словам, восходила к ордалии, состоявшейся в предыдущем году.

Ниво. Смотрите внимательно. Однажды они устроили здесь ордалию. Этих двоих, Андрианамбонинолону и Райнитамайну, поместили вместе. И разве не случилось беды? Вот так беда! Именно это, прежде всего, и вызвало тот смерч. [Очень сердито.] Потому что потом весь рис на полях был побит!

Миадана. Однажды здесь устроили ордалию, потому что было очень много воров. У Ингахирайни украли рис. А Ингахирайни был против, он сказал: «Тогда мы подвергнем ордалии всех жителей Бетафо, потому что они воры, все до единого! Мы славимся этим!»

Клод. И они взяли землю отсюда и оттуда…

Миадана. И положили в нее золотые украшения…

Мы тогда торопились домой в Аривонимамо… Они пришли и позвали Ингахи Рацизафи. И позвали Сели, и позвали Ингахирайни, и принесли чашу. Они взяли ее, и пришла учительница, та, что из Антанети. У нее были золотые украшения.

И они взяли воду. А Ингахи Рацизафи сказал Сели: «Сходи за прахом из гробницы Андрианамбонинолоны». И Ракотовоави взял землю оттуда, с севера [в Амбохитриманинане].

Мы все ждали дождя, который вот-вот должен был начаться. Дождь должен был вот-вот пойти, и мы ждали там, к западу от гробницы. И вот прибыл весь город. «Где же золото? Где золото?» (там, в офисе фоконтани). «Где золото?» – «Положите его сюда, потому что у нас будет ордалия, всё должно быть готово, потому что у нас будет ордалия, и вор будет сражен… сражен предками».

Они взяли миску и смешали всё это. А учительница взяла драгоценности и положила их в чашу. А Сели взял землю и положил ее в чашу. Потом они добавили воды. Всё вместе.

И вот что: когда всё собрали вместе, Рацизафи начал изрекать великие проклятия. «Вы, о предки былых времен. Вы все явились сюда сейчас, ибо здесь все потомки из Бетафо, единое целое. Ибо наш рис крадут. Наши плуги забирают. Иногда люди грабят чужие дома. Наши куры пропали. И если, например, что-то было сделано, если, например, это сделал кто-то из нас, то пусть будет, ну… кара. Мы не собираемся просто направлять свои проклятия на одного человека; по вашей милости… если среди нас есть тот, кто действительно воровал, то вы обнаружите его».

Вот так.

Проклятия были произнесены. Затем они выпили воду – взяли воду и выпили ее всю. Затем они разбежались. Все разбежались, и ордалия прекратилась.

Клод. А потом пошел дождь.

Миадана. И дождь действительно пошел, и…

Ниво [почти кричит]. Весь рис на полях уплыл!

Миадана. И вот что случилось: это был рис Сели, и рис Ингахи Рацизафи. Только их рис.

Рис Ингахи Рацизафи в итоге собрали в Амбодивоне. Туда же унесло рис Сели, и ничей больше. Рис всех остальных остался на месте.

Шанталь. А у Рацизафи было всё в порядке?

Миадана. Нет, я сказала, что его рис уплыл с водой… потому что это был рис, который почти созрел. Дождевая вода унесла его весь, весь, весь, и они собрали его только у плотины. То же самое и с другим…

Элизабет. Они нарывались на неприятности, когда делали это.

Миадана. И то же самое было с…

Шанталь. Значит, двух предков не стоило объединять вот так?

Элизабет. Объединять, делать из них одно целое.

Дэвид. Потому что если прах соединяется…

Миадана. Тогда это беда!

Это было небольшое наводнение, вызванное ливнем, или что-то очень похожее [по другим данным, сопровождавшееся градом]. Когда люди говорят, что особенно сильно пострадали Рацизафи и Сели, и больше никто, они, скорее всего, имеют в виду, что особенно сильно пострадала Берахака, полоса обрабатываемой земли к северу от Морафено, а также некоторые прилегавшие к ней поля, которые принадлежали или управлялись Сели. Или, во всяком случае, что рис на этих полях пострадал особенно сильно.

Ни один из тех, кто излагал эту историю, не потрудился сказать что-либо об украденном рисе. Событие стало поводом для замечаний относительно поступка Рацизафи, который объединил двух предков. Проведя эту церемонию, он создал условия для того, чтобы люди высказывались относительно такого объединения.

От предыдущих союзов майнти с андрианами брак Рацизафи отличался тем, что в нем родились дети. Ранее потомки Райнитамайны и Андрианамбололоны, вступавшие в брак, не обзаводились собственным потомством. По мнению многих, это доказывало существование проклятия, наложенного предками [395]. Дети всё усложняют. Чтобы понять, почему это так, нужно понять, что на Мадагаскаре родственники по браку воспринимаются в первую очередь как люди, которых их потомки будут считать своими предками. Если моя дочь выйдет замуж за сына Х, именно их дети и внуки станут на деле связывать меня с Х, потому что они будут в равной степени происходить от нас обоих (Rakoto 1971). В XIX веке браки между статусными группами были запрещены именно по этой причине. Такой союз назывался «кражей чужих предков» [396]. Если «черный» женится на андриане, у детей этого «черного» будут предки-андрианы. Простая кража риса в сравнении с этим была относительно незначительным событием.

На мой прямой вопрос – «кто украл рис?» – большинство людей отвечали, испытывая неловкость: да, ордалия оказалась действенной, и тот человек был сражен в течение одного-двух месяцев. Возможно, неловкость проистекала в первую очередь из того факта, что это, строго говоря, не было результатом действия незримых сил. По общему мнению, рис украл действительно Рапьера – или, по крайней мере, он стоял за всем этим. Доставив рис на рынок, он вместе с матерью спрятался в Амбатомицангане. Но и там у него, похоже, было много врагов. Рапьера отличался буйным нравом. Соседи боялись его. Однако теперь стало известно, что его подозревают в преступлении и даже собственный отец отказался его защищать – а это, напомню, фактически санкционировало охоту на него. Через два месяца после ордалии Рапьера вступил в бой со слишком многочисленными противниками; его окружили люди с серпами и другими сельскохозяйственными орудиями, которые изрезали и забили его до смерти.

Об этом происшествии я упоминал во введении. Оно выглядело необычным отчасти потому, что некоторые из друзей Рапьеры, в основном родственники его матери, на следующий день явились в Аривонимамо, чтобы сообщить об убийстве жандармам. Те, поняв, что произошло открытое убийством на глазах у разгневанных свидетелей, в конце концов сели в фургон, поехали и арестовали двух мужчин, которые, судя по всему, были зачинщиками. Суд признал их виновными и приговорил к нескольким годам заключения. Родственники поместили тело Рапьеры в гробницу его матери.

О катастрофах

Конечно, я не хочу предположить, что, если бы не странный ливень, бетафская община не раскололась бы. Разногласия, вызванные в первую очередь браком Рацизафи, существовали и до того, хотя не выходили на поверхность [397]. Об этих разногласиях заговорили открыто на выборах 1983 года. В каком-то смысле ордалия стала проверкой жизнеспособности проекта, нацеленного на восстановление единства сообщества. Не будь странного ливня, катализатором стало бы что-нибудь другое.

Ситуация, сложившаяся в 1980-е годы, во многом напоминает то, что Джеймс Скотт (1992) описывал как типичную ситуацию крайнего неравенства в распределении власти. Когда есть отчетливая разница между двумя группами, одна из которых явно господствует над другой, по словам Скотта, всегда наблюдается один и тот же феномен. Некоторые пространства – те, внутри которых взаимодействуют члены обеих групп, – маркируются как публичные; внутри них царят боязливое молчание и поклонение идеологии, в которую никто не верит всерьез; обиды копятся, но выражаются скрытым или непрямым, символическим образом (воровство, завуалированные угрозы применения колдовства). Время от времени, добавляет он, мы присутствуем при исторических моментах: кто-нибудь высказывает во всеуслышание то, что другие бесконечно повторяли за закрытыми дверями. Этому поступку почти всегда сопутствует сильнейшее чувство освобождения и преображения. В Бетафо необычно то, что, при всём сходстве ситуаций, крайнего неравенства в распределении власти не существовало. Сила принуждения, которая обычно порождает такие ситуации, отсутствовала [398].

В то же время ордалия не принесла освобождения как такового. Перефразирую мое собственное вступление: стена молчания треснула, но не рухнула. Это событие дало тем, кто считал брак Рацизафи неуместным, способ открыто возражать против него – правда, всё еще косвенный [399]; но нельзя сказать, чтобы его противники вдруг сочли возможным открыто называть Рацизафи рабом или, скажем, встречать упоминания о его траво манаре презрительным смехом, а не угрюмым молчанием.

Изменилось и еще кое-что. Обряды теперь отражали не единство общины, а распри внутри нее. На августовской фамадихане, которую устроил Рацизафи, он страшно напился и стал открыто заявлять, что не впустит потомков Андрианамбололоны к себе в дом, что он возмущен, видя, как многие из них пришли поглощать его пищу. Кое-кто из гостей-андриан решил не обращать на это внимания, другие же быстро вернулись домой. Не прошло и двух месяцев, как в Бетафо появилась молодая женщина-андриана, пришедшая с восточного побережья и одержимая духом Андрианамбололоны; она сокрушалась о том, что вокруг его гробницы со всех сторон лежат грязные рабы, и требовала провести фамадихану. Местные андрианы тут же устроили фамадихану, на которой присутствовали многие представители городской элиты, а «черных» не было вовсе.

Как я отмечал, истории и другие репрезентации порождаются не только политическими событиями; чтобы последние вызвали их, они должны иметь более широкие последствия. Чтобы это определение было осмысленным, более широкие последствия, в свою очередь, не должны сводиться к постоянным разговорам; в какой-то момент им следует сыграть определенную роль в формировании повседневного отношения людей друг к другу. В этом свете ордалия может считаться политическим событием, ведь она, совершенно точно, влияет на взаимодействие между людьми. Отчасти это происходит оттого, что изменение неписаных правил, гласящих, что можно говорить и чего нельзя, не проходит без последствий; именно после ордалии Норбер начал открыто выражать недовольство андрианами с тампон-тананы, тайно зревшее в его семье, и жаловаться на то, что его отца бросили к свиньям, а потом высказал это Миадане и Клоду. Норбер был странноватым; более важным является тот факт, что его поддержали – и даже повторили озвученные им обвинения – другие члены семьи Ингахирайни, которые не стали, как обычно, хранить неловкое молчание. Это оказало непосредственное воздействие на характер повседневного общения: многие перестали посещать тампон-танану или даже использовать прямой путь – тропу, что ведет через нее; Миадана и ее родственники обнаружили, что не могут передвигаться по Бетафо с прежней свободой.

Однако существеннее всего изменились отношения между тремя инициаторами ордалии – Огюстеном, Рацизафи и Сели. К началу зимы они стали злейшими врагами. В течение года Сели, который – по крайней мере, во время ордалии – играл роль вождя андриан, был раздавлен в результате их происков и находился на пути к полному разорению.

Я не сразу выяснил, что произошло между ними. Но имя Сели постоянно звучало в разговорах: люди постоянно рассказывали об этом человеке с трагической судьбой, не называя, однако, имен его врагов – если только предметом беседы изначально не был характер его врагов. Все подчеркивали, что Сели сам навлек это на себя. К 1990 году он сделался настоящим изгоем.

В этом отношении случай с Сели – полная противоположность тому, что произошло с Рацизафи. Тот, как полагали многие, совершал кошмарные проступки, но ничего плохого с ним не случалось – разве что однажды у него пропало сколько-то риса из-за неожиданного ливня. Жизнь Сели очень напоминала жизнь Рацизафи: он тоже создал себе устойчивую репутацию посредством самоотождествления с известным разамбе, долгое время был женат на женщине с примерно равным статусом, не имел детей, потом обзавелся ими в смешанном браке (андриана/майнти). И в каком-то смысле он полностью подходил на роль того, кто во время ордалии должен был взять землю с могилы Андрианамбололоны. Но для Сели ордалия обернулась не вызовом его политическим амбициям, а настоящей катастрофой. Поскольку он пал так низко, никто не испытывал ни малейшего сомнения, заявляя, что Сели поступил ужасно, просто ужасно и к тому же глупо.

Падение Сели

Ко времени моего знакомства с Сели его падение окончательно завершилось. Это был невысокий пятидесятилетний мужчина, хрупкий и нервный, с крючковидным носом и при этом – тонкими чертами лица. Голос у него был кряжистый и сиплый. Как правило, он двигался быстро, почти скрытно, всегда был закутан в красивую узорчатую ткань – черно-бело-коричневую ткань, которую надевал поверх рубашки и брюк, и даже, как ни удивительно, натягивал на голову, надевая сверху соломенную шляпу. Это была прекрасная ткань – я не видел на Мадагаскаре ничего подобного, такого же элегантно-сдержанного по цвету и дизайну, – и я часто думал, не является ли ее ношение признаком последнего протеста, почти что непокорства, словно он кутается в напоминание о том, каким был когда-то.

В то время на Сели часто обращали внимание из-за элегантности его наряда. Во время ордалии 1987 года он выглядел как истинный джентльмен-андриана: его почти никогда не видели без зонтика, защищавшего от солнца или дождя, одежда, которую он носил, неизменно была отглажена, на ногах – туфли без единого пятнышка грязи, появляющейся при хождении по полям.

Я уже касался смутных воспоминаний о славных днях тампон-тананы, восходящих к времяпрепровождению первого поколения ее обитателей, которые жили в колониальную эпоху: люди представляли себе вечеринки в сумерках, с музыкой и танцами под верандами, андриан, закутанных, «как короли», в разноцветные шелковые мантии, с золотыми диадемами на головах. Многие вспоминали также кеца, самый напряженный период сельскохозяйственного года, когда рабочие запрягали быков и пересаживали рис из питомников на свежевспаханные поля; великие андрианы стояли на гребнях холмов, прикрываясь зонтиками и наблюдая за ходом работ. Сами они никогда не спускались в долину, но члены каждой семьи забивали скот и резали на полоски мясо, чтобы потом раздать его работникам. Полоски говядины, сдобренные солью и чесноком, выкладывались на пальмовые листья и выдавались семьям майнти, смотря по количеству детей (как поспешил сообщить мне один андриана, неважно, являлись эти дети в тот день на работу или нет).

Этот мир внезапно ушел в небытие с пожаром 1931 года, но образ великого андрианы остался в сознании народа (и периодически подкрепляется появлением их нынешних потомков на похоронах). Он сделался неотъемлемой частью воспоминаний, связанных с тампон-тананой, как и сам Андрианамбололона с его солдатами и убийственной огненной карой, или такие своевластные чиновники, как Ралайцивери и Андриантонга. Сели выстраивал свою карьеру так, чтобы отождествлять себя с этой историей, стать живым воплощением образа аристократа. В итоге всё это обернулось против него.

Сели родился в Анцахавори, крупнейшем селении западного фоконтани, в 1939 году. В то время тампон-танана уже несколько лет была полностью заброшена [400]. В 1940-х годах дядя Сели, Раоэлизака (род. 1918), первым вернулся туда и построил новый дом среди обломков. У Раоэлизаки было мало земли в самом Бетафо, но он стал управляющим землями богатых «отсутствующих», которые владели бо́льшей частью лучших угодий в округе. Большинство их были хорошо знакомы ему, так как они и Сели владели общей гробницей.

Стоит пояснить, что почти все эти «отсутствующие» [401] связаны с одной усыпальницей: центральной гробницей «Тело Милахатры», стоящей к западу от бетафской церкви. Раоэлизака был единственным взрослым мужчиной из числа потомков погребенных в этой гробнице, который всё еще жил в тех местах; именно с ним богатые столичные потомки обсуждали ее содержание; именно ему присылали известие, если хотели кого-то похоронить; именно он играл решающую роль в тех редких случаях, когда гробницу открывали для фамадиханы [402]. Поэтому он без труда добился того, что ему доверили управлять их угодьями. Он делал это на совесть. Арендаторы получали две трети урожая. Привлекая для работы батраков-майнти и продавая на рынке бо́льшую часть собранного, Раоэлизака стал богачом по местным меркам.

В двадцатилетнем возрасте Сели переехал к своему дяде, чтобы помогать ему в работе. Через несколько лет он женился на Ралине, андриане из Западной Имерины [403], и построил собственный дом к югу от дядиного – на том самом месте, где когда-то стоял дом Ралайцивери. Супруги жили там вместе почти двадцать лет.

Управление чужой собственностью, видимо, оказалось прибыльным делом, так что семьи Сели и Раоэлизаки жили комфортно и даже роскошно. Не считая Ракотонариво Огюста, они были единственными жителями Бетафо, которые не занимались сельскохозяйственным трудом и могли держать домашнюю прислугу. Они славились тем, что одевались как «городские», никогда не спускались на рисовые поля с их грязью и даже не делились пищей со своими наемными работниками. Тем самым они заявляли о своих притязаниях, связанных с прошлым, с их предками по материнской линии, не только пробуждая воспоминания о воображаемой древней знати, но и отождествляя себя с далеким городским обществом в качестве осколков «меринской буржуазии», оказавшейся не на своем месте. Но эта самозваная элита почти не давала потомства. Ни у Раоэлизаки [404], ни у Сели с Ралине не было детей.

После смерти Раоэлизаки в 1978 году должность управляющего отошла к Сели. К тому времени он уже получил некоторую известность как знаток магии. У него имелся собственный противоградный амулет, защищавший вверенные ему поля; говорили, что он разбирается и в молнийной магии. Несколько человек говорили мне, что по целительским способностям он когда-то почти мог сравниться с Рацизафи. Почти наверняка они преувеличивали, но Сели приобрел клиентов среди местных жителей, в основном обедневших андриан из Анцахавори и селений, лежащих к западу от него. Он не брал денег – правда, большинство клиентов были его родственниками. В основном это был способ заставить относиться к себе серьезно и – Сели неизменно намекал, что его сила имеет отношение к большой белой гробнице рядом с его домом, – укрепить людей во мнении, что он поддерживает особую связь с разамбе.

Публичная личность Сели во многом основывалась на близости его дома к важнейшим могилам. Для сельских родственников он был живым воплощением былой славы тампон-тананы, обладавшим особого рода доступом к хасине ее гробниц. Для городских родственников он был местным собственником их усыпальницы в «Тело Милахатре»; те, кто покинул земли предков, называли таких деревенских родичей валала мпиандри фасана – «сверчки на могилах». Но, по мнению большинства людей, именно эта близость сделала его чрезвычайно уязвимым.

Нельзя нарушать фади, говорила мне Ирина, если ты живешь – что это такое? – в каких-нибудь пяти или шести метрах от могилы Великого Предка. Но он действовал бездумно. Посмотрите на него. Один из самых богатых людей в этих краях. Нанимал слуг, чтобы они делали за него всё, не снимал сам туфли, не пачкал ноги в грязи. Сейчас он похож на уличного оборванца из Антананариву. Просто сердце разрывается. Нети нашел еще более поразительные слова для падения Сели: ему приходится выполнять разную случайную работу для тех, кого он некогда нанимал.

Сели наделал столько ошибок, что рассказ о нем можно было начинать с одного из примерно дюжины случаев. Но большинство людей полагало, что он допустил первую ошибку, когда – приблизительно в 1980 году – бросил жену и взял другую, чтобы та родила ему детей. То была некая Расоа, «черная» из какой-то южной провинции, двадцатью годами младше его, работавшая в его доме служанкой.

Когда Миадана впервые поведала мне эту историю, она представила ее в виде классической дилеммы: у тебя есть или богатство, или потомки, заполучить то и другое практически невозможно.

Миадана. Здесь был человек, скажем, андриана, который женился тоже на андриане, женщине-андриане из Мантасоа. Они поженились. Единственная проблема – у них не было детей, о которых можно заботиться. Поэтому поначалу они просто заботились друг о друге. Однако мужчина по-прежнему хотел обзавестись потомством. Тогда его жена сказала: «Ну, если ты действительно должен жениться еще раз, если ты должен искать новую жену, пусть это будет по-семейному. Возьми себе в жены кого-нибудь из того же рода, что и я». Мужчина не захотел: «Нет, – сказал он, – разреши взять ту, которая мне понравится». И он взял ту, которая ему понравилась, это была работница. То есть одна из его служанок.

И у них родились дети – всё шло хорошо. Но в итоге он разорился. Хотя был одним из самых богатых людей здесь – если один и был богаче его, то он точно был вторым. Он был богат. Теперь у него нет даже клочка земли. Зато есть дети. Дети есть, но всё его имущество исчезло. Он всё продал. Он продавал и продавал, и наконец не осталось ни крупинки. Продал свои рисовые поля, продал свои сухие поля, продал эвкалиптовые деревья, продал всё свое движимое имущество, продал тарелки, горшки, не осталось ничего. Всё исчезло.

Когда я спрашивал, почему Сели женился на служанке, хотя был богачом, за которого пошли бы многие молодые женщины-андрианы, мне обычно отвечали: «Он хотел иметь детей», и всё. Одно время я задавался вопросом, есть ли свидетельства о том, что «черные» женщины более плодовиты – хотя я никогда не слышал об этом. Наконец я понял, что всё объясняется гораздо проще. Сели спал со служанкой, та забеременела и объявила, что ждет ребенка от него. Он понял, что надо лишь оформить этот союз – и он получит законных наследников. Так он и сделал.

Сначала она родила ему девочку, два года спустя – мальчика. Но сама плодовитость жены начала создавать трудности для Сели, особенно с учетом его близости к разамбе. Почти сразу же после заключения брака здоровье Расоа стало ухудшаться. Выздоровев, она тут же сваливалась с другим недугом. Сели употреблял все свои умения и всю свою энергию, чтобы лечить ее. Многие подозревали, что Расоа болеет неспроста, но беда пришла только после ордалии.

Из рассказов большинства моих собеседников явствовало, что всё случилось как бы само по себе. Сели внезапно начал погрязать в долгах. Чем больше он должал, тем лихорадочнее распродавал свои владения, и меньше чем через год – по словам Миаданы – потерял всё. Жена его, меж тем, хворала всё сильнее; когда муж полностью разорился, она умерла. Так они утверждали. Будто он в одночасье надломился, набрал неподъемных долгов, распродал всё, что имел, охваченный странным саморазрушительным безумием. Вероятно, в этом была доля правды. Но люди, безусловно, сыграли свою роль в его падении.

И снова обратимся к событиям далекого прошлого. Кроме Сели, единственного в этих краях, кто вел свое происхождение от центральной гробницы «Тело Милахатры», была Разафисоа (род. 1933), осиротевшая внучка бывшего нотабля. Читатель помнит, что в молодости Разафисоа полюбила Рабера, отца Огюстена, и вышла за него. Детей у них не было, но Разафисоа усыновила Огюстена. Я разговаривал с ней всего пару раз, будучи в Бетафо (общаться с ней было не слишком легко), однако все обычно изображали ее как невинную, простодушную женщину, действующую из лучших побуждений, но легко поддающуюся манипуляциям. Она дала мужу право распоряжаться своим имуществом, и Рабера вскоре стал известен как самый богатый человек в Бетафо [405].

К концу 1970-х годов, на протяжении первого срока пребывания Огюстена в должности президента фоконтани, он начал позиционировать себя как соперник Сели. Наподобие Раоэлизаки, он познакомился с «отсутствующими», поскольку у них и у него имелась общая гробница; он действовал от имени своей матери Разафисоа. Вскоре он стал фактическим хранителем большинства могил, принадлежащих «отсутствующим» (творчески подойдя к своим обязанностям президента и расширив собственные полномочия) и начал получать земли в аренду. Он подавал себя совсем не так, как Сели. Первый был благовоспитанным аристократом, а Огюстен – деятельным, ответственным работником, известным своими навыками и усердием, не боящимся ступить в грязь. Нанимая людей для работы в поле, он всегда трудился наравне с ними. К середине 1980-х годов ему удалось заметно потеснить Сели как конкурента по бизнесу: одни «отсутствующие» доверили ему управление всеми своими землями, другие – половиной.

В июле 1988 года, за пять месяцев до ордалии, Огюстену стало известно, что Сели нуждается в деньгах. Он выбрал этот момент, чтобы сообщить всем о своем намерении провести фамадихану – «знаменитую», необычную и дорогостоящую – в Амбохитриманинане. Поскольку Разафисоа была его приемной матерью, он собирался открыть центральную гробницу «Тело Милахатры». У Сели не было выбора: ему пришлось оплачивать фамадихану вместе с Огюстеном. Он был обязан принять участие в мероприятии, подразумевавшем открытие гробницы его предков, иначе его ждало бы крайнее унижение. На самом деле он был унижен вдвойне: перед своей сельской родней – немалая часть его престижа основывалась на отождествлении с предками из той гробницы – и перед «отсутствующими», совладельцами усыпальницы, которые снабжали его средствами к существованию и которых старался переманить Огюстен. Кое-кого из них почти наверняка следовало ждать на фамадихане.

В разговоре с Рамананой и мной Клод объяснил, что Огюстен интриговал, намереваясь разорить Сели, и Рацизафи примкнул к нему.

Клод. Мать Сели и мать Разафисоа лежат в одной гробнице. И вот как это было: «Посмотри-ка, Сели: они собираются обернуть твою мать!» У Сели, однако, не было денег. Поэтому они внесли его долю. А как только фамадихана закончилась, они сразу же начали занимать его земли. Так Ингахи Рацизафи завладел еще и рисовыми полями Сели.

Миадана. Два года назад у Сели еще были рисовые поля. Потом он занял деньги у Рацизафи на эту фамадихану. Когда срок погашения займа истек, Рацизафи начал отбирать у него поля. И мы разозлились на него за это: «Если тебе надо продавать свои поля, Сели, почему бы не продать их нам?»

Поначалу Огюстен и Сели выглядели равноправными партнерами. Оба подписали официальное прошение об устройстве фамадиханы. Оба нашли астрологов, каждый своего: Огюстен нанял Рацизафи, Сели – женщину, жившую севернее Бетафо. Но два астролога не смогли сотрудничать друг с другом и даже не сумели договориться о дате; в конце концов, женщина вышла из игры. Фамадихана обещала быть пышной: наемные музыканты, две группы хира гаси, которым предстояло играть на последующем празднестве, свиньи, которых собирались заколоть. Когда Сели признал, что не сможет оплатить свою долю, Огюстен и Рацизафи предложили внести деньги за него; взамен Сели подписал договор о займе. Видимо, Сели едва взглянул на текст – или, во всяком случае, проявил странную беспечность, так как условия были поистине кабальными: ежемесячная уплата процентов, в случае просрочки кредиторы имеют право немедленно отобрать земли должника.

Сама фамадихана прошла без заминок. Первой – рано утром, еще до восхода солнца, – открыли гробницу отца Сели в Анцахавори. Затем настал черед принадлежавшей Огюстену гробницы в Амбохитриманинане, где Огюстен с отцом сначала обернули предков его отца в цидирамбинанто, после чего открыли гробницу самого Огюстена, где покоились предки его матери – Рангоримайнти и Райнилаймиза, чьего брата сослали на Чертов остров. Наконец, они вернулись в Бетафо как таковой и открыли «Тело Милахатру». Все тела самых знаменитых андриан прошлого были помещены на колени женщин, сидевших внутри глиняных стен святилища. Среди них были Расоавело Шесть Заслуг, его брат Андрианайво-младший, «губернатор» Андриантонга, его брат Ралайцивери (который был убит), государственные служащие Ралайманариво и Рабе Леон, историк Ракотонариво Огюст – каждый к этому времени слился в сознании людей с другими, менее знаменитыми предками, чьи имена забылись, – и, наконец, Равао, мать Сели.

То была необычная фамадихана. На ней председательствовал Рацизафи, одетый в свой «фирменный» бежевый пиджак и узорчатый желтый ламба-хоани, обернутый вокруг поясницы. Время от времени он зажигал ароматические палочки, купленные у пакистанских торговцев в столице (еще одна «фирменная» особенность). На шею он повесил ожерелье из старинных бус [406]. Рацизафи был одним из немногих бетафцев, кто встречался с большинством из этих людей; теперь он руководил праздником, призванным почтить их память, но одновременно – уничтожить то, что осталось от их тел и ускорить процесс их стирания в сознании людей. Всё связанное с памятью, опять же, выглядело двусмысленнее обычного, прежде всего потому, что имена этих предков были тщательно зафиксированы в книгах и бумагах Ракотонариво, и стереть их оттуда было не так-то нелегко. Пожалуй, в этот момент Рацизафи подошел ближе всего к прямому столкновению с властью официальной истории, которую воплощали эти люди и которая, как я говорил, очерчивала пределы его амбиций. Еще одной причиной было то, что память об этих предках была далеко не так тягостна для потомков, сильно зависевших от них и к тому же давно покинувших родные края. Впрочем, они также обладали громадной разрушительной силой, и сам Рацизафи готовился использовать их, чтобы разорить и унизить их нынешнего местного представителя.

Через несколько месяцев после фамадиханы Сели начал пропускать выплаты по процентам, и Огюстен с Рацизафи завладели его полями.

Огюстен, как было известно каждому, всегда ненавидел Сели. Он никогда не признавался в этом на людях, но о таких вещах и не заявляют открыто. Это чувствовалось по всему. Причины было легко понять, их насчитывалось множество. Огюстен и Сели являлись соперниками в деле аренды. Соперничество было тем более ожесточенным, что Сели претендовал на происхождение от знати, а Огюстен имел предков-майнти. Ходили слухи, что каждый из них спит с женой другого. Точнее, у Сели была кратковременная связь с Мари, женой Огюстена, а у того – с Ралине, бывшей женой Сели (переселившейся после развода в Анцахавори). Возможно, это обстоятельство само по себе не имело большого значения; такое часто происходит, говорили мне, в случае соперничества двух мужчин или женщин. Однако главной причиной были события более чем восьмидесятилетней давности. Ракото-крыса, бывший раб, которого бесконечно унижал и мучил его бывший учитель Ралайцивери, не имел детей. А вот у его брата дети имелись, и Огюстен, владелец гробницы, в которой похоронили бы Ракото-крысу, если бы он не был сослан в Южную Америку – в результате чего его тело оказалось неизвестно где, – был живым хранителем его памяти. Сели, в свою очередь, вел свой род от сестры Ралайцивери – он был ближайшим живым потомком человека, оставшегося в Бетафо, и тоже положил всю свою жизнь на то, чтобы по максимуму использовать это происхождение [407]. Вот два факта, которые подчеркивают эту связь с еще большей очевидностью: Огюстен жил в доме, который Райнилаймиза построила в Андрианони, а Сели решил воздвигнуть свой дом на том самом месте, где когда-то было жилище Ралайцивери.

Итак, унижение, которому подвергся Сели, стало окончательным ответом на унижение, которому Ралайцивери подверг Ракото-крысу – бесконечные издевательства, которые в конце концов разрушили жизнь обоих. По правде говоря, многие бетафцы даже не знали эту историю, а если знали, то лишь в отрывочном виде. Но для Огюстена это была семейная история, ставшая скрытым источником недовольства и злопамятства, так же как для семей Норбера и Армана – история со свинарником.

Во время ордалии затаенные обиды многих андриан вышли наружу; после нее уже все стали озвучивать свои затаенные обиды и жалобы. В каком-то смысле это были разные стороны одного явления. Огюстен в течение десяти с лишним лет изо всех сил пытался сохранять некое подобие единства в общине, состоявшей из «черных» и «белых»; если это оказалось невозможным… что ж, у него были свои причины быть недовольным, которые следовало устранить. Особенно легко это было сделать в контексте фамадиханы, которая сама по себе являлась битвой за память [408]. Ему удалось превратить в орудие своей мести сам процесс открывания гробниц и манипуляций с телами, которые связывали их обоих с этой историей.

Труднее понять, почему Сели так охотно пошел навстречу собственному разорению. Миадана была права: почему он не продал земли ей или какому-нибудь родственнику-андриане? Они предоставили бы ему ссуду на гораздо более выгодных условиях. И ясно, что в этом случае он всегда смог бы выкупить свои земли обратно. Он же продавал их исключительно своим врагам. Сели никогда не рассказывал другим андрианам о происходящем, до самого конца пытаясь скрыть свое бедственное положение. Для многих, как и для меня, его поведение представляло собой загадку. Некоторые считали, что ему было стыдно обращаться к ним, ведь вся его публичная роль основывалась на поддержании видимости. Просить помощи у местных родственников означало бы подорвать свою репутацию; поведать о своем положении богатым «отсутствующим» означало признаться, что он не умеет распоряжаться своими деньгами, и это лишило бы его средств к существованию.

Предположение о том, что он спасал лицо, может объяснить начало истории, но не ее конец. Очень скоро оказалось, что спасать, в общем, нечего. Огюстен, больше чем кто-либо еще, был полон решимости довести Сели до крайней степени не только разорения, но и унижения. Займы были краткосрочными и выдавались под большие проценты; залог был гораздо больше суммы займов. Почти сразу после того, как Сели перестал платить, Рацизафи начал отбирать земли. Огюстен же требовал от него работы. Если Сели, допустим, был должен триста ариари за такой-то месяц, Огюстен вынуждал его отрабатывать три дня (сто ариари в день – столько он платил своим рабочим) только ради удовольствия видеть, как Сели снимает свои туфли и спускается в грязь.

Через год у Сели не было уже и туфель – он продал их. Он продал буквально всё, что имел. Он продал рисовые поля Огюстену за малую долю их реальной стоимости и всё равно не освободился от долга. Он занимал деньги у известных ростовщиков-грабителей из Аривонимамо, надеясь расплатиться с Рацизафи, и еще глубже увязал в долгах. Он продал земли, которые не имел в собственности, только в управлении, – «отсутствующие» поспешили отказаться от его услуг и обратились к Огюстену. Сели попал в катастрофический порочный круг: любая попытка скрыть тяжесть его положения еще больше отталкивала от него тех, перед кем он чувствовал наибольший стыд. «Сели? – переспросил меня один старик, когда я случайно назвал его имя. – Тот Сели, который распродал родовые земли?» В течение года он продал своим врагам абсолютно все земли, которыми владел, включая родовые владения в Анцахатори. И лишь когда у него не осталось ничего, кроме предметов домашнего обихода, он рассказал о своем положении бывшим друзьям, как явствовало из слов Миаданы.

Миадана. И тут он наконец примчался к нам: «Вот, вы можете купить вот эту кастрюлю, вот эту тарелку…» Последний раз это было, когда мы пришли к нему в дом, там всё еще стояли ротанговые кресла, которые я и забрала, и был большой сундук, но… Не знаю, я как будто не смогла заставить себя взять его. И самое последнее: он хотел продать нам свою полку в гробнице. И свой дом. Я не решилась на это. «Где же будут жить ваши дети, если вы поступите так?»

Любопытная вещь: Миадана порой возмущалась, что вину за последствия людского недоброжелательства возлагают на предков, но ни разу не предположила, что это же случилось с Сели. И никто не предполагал, хотя в этом была доля правды. Опять же, никто по своей воле не поднимал вопрос о роли Огюстена в этих событиях, если только речь не заходила о самом Огюстене. Когда же разговор шел о Сели, все указывали на нарушение фади. И здесь Сели еще раз попал в катастрофический порочный круг; люди припоминали другие случаи, когда он оскорбил разамбе. Сам он почти не пытался разубедить их. Не сумев спасти жену, он забросил всю свою магию. Если верить Ниво, он, в общем, признавал, что сделал это вынужденно, ибо оскорбил предка, на чьей хасине все держалось.

Ниво. Он сам говорил нам, что раньше не ел ананцинахи, потому что у него был противоградный амулет. Но он больше не делает этого, потому что преступил запрет. Он определенно знает всё о лечении: всё, что умеет делать Рацизафи, умеет и он. Просто то, что однажды обратилось против него, больше не вернется. (Из-за той женщины, на которой он женился.)

Дэвид. То есть он нарушил фади?

Ниво. Конечно, да, он нарушил… В этом городе это просто было неправильно.

Дэвид. Не знаю, может быть, это какая-то психологическая особенность, но, кажется, он постоянно старается уничтожить себя. Кажется… не знаю, но похоже, что после женитьбы его мозг вывернулся наизнанку, он уверился, что совершил нечто ужасное, и после этого постоянно занимался саморазрушением.

Ниво. По нему серьезно ударило вот что: если ты живешь здесь, есть множество фади, которые надо соблюдать. И он просто не смог с этим справиться. Он не смог придерживаться их, и всё обернулось против него.

Потому что с ним случилось то, что случилось: он отправился в эту гробницу, чтобы попросить благословения предков. Но не получил его. До того все, кто просил благословения, получали его. А с ним получилось так, будто некто [предок] обратился к нему: «Ты! Что ты делаешь, прося благословения?» – сказал он, и еще сказал, что раздался сильный стон, и он упал, лихорадочно дрожа, весь в поту.

Мы ничего не сказали. Мы не верим во всю эту чушь. Мы просто вели себя так, будто всё прекрасно, прекрасно… Но Сели, он и вправду изменился после этого.

И еще кое-что о нем… даже не считая его женитьбы на той женщине, надо отметить, что по нему ударило вот это: когда женщина умерла, он положил ее в свою могилу.

Дэвид. В «Тело Милахатре»?

Ниво. Да, в центральную гробницу. Это было совершенно неуместно.

Дэвид. А еще они говорят… что это было? Что на ней была какая-то ткань?

Ниво. О, это было так: когда они собрались устроить фамадихану (женщина тогда была еще жива), то купили ткань. И эта ткань предназначалась для обертывания – одна из тканей для обертывания предка. Но они поступили иначе: соорудили из нее одежду.

Дэвид. Так что же это была за ткань?

Ниво. Обычный белый полиэстер.

Потом они всё-таки взяли ее на фамадихану, и это было неправильно, а когда фамадихана закончилась, она всё время болела, болела, болела, болела. Наконец предок снова надавил на нее – он говорил через болезнь женщины. Должно быть, это случилось, когда она была при смерти; он велел Сели вынести ее – «Положите ее на землю», сказал он (говоря через ее болезнь), снял ее с кровати, опустил вниз, и там она умерла.

У меня не хватило духу попросить Сели изложить его версию истории (а он явно не хотел этого делать). Наверное, было бы нечестно угадывать, о чем он думал, что заставило его поступить именно так. Но Ниво, похоже, высказался метко. «Всё обернулось против него». Построив карьеру на предположительно привилегированных отношениях с предком, который был (как с удовольствием замечал Огюстен) печально известен своей жестокостью, он тем не менее женился на женщине-майнти. Правда, другие поступали так же и выходили сухими из воды. И всё же с самого начала он испытывал некоторое беспокойство; наверное, он также понимал, что, по мнению других, частые болезни его жены были обусловлены как раз этим. После ордалии он, вероятно, испытал серьезнейшее потрясение, узнав о гибели своего риса. Когда же начались настоящие неприятности и Сели начал всё сильнее запутываться в сетях, расставленных Огюстеном, он приходил к гробнице и просил о прощении, о благословении предка – цадрано.

Гробница Андрианамбололоны – по всей видимости, из-за того, что в ней гуляет ветер, – имеет ту особенность, что она периодически издает звук, похожий на очень громкий стон [409]. Так или иначе, именно это происходило, когда Сели ставил на ее крышу ром или мед и преклонял колени в молитве. И Сели внезапно утратил доверие. Похоже, он пришел к твердому выводу, что предок обратился против него. Тогда он стал, как говорил Ниво, другим человеком.

Его поведение выглядело извращенно-противоречивым, он будто метался между нелепыми крайностями. Всё свободное время он ухаживал за женой, брал еще больше займов, чтобы покупать ей всевозможные лекарства, оставался с ней во время приступов лихорадки, всё более частых; когда она лежала на смертном одре, он вдруг услышал, как предок обращается к нему: «Почему ты разрешаешь этой женщине-рабыне умирать на моей кровати? Слишком роскошно для нее! Унеси ее из этого дома андриан и оставь умирать на холодной земле!» И Сели вынес ее, хотя она умирала, и положил за домом. Сразу же после этого он решил – беспримерный случай! – поместить ее тело в самую престижную андрианскую гробницу. Может, его снедало чувство вины, а может, и гнев: за несколько месяцев до этого на ней был саван, предназначенный для предков из этой гробницы, и многие предполагали, что именно это убило ее. Возможно, помещая ее к предкам, он хотел отомстить им. Месяц или два спустя он пытался продать Миадане ту самую полку, на которую положил ее.

К тому времени, как я познакомился с Сели, у него не осталось ничего. Он жил с двоими детьми, очень скромно, работая на других и изготовляя кирпичи. Изменилась вся его манера поведения, отчасти из-за того, что он был в окружении множества людей, которые и жалели, и ненавидели его: он выглядел навязчивым, вкрадчивым, извиняющимся и интригующим одновременно. Он был неважным работником и малоуспешным бизнесменом. «Он не привык работать, – говорила Миадана в ответ на мои вопросы, закатывая глаза. – Даже с этими кирпичами он мало что делает; он пытается помыкать своими компаньонами, а потом готовит еду для них». Иными словами, он превратился в жалкую карикатуру на андриану былых времен, которые некогда стали для него образцом: тех, которые стояли на вершине холма, отдавая распоряжения работникам, и делали приготовления для последующего пира. Судя по всему, он никогда не излагал свою версию случившегося, разве что в те редкие моменты, когда сильно напивался и шатался по тампон-танане, громко призывая (и не обращаясь ни к кому конкретно) остерегаться Огюстена: это предатель, лжец и вор.

Трагедия Раберы

Через шесть месяцев после той фамадиханы Расоа, жена Сели, умерла. Но скончался и Рабера, отец Огюстена. Более того, эти две смерти случились в течение нескольких дней.

Конечно, Рабера был тем человеком, который женился на богатой Разафисоа и вместе с ней вырастил своего сына Огюстена. Вскоре он стал считаться одним из самых богатых людей в Бетафо – а может, и самым богатым. Андрианы часто вспоминали о трех его коровах, которые иногда разбредались и портили чужие посевы. Если кто-нибудь жаловался, он, казалось, радовался тому, что может немедленно ответить: «Какую цену вы назначаете за килограмм своего риса? Я просто скуплю всё, что испорчено».

В 1982 году Рабере было шестьдесят лет. Его сын Огюстен к тому времени был президентом фоконтани – заканчивался второй срок его пребывания в этой должности, – давно женился и обзавелся четырьмя детьми, стоявшими на пороге зрелости. Неожиданно Рабера объявил, что тоже хочет разойтись с женой и жениться на ком-нибудь помоложе. Он хотел иметь более многочисленное потомство.

На самом деле, по-видимому, случилось вот что. Рабера, потомок рабов, который в молодости сумел убедить сначала одну, а потом вторую женщину-андриану связать с ним жизнь, теперь влюбился сам. Влюбился в женщину, с которой познакомился, когда торговал плугами в городе Аналавори, расположенном в одном дне пути на запад. Он поселил Разифисоа в доме, недавно купленном им в Андрианони, неподалеку от своего собственного, а ту женщину привез в свой дом, стоявший рядом с домом сына Огюстена. Миадана была уверена, что всё это он провернул посредством любовной магии.

Миадана. Но вот что удивительно: сначала он развелся с Разафисоа. Он разошелся с Разафисоа. И, разойдясь с Разафисоа, взял третью жену. И кто должен был просить согласия невесты? Разафисоа! В чем тут дело? Не в магии ли?

Остальные говорили об этом не так резко. Определенно, утверждали одни, он увлекся ею. Причиной, вполне возможно, стала магия, но правда и то, добавляли другие, что иногда люди просто влюбляются. Что касается ведущей роли Разафисоа, то некоторые (те, кто лучше знал эту семью) предположили, что на самом деле это дело рук Огюстена, который всегда был очень близок с приемной матерью. Отца внезапно охватила новая страсть, могло случиться что угодно, мотивы той женщины выглядели сомнительными. Огюстен убедил Разафисоа подыграть: пусть та женщина понимает, что семья всё еще существует, и они будут внимательно следить за ней. Если и так, из этого ничего не вышло. Женщина быстро родила Рабере двух или трех детей, но через год-два каким-то образом убедила мужа начать распродавать всё имущество. Правда, он не делал это в порыве саморазрушения, как Сели, и получил приличные деньги. Но, по общему мнению, итог был таким же опустошительным. Все рисовые поля, которые Разафисоа записала на свое имя, животные, «сухие» поля, домашняя утварь, даже два дома из трех… Рабера постоянно отказывался говорить о том, что делает, или лгал, или придумывал нелепые отговорки. Он был настолько очарован новой женой, что, видимо, ни в чем не мог ей отказать и исполнял каждый ее каприз. Наконец, на имя Раберы остались записаны только его дом и три коровы, он всё больше пытался зарабатывать на жизнь продажей плугов и лопат. Та женщина внезапно бросила его, сошлась с торговцем скотом из Тандрой и вернулась с ним в дом своего брата в Аналавори, взяв с собой малолетних детей.

Рабера был опустошен. Узнав обо всём этом, он отправился в Аналавори, чтобы поговорить с ней. В то время у него не было денег даже на проезд. Всё, что у него оставалось, – это три коровы. Он продавал их, одну за другой, чтобы оплатить очередную поездку в Аналавори. Там он умолял ее вернуться.

Миадана. Покойный Рабера отправился за ней. Сын пытался остановить его: «Не езжай туда, отец, забудь об этом». Но он не слушал. Он отправился туда. Когда он приехал в Аналавори, на него, чуть ли не с кулаками, набросился брат той женщины. Тогда он понял, что происходит, и ушел.

Но потом снова вернулся. Он явился туда, а женщина сказала: «Езжай домой! Ты мне не нужен! Не хочу тебя видеть и не хочу, чтобы ты приходил снова! Не хочу, чтобы ты приходил ко мне». Он отправился домой. Отправился домой в Аривонимамо. Была пятница. Он вернулся домой в пятницу. На нем не было ничего, кроме плетеной корзины, которую он надел на себя, как кусок ткани. По приезде он был грязным и тощим. Но он не продержался до понедельника и решил: «Поеду туда еще раз». И он снова отправился к женщине. Он снова пришел к ней, но женщина прогнала его. «Езжай домой! Ты мне больше не нужен! Проваливай! Уходи! Не хочу никогда больше видеть тебя!»

В дороге мужчине внезапно стало плохо. Он повернул в сторону дома, но тут ему стало плохо, и он умер там. Умер там, на дороге.

Его сыну сообщили: «Твой отец умер там». И он отправился за ним во вторник – тот отправился в пятницу, поехал в понедельник, а во вторник он умер. Они отправились за ним в среду. Потом приехали сюда и похоронили его в пятницу, после всего этого. Я была больна, когда они несли бдение над телом. Но в двенадцать ночи они еще не начали, но к тому времени в доме воняло так, что невозможно было дышать. Воняло! Из него текла плохо пахнувшая кровь.

В то время я помогала здесь нести бдение по жене Сели. Жена Сели была там, мертвая, а я готовила еду для тех, кто был с ней. Позже Разафисоа рассказала нам, что произошло. «Никто из нас, – сказала она, – не мог остаться в том доме, потому что там сильно воняло. Это было невозможно». Хотя похороны должны были состояться в пятницу, в час дня, на них никто не пришел, потому что к девяти утра его уже похоронили. Когда они добрались до гробницы, его живот уже лопнул. «Возможно, – сказали они, – его сразил манара моди».

(Это своего рода оди, который она, видимо, наложила на него. Это означает, что он умирает не в доме женщины, а по дороге домой. И только когда он прибыл сюда, на землю предков, он умер.)

Когда я услышал это в первый раз от Миаданы, речь шла о любовной магии. Обычное дело: человек подпадает под власть женщины, искушенной в магии, и та губит его.

В этом повествовании, особенно если сравнить его с историей Сели, любопытно вот что: оно не стало неотъемлемой частью исторического или политического сознания бетафцев, оно не стало знаменитой притчей нравственного характера, оно не говорит ничего существенного об истории Бетафо, предках его обитателей, антипатиях последних. Женщина не была родом из Бетафо, оба супруга принадлежали к майнти (насколько я могу судить – само отсутствие уверенности говорит о том, как мало люди озабочены своим происхождением). Более того, именно по этой причине результаты могут быть легко отменены. Как и в случае с Сели, право собственности на земли и другое имущество, которым он когда-то владел, в конце концов перешло к нескольким семьям, главами которых были Арман, Рацизафи, Ингахирайни, Мартен (младший брат Норбера), Райнибе. Все, кроме семейства Райнибе, в конечном счете вернули земли и имущество. После похорон Огюстен поочередно посещал покупателей, объясняя, что его отец, как все знают, поступил безответственно, продав их, и что, поскольку это родовые земли его семейства, они очень грустят, потеряв их. Он пообещал возместить любые понесенные ими расходы, если земли будут возвращены, и все, за единственным исключением, согласились. Во многих случаях у Огюстена не было денег, но ему пообещали вернуть имущество, как только он раздобудет их.

Это единственное исключение, однако, было весьма существенным. Райнибе не был заинтересован в возврате чего-либо. Его семейство тоже нуждалось в земле, и, в конце концов, сделка есть сделка. В 1990 году, когда я был там, он всё еще владел своими приобретениями. Такое поведение выглядело необычно – как уже говорилось, в подобных случаях юридические тонкости, связанные с куплей-продажи, как правило, не столь важны; права собственности в конечном счете подкрепляются не апелляцией к силе, а принципами традиционного права и общинной справедливости, с которыми соглашаются более или менее все. Но, как все знали, у Райнибе имелся вазимба. Он был одним из немногих, чье место в общине обеспечивалось не репутацией приличного человека, а предполагаемым доступом к безнравственным потаенным силам. А потому, даже в отсутствие государства, он мог позволить себе придерживаться буквы закона.

Огюстену повезло и в том отношении, что все земли купили майнти, многие – из того же рода, что он сам. Неясно, что случилось бы, если бы некоторые покупатели были андрианами. Растущее осознание того, что морального сообщества больше нет – одно из последствий ордалии, – привело к утрате взаимопонимания между майнти и андрианами. Кстати, это была одна из причин ненависти андриан к Сели: он продал всё тем, другим. Он совершил первую ошибку, женившись на «черной», что могло разгневать предков, но никак не соседей; однако распродажа родовых земель «черным» была совершенно непростительным прегрешением. К тому времени, как я попал в Бетафо, стало ясно, что все владения Сели, включая многие поля в западном фоконтани, вокруг Анцахавори, оказались в руках Огюстена, Рацизафи и других «черных». Это была реальная проблема, обсуждая которую, бетафские андрианы могли выразить свой гнев и свою тревогу, которые многие испытывали из-за того, что они, как выразилась Раманана, «потерпели поражение» – поражение, которое они, не вполне логично, в то же время относили на счет своей былой безнравственности (высокомерие и угнетение рабов) и нынешней безнравственности их бывших жертв (обманные денежные махинации, нарушающие основные нормы приличия, использование магии). Более того, это стало окончательным свидетельством того, что моральное сообщество перестало существовать для обеих сторон. После ордалии, когда попытки его восстановления потерпели неудачу, экономическое взаимодействие между двумя группами начало становиться всё более «звериным»: прекратились поиски баланса между традиционными принципами и осознанием потребностей других людей, отныне имели значение лишь сухие юридические нормы. Установились отношения, которые в нормальных условиях могут иметь место лишь тогда, когда они подкреплены угрозой применения силы. «Черные» всегда охотно ссужали деньги, надеясь стать собственниками земель андриан, но ранее это происходило по взаимному согласию – обычно бедный андриана продавал землю, не признавая, что утратил права на нее. Теперь же кредиторы были склонны угрожать должникам, как Огюстен угрожал Сели, даже если не могли вынудить их уступить землю. Итогом стали бесконечные скрытые конфликты, споры за права собственности, о которых другие люди часто даже не знали. Между бывшими друзьями всё чаще пролегала завеса горького молчания.

Жизнь продолжается, проблемы не решены

Такой была ситуация, когда я оказался в Бетафо в начале 1990 года. «Север» и «юг» так отдалились друг от друга, что многие даже не приглашали людей с той, другой стороны на свадьбу или похороны, а разговоры между членами двух групп сводились к обмену незначащими любезностями при встрече на дороге. Некоторые пытались быть выше этого: Миадана со своей воскресной школой, Арман и его родственники, старавшиеся мирить остальных. Даже Огюстен и Рацизафи не отказались полностью от былых амбиций. Но все соглашались с тем, что в целом люди перестали доверять друг другу, от общинной солидарности не осталось и следа.

Это не могло продолжаться вечно. Но было непонятно, чем всё закончится. Несмотря на слышанные мной заверения некоторых олона майнти, казалось маловероятным, что местные андрианы (все составлявшие большинство населения в западной части Бетафо и подавляющее большинство – в восточной) просто разбредутся и исчезнут из деревни. Но и майнти давно жили здесь и успели пустить корни.

В 1988 году прошли выборы. Огюстен снова выдвинул свою кандидатуру и снова проиграл. Победу одержал Радзаона из Беланитры, виднейший из местных потомков Андриамахаро. Радзаона не был таким пассивным, как Андре; казалось, они с Огюстеном заключили негласный договор, согласно которому каждый будет действовать как президент в своей области. Правда, многие (например, Пано) всё еще говорили об Огюстене так, словно он являлся единственным президентом фоконтани.

Судьба семейства Рацизафи оставалась в высшей степени неясной. В тот год, когда я был там, Пано, его старший сын, сдал экзамен на бакалавра и после годовой «национальной службы» вернулся домой. В течение года или двух Рацизафи всячески приучал односельчан к мысли о том, что Пано станет его наследником. Пано сидел рядом с ним на каждой фамадихане, стал его главным помощником в целительстве, отец постоянно превозносил его выдающиеся знания и умения. Но убедить не удалось почти никого: сыну Рацизафи исполнился всего двадцать один год, и поэтому его было трудно воспринимать всерьез. Я всё время слышал одно и то же: Пано ничего не умеет, он нерадив, ему всё безразлично. Некоторые утверждали, что проблема заключалась как раз в полученном им образовании: он не верил по-настоящему в то, чем занимался отец, и, значит, в любом случае не стал бы работать на него. Все уверяли, что Ноэли куда способнее брата. Даже кое-кто из злейших врагов Рацизафи жалел его, видя, какая дилемма встала перед ним. После стольких лет у него наконец появился наследник, причем андриана… и вот, посмотрите на этого наследника!

Во время моего пребывания там события начали разворачиваться в двух разных направлениях. В сентябре 1990 года один из членов рода, чья семья жила на западе, попросил разрешения провести фамадихану в Амбохитриманинане, чтобы поместить тело своего умершего сына в гробницу. Рацизафи счел момент подходящим для того, чтобы удалиться из Бетафо (он согласился стать астрологом на фамадихане, проводимой в Амбоанане) и предоставить Пано возможность совершить свой первый ритуал на амбохитриманинанской фамадихане. Почти сразу же всё пошло не так, как надо. Обычно пришлые, заказывая такую фамадихану, выделяют большие деньги на пиршество для членов фоконтани; Арман обнаружил, что спонсор вручил деньги важным особам (предположительно, включая Пано), чтобы совместить эту фамадихану с другой, создав лишь видимость ее проведения. Когда все собрались перед южной гробницей в Амбохитриманане, Арман, как представитель валала мпиандри фасана, встал у входа в гробницу и заявил, что не собирается вскрывать ее до выяснения всех обстоятельств. Это едва не вылилось в бунт, и лишь благодаря посторонним наблюдателям собравшиеся не бросились друг на друга с кулаками. Пано старался вести себя властно, он даже забрался на гробницу Райнитамайны и стал потрясать бумагами с разрешением, твердя, что может всё объяснить – но никто ни с одной, ни с другой стороны не обращал на него внимания. В конце концов, он потерял терпение и ушел, объявив, что если все игнорируют его и хотят драться, что ж, пусть открывают гробницу, но он потом не повесит на нее замок-фамато, а значит, предки смогут пробраться к каждому домой и убить его. Эти его слова также не приняли всерьез; как указывали некоторые, предки Пано тоже покоились там. Нет, он не осмелился бы.

После этого люди сразу же стали рассказывать, что, столкнувшись со всеобщим пренебрежением, Пано разрыдался [410].

Месяц спустя Пано женился на Фаре, одной из внучек Райнибе. Некоторые заметили, что брак выглядит равным, но родственники жены Рацизафи пришли в ярость. Разафи, вдова Рабе и старшая дочь жены Рацизафи, отказалась присутствовать на свадьбе. Она расхаживала по Беланитре и громко жаловалась, считая, что андриана вроде Пано не может иметь дело с женщиной, которую она прямо называла рабыней. Как я узнал позже, дело осложнялось еще одним обстоятельством: Фаре не нравилось, что ее муж зарабатывает на жизнь астрологией и целительством, и она стала убеждать его бросить занятие, унаследованное от отца: пусть, мол, этим промышляет Ноэли, мы проживем за счет наших земель.

Пано и Фара поселились во втором доме из трех, составляющих Морафено. В южном доме жил Ракото, с глазу на глаз уверявший каждого, что всё решится, когда умрет старик, надо лишь подождать. «И тогда, – говорил он, – мы, все трое, проведем состязание-файхайзану. Посмотрим, кто победит».

Престиж Сели падал всё больше и больше. Ко времени моего отъезда Клод проникся убеждением в том, что именно он нес ответственность за постоянно мучившие их – с тех пор, как они переехали в Бетафо, – приступы болезни. Раньше он был целителем, и, значит, наверняка обладает знаниями, нужными для того, чтобы околдовывать людей. Потерпев поражение и разорившись, разглагольствовал Клод, Сели в бешенстве и злобе выплескивал свой гнев на всех и каждого, причиняя им жуткую боль, насылая болезни; потом, видя, что он наделал, шел домой и разрушал собственные заклятия. Совсем незадолго до моего отбытия несколько человек изумленно сообщили, что, поднявшись на холм возле главной дороги, они видели Сели и двух незнакомцев, лежавших в ожидании за деревьями; поняв, что их обнаружили, все трое быстро встали, отряхнулись и пошли прочь, как ни в чем не бывало. Немедленно пошли слухи о том, что Сели сделался разбойником, и люди начали задумываться: не надо ли запирать дома, если известно, что он где-то поблизости?

О самом странном из всех событий я узнал за день до того, как должен был лететь в Америку. Мы с Ниво и Нарсисом стояли возле лицея в Аривонимамо и разговаривали. «Слышали о Норбере? – спросила меня Ниво. – Последние два-три дня он бродил по тропам вокруг Бетафо, пристально глядя в землю и что-то бормоча про себя. Во всяком случае, так говорят. На вопрос о том, что он делает, следует ответ: он потерял что-то. Но что именно, не говорит». Возможно, сказала она, магия жены наконец взяла над ним верх, и он тронулся.