Читатель, вероятно, хочет знать, какое воздействие я оказывал на бетафскую политику. Если считать, что политика сводится преимущественно к распространению историй, присутствие исследователя из другой страны, активно собирающего такие рассказы, само становится политическим явлением. Это верно – но собрать сведения такого рода непросто.
Особенно трудно было узнать, что рассказывали обо мне. А таких историй, похоже, было много. Большинство их вращались вокруг моего рюкзака. В окрестностях Аривонимамо этот небольшой зеленый рюкзак сделался чем-то вроде символа потаенной власти. Я таскал его везде, вешая на одно плечо. Он служил в основном для переноски магнитофона, хотя обычно в нем оказывались также блокноты и ручки, астрологический альманах, пластиковый пакет с моей коллекцией бусин (во внешнем кармане) и часто – запасной свитер. Конечно, пересудам о его истинном содержимом не было конца: инструменты для разведки золота, высокотехнологичное оборудование для наблюдения за близлежащим аэродромом, все мыслимые виды оружия. Чуть ли не все, похоже, были убеждены, что там лежит как минимум пистолет, и я подозреваю, что некоторые из моих лучших друзей, постоянно предупреждавшие меня о бандитах или пьяных мародерах на ночных дорогах, не очень-то старались опровергнуть эти представления. Я открывал рюкзак перед незнакомцами, но, кажется, безрезультатно – слухи не исчезали.
Я сделался персонажем рассказов, но в еще большей мере – посредником, служившим для их распространения. Часто я узнавал то, что хотел, пересказывая другим интересные факты или истории, недавно сообщенные их соседями: «Мне говорили, что в этой долине есть вазимба…» Шанталь всё время поддразнивала меня – ведь я должен был собирать истории, а не рассказывать их, – но это был простейший способ дать понять людям, что́ меня интересует, не задавая лишних наводящих вопросов.
Разумеется, я не распространял сплетни личного характера, но в Бетафо даже информация о далеком прошлом имела политическое значение. Кроме того, она распределялась очень неравномерно. Большинство людей не были в курсе семейных историй своих соседей, и я не раз обнаруживал, что натыкаюсь на маленький клад со сведениями о традициях, нередко – к легкому удивлению опрашиваемого. В особенности это касается историй о семейных обидах и различных несправедливостях: как выяснилось, их не разглашают первому встречному. Так, например, Арман не знал о семейном предании Норбера: его предка будто бы тоже связали и бросили к свиньям. Он также почти ничего не знал о смерти Ралайцивери в 1903 году – только о том, что это произошло. А между тем Ранайво-молния рассказывал эту историю бетафским андрианам из года в год, и некоторые соседи Армана из числа майнти, жившие в Андрианони – родственники убийцы, – были хорошо знакомы с ней.
Но все эти откровения не изменяли представлений местных жителей о том, какие события прошлого действительно важны для Бетафо [349]. Я также не слышал ни об одном открытом конфликте, вызванном моим присутствием или тем обстоятельством, что вон тот, по мнению этого, рассказал мне одно и другое [350]. В то же время я, конечно, порождал споры. И затем мои пересказы историй запускали некий диалог, в ходе которого люди строили самые неожиданные предположения, основываясь на том, что их сосед сказал мне, – или на том, что, по их представлению, он сказал.
В этой главе я опишу одну краткую серию встреч – отчасти для того, чтобы показать, какие политические действия сопутствуют изучению истории в Бетафо, а отчасти для изложения своих мыслей по поводу активного конструирования истории в целом. Историческое сознание не сводится к застывшим нарративам или наполовину утраченным географическим знаниям, оно постоянно обсуждается и пересоздается. Но прежде чем перейти к этому, я расскажу одну историю личного свойства.
Ближе всего к тому, чтобы стать объектом политических споров (если говорить о Бетафо), я оказался вскоре после того, как начал фотографировать или, чаще, зарисовывать гробницы. Большую часть полевых исследований я проводил без фотоаппарата. Тот, который я привез с собой, сломался еще в столице, и я лишь несколько месяцев спустя понял, что местные специалисты не имели нужных запасных частей, хотя и утверждали обратное.
В начале августа я одолжил фотокамеру у своего городского друга и утром в среду, 8 августа 1990 года, в первый раз прошелся с ней по Бетафо. Миадана с мужем уехали – куда, я забыл, – но ее сын Дами и дочь Ниво предложили пойти прямо к гробницам и заснять их. Я уже давно хотел сделать это, думая, что было бы прекрасно создать каталог гробниц: фото плюс важнейшая информация на обороте – местоположение, владельцы, разамбе… Остаток утра мы провели вместе: я делал снимки и отмечал, с какого ракурса они сделаны, в карманном блокноте, задавая вопросы и записывая имена.
Мы начали с тампон-тананы, затем двинулись в Аваракади, Андрианони (оба казались совершенно пустынными), затем через дамбу и по вершине холма к Амбохитриманинане. Насчет последнего места я не был уверен – у меня оставалось всего два кадра, а там было четыре гробницы, – но мои спутники настояли: в Амбохитриманинане, сказали они, самые красивые гробницы в Бетафо, будет неправильно обойти все остальные и не посетить их. Поэтому я сделал две фотографии, а остальные гробницы зарисовал. Около часа дня мы отправились обратно через плотину.
Миновав плоские камни в конце дамбы, мы оказались на полосе земли, что тянется к востоку от Андрианони. Навстречу нам вышел Норбер. В то время я понятия не имел, кто это такой: я никогда не встречал Норбера, лишь знал о его существовании. Поэтому я не обратил внимания на то, что мои спутники молчаливо скривились при его приближении. Я видел одно: невысокий мужчина, лет сорока, с небольшими усиками, идет по тропинке в нашу сторону, держась чопорно и слегка официально. Я начал здороваться, он ничего не сказал в ответ, а когда оказался в пяти футах от нас, разразился громкой и энергичной бранью на французском языке.
Примерно через минуту или около того Ниво воспользовалась паузой. «Он не говорит по-французски», – сказала она на малагасийском. Норбер бросил на нее взгляд, на мгновение замешкался, а затем снова начал говорить по-малагасийски. Что мы делали в Амбохитриманинане? Кто разрешил нам подняться туда? Повести иностранца смотреть на чужие могилы, разрешить ему снимать, делать невесть что – как знать, может, я подложил туда ядерную бомбу? Мы спросили разрешения в офисе фоконтани, мы потрудились справиться у собственника могил? Мы имеем хоть какое-нибудь уважение? Тирада время от времени прерывалась великодушными жестами, обращенными ко мне: если бы мы попросили, проявили хоть малейшее уважение, нам не отказали бы – даже если бы речь шла о том, чтобы открыть гробницы и позволить мне заглянуть внутрь. Они сделали бы это. Но мы даже не попросили!
Было очень трудно вставить хотя бы пару слов, но когда я понял, отчего он возмущается, то стал извиняться: я иностранец и не знаю местных обычаев, я не хотел никого оскорблять, скажите, как нужно вести себя, и я буду делать именно это. Позднее Ниво объяснила: всё это время Норбер старался не глядеть на двух подростков, но обращался как раз к ним. Кроме того, он вряд ли предвидел, что я стану так горячо извиняться: ему было трудно и дальше изображать возмущение. В малагасийском слово «извиняться» переводится как миала цини – «убрать цини». Цини примерно соответствует слову «вина»: чьи-нибудь действия причинили вред другим, и этому нет оправданий. В конце концов, Норбер почувствовал, что обязан успокоить меня, хотя и сделал это неохотно. Да, сказал он, за вами нет никакого цини. А вот за ними – он наконец посмотрел на Ниво и Дами, – есть цини. После этого он повернулся и ушел. Мы переглянулись, все трое, слегка ошеломленные, и вернулись на тампон-танану.
Там уже были родители ребят: Клод лежал в постели, Миадана и две ее младшие дочери резали огурцы и помидоры на салат и вообще готовили обед. Ниво и Дами тут же позвали всех и рассказали, что случилось, задыхаясь, перебивая друг друга: каким сердитым был Норбер, как они испугались, когда он стал кричать на них.
– Мы не сказали ничего, – продолжила Ниво. – А Дэвид, ну, он начал: «Миала цини, миала цини». Но мы не говорили совсем ничего.
Я спросил:
– Это правда – то, что он говорит? Надо было спросить разрешения? Мне очень жаль, если всё это случилось из-за меня…
Нет, тут же ответили все, конечно же, нет. Не смешите нас. Такого обычая нет. Все жители Андрианони уже видели, как я взбирался на Амбохитриманинану три или четыре раза, как я посещал едва ли не все места, где есть могилы. Кто-нибудь возражал? Нет, Норберу был нужен лишь предлог для ссоры. Он всегда ищет новые предлоги для ссоры с нами.
Вскоре приехала Хаинго, старшая дочь Миаданы (та, что вышла за Соанайво, старшего сына Норбера), с ребенком на руках. Она услышала, что произошла какая-то перепалка. Я достал пачку сигарет, кто-то принес кофе, мы все уселись и стали рассказывать о случившемся для Хаинго, кормившей своего ребенка. Потом пришлось повторить всё это для Жана Кели («Маленького Жана»), другого сына Норбера, который жил с Хаинго и ее мужем на первом этаже отцовского дома. Он срезал кустарник к западу от города и поэтому пришел с серпом.
– Отчего твой отец приходит в такую ярость? – спросила Миадана, пока он здоровался со всеми. Несчастный, беспомощный вид Жана Кели был достаточно красноречивым ответом.
– Мой брат говорит, что мы разрываемся между двумя семьями, – сказал он и сделал жест, обращенный ко мне.
После этого разговор продолжался больше часа; Ниво и другие дочери время от времени уходили, чтобы помочь с обедом. Мы касались разных тем, но главная оставалась неизменной: почему Норбер ведет себя так? Похоже, все стремились найти какое-нибудь объяснение, чтобы не возлагать всю вину на него. Клод думал, что это из-за проблем с желудком: у Норбера язва. Сам Клод хорошо понимал, что это такое – он годами мучился от той же болезни. Пока его желудок не заявляет о себе, сказал Клод, Норбер – простой человек (цотра), но как только это начинается, его охватывает ярость, переходящая в бешенство по любому поводу. Жан Кели придерживался иного мнения. Дело не в Норбере, а в его семье. Зимой он большую часть времени находится в отъезде, занимаясь делами; когда его нет, Жюльетта, его жена, ведет хозяйство в доме, полном детей, угрожая наказаниями, если они не будут слушаться, и приберегая жалобы на соседей до возвращения мужа. Вернувшись, он выслушивает бесконечные жалобы, претензии, рассказы о проступках… И в конце концов, выходит из себя.
Миадана согласилась с ним: корень всего – Жюльетта. До женитьбы на ней Норбер был простым человеком. Именно Миадана обобщила сказанное: Жюльетта всегда разжигала ссоры, особенно между своими детьми и детьми Норбера. Когда Норбер возвращался, она рассказывала обо всём и жаловалась. Голова Норбера начинала работать, его состояние обострялось, желудок заявлял о себе, и он принимался искать ссоры. В этот раз он вернулся всего за несколько часов до того, как увидел двух детей Миаданы – своих излюбленных объектов для нападок, – ушедших со мной в Амбохитриманинану. Видимо, он уже был вне себя и стал поджидать нас [351].
К тому времени, как принесли обед, члены семьи более или менее достигли согласия. Все полагали, что винить следует в первую очередь Жюльетту, тогдашнюю жену Норбера. Неудивительно – всё семейство Миаданы и дети Норбера от первого брака не любили и боялись ее. Чтобы произнести окончательный вердикт, потребовалось нечто среднее между интерпретацией нарратива и его конструированием: вся семья попыталась изобрести версию событий, приемлемую для всех; интересно, что конечной причиной было названо безответственное изложение истории одной из сторон.
За обедом Дамьен неожиданно выдвинул еще одно предположение. В обычных обстоятельствах, сказал он, родственники Норбера избегали меня. (Ранее это неоднократно подчеркивали все, утверждая, что заставлять меня просить разрешения на посещение Амбохитриманинаны было просто смехотворно. В обычных обстоятельствах они вообще не стали бы говорить со мной.) Может быть, Норбер хотел завязать со мной какие-то отношения. Кое-кто поддержал Дамьена. Это была уникальная возможность поговорить со мной, ведь – быстро добавила Миадана – когда Норбер не охвачен бешенством, с ним легко говорить, он очень рассудителен и явно способен поведать многое о местной истории. На меня словно снизошло откровение, и я тут же согласился. Надо ли мне идти туда? Он еще там или уже нет? Может, подождать до завтра? Было решено, что мне лучше идти прямо сейчас – он может ждать меня, и в любом случае утром он наверняка встанет рано. Правда – и здесь Миадана с Хаинго были непреклонны – я должен пообещать им, что у него дома я не притронусь ни к какой пище, даже к кофе, иначе за меня выдадут одну из дочерей Жюльетты. Несколько нервных смешков – и меня отослали прочь.
Дойдя до двери его дома в Андрианони, я крикнул: «Хаоди-о!» и стал ждать. Действительно, Норбер рассчитывал, что я приду. Почти сразу же появилась его дочь и повела меня по узкой лестнице на второй этаж. Норбер сидел в гостиной, покрытой плетеными матами, вдоль стен стояли напоминающие подушки сеза баола – «кресла-шары». С Норбером были два или три серьезного вида мужчины в клетчатых малабари, но еще до того, как он встал, чтобы поприветствовать меня, они заторопились прочь под разными предлогами – в типично малагасийской манере, наклоняясь очень низко, почти касаясь руками земли, чтобы не быть выше сидящих.
Я сел.
Я начал говорить о том, что надеюсь получить от него разъяснения относительно местных обычаев и больше не совершать таких же ошибок, какие допустил в этот день. Однако Норберу не слишком хотелось беседовать об этом. Здесь, на Мадагаскаре, сказал он, у всего есть хозяева, надо только спросить их. Вот и всё. Я попробовал привести несколько гипотетических примеров, он отмел их и заговорил об истории.
Мне стало понятно, что это – способ, избранный им для примирения. Судя по всему, Норбер был из тех, кто постоянно раскаивается в сделанном им, но готов исправиться, только если это не станет предметом разговора. Он кратко изложил историю гробниц на Амбохитриманинане, поскольку я, со всей очевидностью, интересовался ими. Но из его слов стало ясно, что это не единственная причина, по которой он хотел поговорить со мной.
Норбер. Население Бетафо делится на две части. Настоящие потомки Бетафо, которые родом отсюда, – это потомки Андрианамбонинолоны; остальные – потомки их слуг. И эти потомки слуг (включая потомков Райнитамайны), все они имеют свои гробницы там, в Амбохитриманинане. Что же касается потомков Андрианамбонинолоны, то их гробницы находятся здесь, в городе.
Затем последовали обычные предупреждения о том, что он всего лишь современный молодой человек и не знает истории, что Рацизафи и Арман, вероятно, подробнее расскажут мне обо всём, что самая южная гробница была первой, а остальные отпочковались от нее. Многие иностранцы, заметил Норбер, упрекают малагасийцев в том, что они тратят свои деньги на гробницы и покойников, в то время как их дети зачастую не имеют школьных учебников. Он хотел знать, согласен ли я с этим утверждением. Я сказал, что, как иностранец, не имею права указывать малагасийскому народу, что ему делать. Почему нет? – скептически спросил он. И поведал мне кое-что об истории своего семейства, после чего спросил, есть ли у меня вопросы.
У меня был один, вполне очевидный.
Я сказал: то, что вы говорите о потомках Райнитамайны, просто поразительно. Лично я слышал, что они были не рабами, а кем-то вроде андриан.
От Рацизафи, так ведь? Я кивнул. Что ж, сказал Норбер, вы должны знать, что Рацизафи иногда бывает… ну, он слегка лукавит. Понимаете, о чем я? Он никогда не говорит всей правды. Возможно, его предки изначально были рабами, приведенными сюда из другой части Мадагаскара, из Диего на севере, из Бецилео на юге…
Дэвид. Бецилео. Рацизафи говорит, что они из Бецилео.
Норбер. Бецилео. Из Фианаранцуа. Вы должны хорошо понимать это, потому что такие люди есть в истории любой страны, будь то Америка, Франция или Англия. Об Италии я не знаю…
Дэвид. Италия? Я не… Да, конечно, в Древнем Риме было много рабов.
Норбер. Итак, раньше были люди-слуги. И их покупали и продавали. Наверное, понятно, что произошло: людей оттуда приводили на рынки здесь, в Имерине, и продавали.
Дэвид. Значит, раньше действительно были такие рынки?
Норбер. О рынках я знаю: они назывались «местами встреч» [фихоанана]. «Иди сюда, парень!» – они приводили на рынок действительно сильных. И проверяли их выносливость: трое мужчин держались за веревку, а те тащили ее… Итак, они приводили их сюда и продавали. Некоторые из тех, что продавались здесь, были из Фианаранцуа. Вот так началась эта история.
И теперь кое-кто из них будет знать, как делать то и другое [махаи заватра].
У них были навыки, художественные способности. Таких называли мпианца. Мпианца, так их называли. Мпианца на службе у андриан. Певцы. Танцоры. А? Были и другие, кому действительно приходилось работать.
Дэвид. Значит, были разные виды…
Норбер. Значит, были разные виды, и те, кто стал мпианца, по сути, не выполняли никакой работы, им разрешали просто петь [он слегка изгибает руку в одну сторону, потом в другую и смеется]. Вот почему некоторые люди говорят: «Мы из Фианаранцуа». «Мы из Бецилео, нам не нужно было делать ничего такого». Возможно, они просто были мпианца. А?
Дэвид. Занимательно.
Норбер. А другие не знали, как это делается, и им приходилось работать. Вот так всё было. Некоторые нравились маленьким детям; они очаровывали детей, поэтому их делали няньками [мпитайза]. Кто-то просто занимался домашними делами. А кого-то даже брали в наложницы. А? Эта девушка вроде как привлекательная, вроде как симпатичная, так что «ты можешь просто прибирать кровать», – говорили они: вот так всё было. Им давали определенное задание – «просто делай это, просто делай то», – и всё, больше они не должны были делать ничего. Вот как это было.
Я спросил: а что, если такая наложница беременела? Становился ли новорожденный рабом? Да, подтвердил Норбер, но если отец занимал такое высокое положение, что ему было неудобно держать ребенка при себе, он мог отослать его куда-нибудь, продать или даже тайно умертвить.
Но, конечно, прибавил он, всё это осталось в прошлом. Сегодня неважно даже, ты потомок рабов или нет; только деньги имеют значение. Если у тебя есть деньги, неважно, кто ты такой. Если ты стар и уродлив, но при деньгах, то можешь затащить в постель восемнадцатилетнюю девушку. Или нет (видимо, Норбер сообразил, что подчеркивание роли денег заставляет тускнеть идеи равенства, которые он отстаивает), сегодня, пожалуй, это даже не совсем деньги. Или не должны быть деньги. Главное – это твоя работа.
Я слышал подобные заявления довольно часто, говоря с потомками рабов об отвлеченных предметах: казалось, они чувствуют себя обязанными делать их хотя бы потому, что таким вещам нельзя придавать столько значения – при том, что происходит именно это. В устах такого ожесточившегося человека, как Норбер, эти заявления звучали особенно красноречиво. К тому же он, вполне возможно, задумал стычку и последующую беседу со мной, раздраженный тем, что я могу всерьез воспринять утверждения Рацизафи и Армана, которые, по их словам, якобы не происходят от рабов.
Всё закончилось долгой беседой о расовых проблемах в Америке. Я сказал, что американцы любят называть себя «народом без истории», и тот факт, что часть населения происходит от рабов, создает особую трудность – ведь их историей нельзя пренебречь. Что ж, отозвался Норбер так, словно обдумывал эту мысль, может быть, всю эту историю надо похоронить. Лучше, если все забудут об этом. Я готов был возразить, что, наверное, нужно не забывать об этом, а помнить; проблема, возможно, в том, что все считают себя чьими-нибудь потомками – либо рабовладельцев, либо рабов. Это потому, что чернокожие и белые редко вступают в брак друг с другом. Если бы все они смешались… Но я вовремя остановился: с учетом семейных обстоятельств Норбера, озвучивать такие предложения было бы не лучшей идеей.
Больше у нас с Норбером не было таких обстоятельных бесед. Я не раз встречал его, но он всякий раз был с кем-нибудь – либо появлялся в окружении полевых работников, либо играл в карты за домом Огюстена. Если завязывался разговор, Норбер начинал шутить на свои излюбленные темы – работа, секс, деньги: это всегда помогает держать дистанцию между тобой и собеседником. Я не настаивал. Судя по всему, в первый раз он сказал всё, что хотел.
Сейчас я думаю: вдруг Норбер ждал, что я сразу же отправлюсь к Рацизафи и Арману и перескажу им то, что он говорил об их предке? Может, он сознательно намеревался разозлить их; может, он предвидел, что они проведают о нашем с ним разговоре, но не будут знать, о чем шла речь, и хотел, чтобы они молча переживали. В этом случае он, видимо, действовал импульсивно, не задумываясь о последствиях. Так или иначе, я не пересказал его слова ни Арману, ни Рацизафи.
Но кое-кому я их всё же пересказал – например, Миадане. Утверждения Рацизафи всегда ставили ее в особенно трудное положение – ей очень не хотелось оскорблять чувства местных, и она, похоже, убеждала себя, что всё это правда. Впервые она назвала имя Райнитамайны, говоря в первый раз об ордалии 1987 года [352], причем опиралась наполовину на утверждения самого Рацизафи о его предке, а наполовину – на самые презрительные обвинения Дада Левы: Райнитамайна, сказала она, был андрианой-соперником, который поссорился с Андрианамбонинолоной и в итоге был изгнан с тампон-тананы. Любопытный синтез, демонстрирующий как минимум следующее: люди часто сталкиваются с множеством возможных интерпретаций, не знают, как совместить их друг с другом, и поэтому могут порождать сколько угодно синтетических повествований, в зависимости от конкретного случая. Так или иначе, услышав версию Норбера, она сочла, что имеет право пересмотреть свою собственную, и, видимо, готова была признать, что он прав. Но опять же, я не уверен, что она пересказала бы ее кому-нибудь другому.
Во время разговора с Норбером меня по-настоящему впечатлило одно: перечисление различных статусов, которыми наделялись рабы. Об этом я мог расспрашивать других – и начал искать того, кто подтвердит или опровергнет сказанное им. К моему огромному разочарованию, это оказалось почти невозможным. Люди недоуменно глядели на меня и сообщали, что ничего не знают. Некое подобие подтверждения я получил только от учительницы, мадам Мариэль, но она поведала мне нечто совсем иное, не то, что Норбер.
Я уже не раз упоминал о Мариэль и ее муже Ракотодзаоне. Вообще-то они не были бетафцами: оба происходили из андриан, но изначально жили в городах, в других частях Имерины. Мариэль перевели в бетафскую начальную школу, расположенную в Беланитре, за полтора года до того. У них имелся дом в Беланитре, но они оставались там ночевать только два-три раза в неделю и жили большей частью в Аривонимамо. Ракотодзаона пытался объединить в ремесленный кооператив местных ткачей, занятых производством шелка, и работал в местном отделении MFM – той самой партии, в которой состоял Арман. Это был лысеющий мужчина лет пятидесяти, круглолицый, с глубоким голосом, в очках, обладавший утонченными манерами. Его стол был завален произведениями искусства, собранными по всему Мадагаскару, пожелтевшими брошюрами на культурную тематику и информационными бюллетенями французских левых и пацифистских организаций. Мариэль была моложе его – примерно того же возраста, что и Миадана, – и выглядела как жизнерадостный профессионал, что прекрасно подходило к ее сфере деятельности.
Когда Ракотодзаона говорил о Бетафо или малагасийских обычаях, его всегда тянуло к анализу или описанию. Мариэль же рассказывала истории [353]. Многие из них она узнавала от учеников, которых побуждала сообщать о скандальных происшествиях. Удовольствие, которое она получала, пересказывая их мне, выглядело настолько искренним, что это в какой-то мере снимало с нее вину. Или… возможно, мне нравилось в Мариэль то, что, будучи сторонним наблюдателем, она никогда не использовала такие истории, чтобы осудить местное сообщество [354], дистанцироваться от него. Скорее наоборот: это был признак участия в его делах. Похоже, она сознавала важность слухов для местной политики, и поэтому бетафские слухи, полные впечатляющих образов, идеально подходили для нее: любовная магия, принимающая облик змей, появляющихся из скал, исчезающих предков, катехизаторов, втайне одержимых духами. Распространяя их, она максимально, насколько это было в ее силах, участвовала в жизни общины. Другими словами, ее интерес к этому был примерно таким же, как у меня. (Я ощущал такое родство с ней, что порой задавался вопросом: насколько она верит в самые невероятные из историй, которые рассказывает? Но потом пришел к заключению, что вопрос поставлен неверно: любой умелый рассказчик знает, что, если история хороша и, по всей видимости, имеет более широкий смысл, чем кажется на первый взгляд, не имеет особого значения, насколько она правдива [355].)
Подобно Миадане, Мариэль и ее муж не очень понимали, как быть с Рацизафи. Большинство их друзей были из Беланитры. Тамошняя община состояла из андриан, которые делились на две одинаковые по численности группировки: одни твердо поддерживали Рацизафи, другие презирали его [356]. Это обстоятельство и тот факт, что они были чужаками, вело к тому, что им приходилось слышать самые противоречивые заявления. У Ракотодзаоны сложилось впечатление, что Рацизафи действительно был андрианой, но, как он выразился, с некоторой примесью «черной крови». Он констатировал очевидное: независимо от их происхождения, потомки Райнитамайны, похоже, женятся только на майнти, и кем бы они ни были изначально, к настоящему времени они смешались с последними.
Однажды я был у них в гостях в Соанирано, на севере Аривонимамо, и частично пересказал Мариэль свой разговор с Норбером, а потом спросил, слышала ли она о мпианца и о разнице в статусе рабов. Мариэль явно ничего не слышала, но это, конечно, не помешало ей импровизировать. Она немедленно начала приводить сведения из разных источников, чтобы придумать рассказ на эту тему. Начало было таким же, как у Норбера: люди попадали в плен во время войны, затем их продавали на рынках, некоторые, да, «умели делать вещи» и получали более престижную работу. Однако на этом сходство заканчивалось.
Дэвид. И еще он сказал, что в былые времена среди слуг существовала как бы разница в положении. Были те, кто «умел делать», например, мпианца, которые умели петь…
Мариэль. Да, и их единственная работа заключалась в том, чтобы вкладывать хасину в обереги андриан. Поэтому говорят, что они «умели произносить нараспев» [мианца]. Да, нараспев… Вы заметили, как бывает у Рацизафи, когда они поют, вы слышите: «Ди-ди-ди-ди-ди-ди…» Вот так. Они просто делали это.
Дэвид. То есть играли на валихе?
Мариэль. Да, и пели так, чтобы вызвать вазимбу андрианы. Вот что подразумевается под «уметь делать», и это всё, чем они обязаны были заниматься с утра до вечера. Им не нужно было возиться с посевами, пасти скот, работать в поле, делать то, что имеет отношение к пище; они жили рядом с андрианой, целыми днями отгоняли мух, скандировали для тех, кто играл на валихе [357], и пели – вот почему говорят о разнице в положении. Да, все они были рабами, но различались по своему положению.
Дэвид. Возможно, это и есть подлинная история Рацизафи: он вкладывал хасину в обереги?
Мариэль. Да, у них определенно были те, кто делал так. И были другие, которые просто охраняли андриан. Простые охранники – больше они не делали ничего.
Дэвид. Как солдаты?
Мариэль. Солдаты. А некоторые были просто посыльными у андриан. Скажем, андрианам нужна вода – и у них всегда есть источники. Везде, где проводят фанасинану, есть источник – вода для омовения. И если андриане требовалась чистая вода из постоянного источника, который не пересыхает зимой, у него был посыльный, чья работа заключалась именно в этом. Водонос. А если андриане требовались куски дерева, они искали их в полях. Если же андриане требовались листья, то они собирали их в полях – единственная работа, которую они должны были выполнять. Вот почему говорят, что положение слуг различалось.
Были и те, кого называли так: «С духом, сидящим на них». Те, на ком сидел дух, обладали еще большими познаниями, они знали еще больше о травах. Занадрано, ну, вы знаете – так вы называли их.
Дэвид. О, выходит, занадрано были своего рода слугами?
Мариэль. Слуги, которые также были занадрано. Там, где были андрианы, можно было встретить занадрано. Там, где были слуги, некоторые из них принадлежали к занадрано. Андриане надо было только отдавать приказы – «принеси это, принеси то, принеси это», – и они сами должны были пойти и принести это.
Заметьте, как двусмысленно звучит слово андриана. Непонятно, кого оно обозначает: королей, знатных людей определенного вида или всех бетафских андриан. Как представляется, Мариэль вдохновлялась двумя основными образами: королевский двор или, возможно, двор какого-то могущественного человека (в прошлом), и святилище одного из древних царей, используемое медиумом-спиритом (в настоящем). Первые, царствующие монархи, окружены стражниками, астрологами, медиумами, всевозможными знатоками магии. Образованный человек, скорее всего, черпал знания обо всём этом из различных источников: учебников истории, радиоспектаклей, газет, школьных уроков и так далее. Духи же, как предполагалось, при жизни были королями или по крайней мере вельможами; теперь возле их доани почти всегда есть священный источник, в котором нужно совершить омовение, внутри же имеется гробница меньшего размера, где будто бы погребен один из их «слуг» или «солдат» – то есть рабов. Духи этих «слуг» или «солдат» во время церемоний исцеления нередко приносят вещи для своего господина. И, конечно, вокруг гробниц располагаются могилы занадрано, господских медиумов, обычно являвшихся потомками рабов. В результате появились образы множества живых и мертвых андриан, что, вероятно, не имеет почти никакого отношения к рабству XIX века, но дает прекрасную возможность оценить современные представления о природе социальной власти.
Есть соблазн назвать рассказ Норбера «натуралистическим», а повествование Мариэль – «загадочным», «фантастическим». Сейчас мне кажется, что ни то ни другое не имеет ничего общего с реалиями Бетафо XIX века. Несомненно, различие, которое проводил Норбер между «домашними» и «полевыми» рабами, отражало представление об устройстве королевских дворов – или по крайней мере домохозяйств знатнейших вельмож, обычно живших в столичном регионе. В менее известных местах, таких как Бетафо, даже богачи редко имели больше дюжины рабов, которые выполняли поручения как минимум стольких же членов семьи хозяина. Вряд ли рабовладельцы в этих условиях могли держать при себе певцов и танцоров или даже нянек и наложниц, не занятых ничем другим.
Норбер говорил в основном на три темы: деньги, работа и секс. Работа дает деньги. Деньги дают секс. Сексуальная привлекательность избавляет тебя от работы. Очевидно, что этот дискурс имел четкую гендерную окраску. Работа для него сводилась преимущественно к труду на поле: тащить, поднимать, копать. Настоящие рабы были вынуждены работать. Счастливчики избегали этой участи: они знали, как очаровывать других, воздействовать на разум и чувства своих хозяев: они «очаровывали» детей и становились няньками; они обладали сексуальной привлекательностью и в итоге не делали ничего, только «прибирали постель»; они развлекали хозяев музыкой и танцами, занимали их, ублажали и становились мпианца. Если исключить мпианца, всё это были женские занятия, и, судя по его мимике, жеманной улыбке и изящной жестикуляции, он считал, что, будучи мпианца, человек становится женоподобным. Таким образом, Норбер очень удачно высмеивал Рацизафи: тот не был певцом или танцором, но активно использовал музыку при лечении и в результате невиданно обогатился. Рацизафи тоже (как следовало из слов Норбера) обольщает разум и чувства других при помощи своих актерских талантов, благодаря чему возвысился над другими рабами и стал вести приятную, роскошную жизнь.
Но это утверждение потребовало сильнейшего искажения исторической правды. На деле рабы-мужчины выполняли не более тяжелую работу, чем рабыни-женщины. Всё было как раз наоборот: мужчины часто отсутствовали, а женщины обретались возле хозяев и могли подвергаться более систематической эксплуатации.
Для Норбера вопрос заключался в способности некоторых рабов влиять на своих хозяев, Мариэль же говорила исключительно о власти самих хозяев, о том, как андрианы запугивали всех и вся. Они отдавали повеления рабам, которые, несмотря на все свои знания, были простыми исполнителями их воли, неукоснительно выполняя все предписанные обряды и создавая для хозяев действенные амулеты. Я уже говорил о том, что во многих повествованиях проводится неявная аналогия между рабами и солдатами – теми, кто выполняет приказы, – с одной стороны, и магией – с другой: человек, применяющий оди, как и человек, отдающий приказ, берет людей, способных к независимым действиям, и делает их простыми инструментами для выполнения своей воли. Но в изложении Мариэль андрианы делали то и другое. Перед нами – двойное смещение интенциональности. Мариэль не отождествляет одно и другое полностью – она не утверждает, что все рабы изготовляли амулеты (большинство их, скорее всего, работали в поле или пасли скот), – но всё же сопоставляет их. Отчетливое, неприкрытое доминирование, на котором основывается рабство, порождает другие, более тонкие способы управлять людьми. Видимо, лишь после освобождения рабов эта невидимая власть внезапно оказалась в руках людей вроде Рацизафи. Вывод созвучен тому, что ранее говорилось об андрианах: угнетение с их стороны, зависимость, в которую они ставили других, теперь не дает им покоя. «Ни тоди ци миси фа ни атао ни миверина»: «Божественного воздаяния, может, и нет, но то, что ты делаешь, скажется на тебе».
Я должен кое-что прояснить: общение, о котором говорится в первом разделе этой главы, зачастую было хаотичным и непредсказуемым. Встреча с раздражительным соседом приводит к тому, что целое семейство часами старается найти приемлемое объяснение для его поведения; далее следует беседа, в ходе которой этот самый человек опровергает притязания одного из известнейших людей в деревне и предлагает свою версию событий прошлого. Когда я сообщал о ней другим, никто не понимал, о чем речь, или, по крайней мере, никто не мог сказать ничего дельного. Единственным исключением стала школьная учительница – посторонняя, не принадлежащая к сообществу; отталкиваясь от этой версии, она дала свою, совершенно иную…
Это может служить примером того, как беспорядочна и непредсказуема полевая работа – или, в нашем случае, политическая жизнь в Бетафо: постоянная манипуляция впечатлениями, чудачества и произвол участников, разница в интересах и перспективах – такая значительная, что никогда не знаешь, какие именно обстоятельства тот или другой человек сочтет важными. Но сейчас я хочу сделать акцент не на этом, а на конструировании нарративов. Все эти разговоры влекли за собой, явным или неявным образом, придумывание историй, которые не базировались на каком-либо предшествующем знании. Рассказчики не воспроизводили их (пусть даже с собственными изменениями и дополнениями), а сочиняли прямо на месте. Этот процесс в каждом случае очень напоминал историческое расследование. Говорящие сознательно пытались объяснить что-либо, опираясь на опыт прошлого, затем реконструировали гипотетическую связь между прошлым и настоящим. Пожалуй, стоит рассмотреть этот процесс подробнее, поскольку он показывает, что разница между точкой зрения стороннего наблюдателя, изучающего историю сообщества, и точкой зрения ее членов не так велика, как можно подумать.
Возьмем беседу в доме Миаданы. Такого рода разговоры происходят постоянно. Как только намечается что-нибудь, похожее на столкновение, что-нибудь, содержащее явный элемент конфликта, люди начинают оживленно комментировать это. Каждый старается уяснить для себя, что случилось и как к этому относиться, старается найти адекватный ответ [358]. Именно в таких случаях направление разговора позволяет проследить за отношениями партнерства и солидарности: семью (фианакавиана) можно даже определить как группу, члены которой собираются вместе в моменты кризиса. Вне семьи степень доверия или недоверия может быть самой разной [359]: отношения партнерства и солидарности всё время подтверждаются, выстраиваются, подрываются, рвутся из-за того, что такой-то доверяет такому-то или доверяет, но не полностью, такой-то усердно сотрудничает в составлении отчета о произошедшем, такой-то исключается из процесса обсуждения. В свете этого фокон’олону можно рассматривать как чуть более формальное мероприятие, на котором продолжается тот же самый разговор. Но часто она является также плодом сознательных усилий, направленных на преодоление скрытого недоверия, разъединяющего людей: замысел состоит в том, что при наличии конфликта, в который замешан каждый живущий по соседству, в его обсуждении должны участвовать все.
Даже внутри групп меньшего размера, вроде той, что собралась в ту среду у Миаданы, работают те же правила, которым подчиняется фокон’олона. На фокон’олоне – особенно той, которая принимает вид испытания, – люди также пытаются определить, кто прав, а кто не прав в данном вопросе, путем конструирования окончательного нарратива. Более того, речь идет о том, чтобы прийти к активному консенсусу: нарратив не просто должен оказаться приемлемым для всех – каждый из присутствующих, в идеале, обязан поучаствовать в его создании. У Миаданы дело обстояло точно так же: одни понимали, что имеют больше прав на то, чтобы высказаться, но все сознавали, что вопрос может быть улажен лишь при участии каждого в формулировании окончательного вердикта.
Очевидно, такие дискуссии – отчетливо политические явления. Именно благодаря им осуществляется политическое действие, ибо оно принимает вид нарратива, и начинается процесс распространения и оценки последнего. Разумно предположить: если бы Норбер не предвидел, что его агрессивное поведение вызовет такую дискуссию, он не стал бы вести себя так. Даже если это не было прямо высказано в ходе дискуссии, окончательный вывод – источником проблемы стала безответственная манера повествования, выбранная Жюльеттой, – несомненно, подразумевал, что они пытались сделать нечто важное. Наша логика приводит к тому, что мы стараемся придумать историю, способную объединить людей (хотя бы тех, которые находятся в одной комнате с нами). Жюльетта же своими рассказами разобщает их.
Такие истории являются, почти что по определению, недолговечными: как мы видели, в основу осознания прошлого не должна ложиться память об обидах и жалобах, и в большинстве случаев этого не происходит. Если же это происходит, всё обычно остается внутри семьи и не выносится наружу. Политика по большей части не формирует историю.
Историю, которую семья Миаданы придумала вместе с Норбером, и размышления Мариэль о прошлом, носящие более абстрактный характер, роднит в первую очередь метод построения повествования. В том и другом случае повествование о прошлом призвано объяснить нынешние события. «Почему Норбер пошел и стал задирать нас сегодня?» «Почему Рацизафи так упорно настаивает на своем неправдоподобном происхождении?» Конечно, во всём этом нет ничего необычного, но способ изложения выглядит любопытным. Можно выделить как минимум две стадии процесса.
1. Человек создает то, что напоминает этнографическое описание. Я называю его так, поскольку оно по преимуществу статично, отражая непрерывные, повторяющиеся процессы, которые, как предполагается, являются универсальными для определенного места и времени. Обычно это принимает вид привычных шаблонов действия, которые не меняются с течением времени, а лишь повторяются. Норбер уезжает по делам, возвращается домой, жена злит его своими рассказами, его желудок приводится в действие. Предполагается, что это всегда происходит одним и тем же образом. Отметим также, что от этого описания – всего один шаг до институционального анализа рабства, вроде того, что делают Норбер или Мариэль: рабов берут в плен и продают на рынках, обладающим какими-либо умениями поручают определенную работу… Риторический эффект достигается благодаря тому, что у слушателя создается ощущение неизменности, повторяемости: вот так всё это работает или работало раньше.
2. Изложив предшествующие события, рассказчик приступает к рассуждениям, показывая, как они привели к нынешней ситуации – той, которая нуждается в объяснении. «Наверное, всё было как-то так». Он создает гипотетический нарратив: персонажам, о которых идет речь, предоставляются нужные средства или мотивация, чтобы они действовали так, как предположительно действовали в реальности. Иногда этот нарратив совершенно прозрачен, как у Миаданы: Норбер возвращается домой, жена жалуется, его желудок приводится в действие; как раз в этот момент он видит, что его родственники ведут иностранца в Амбохитриманинану. В двух других случаях сама история не раскрывается, слушатель должен сам составить всё в уме.
Версия Норбера. Предки Рацизафи были рабами, которые использовали свои умения, чтобы избежать настоящей работы и вести относительно легкую и роскошную жизнь при дворе вельможи. После освобождения они продолжали содержать себя, отчасти за счет искусного воздействия на чувства, и жить в достатке. В результате они считали, что сто́ят неизмеримо выше потомков полевых рабов вокруг них, и Рацизафи стал утверждать, что они вообще не были рабами, что они сами принадлежат к знати.
Версия Мариэль. Предки Рацизафи были рабами, умевшими использовать магию, и поэтому могли жить в домах знатных людей и исполнять обряды, призванные увеличить скрытую силу их хозяина. После освобождения они использовали эти знания, которыми по-прежнему обладали, в своих целях, и заполучили власть вроде той, которой обладали дворяне. В результате они стали считать себя дворянами.
Разница между двумя повествованиями позволяет сказать кое-что важное об изначальных описаниях. Это не просто описание образа жизни или институциональный анализ. В них неявным образом содержится целый набор предположений относительно действий человека в мире, социологии, теории власти и желания, даже относительно взаимодействия разума и тела. Как минимум можно сказать, что они всегда содержат: 1) идеи насчет способности к действию и 2) ценностные представления, которые могут лечь в основу мотивации [360]. Более того, эти идеи и представления не идентичны тем, что свойственны культуре, к которой принадлежит рассказчик, – или, по крайней мере, не полностью идентичны им. Последние не нуждаются в открытом проговаривании, так как, вероятно, всегда воспринимаются как должное. Из них выбираются те, которые складываются в определенную структуру. Отсюда и разница между повествованиями. Норбер с самого начала интересовался тем, как всё выглядит с точки зрения рабов; поэтому он считает, что важнейшие виды власти – те, которые позволяют влиять на сильных мира сего или обольщать их. Мариэль скорее отождествляет себя – бессознательно – с сильными мира сего, каким бы сомнительным ни считала их нравственный облик: все сколько-нибудь значимые представления о способности к действию для нее связаны с андрианами прошлого, с их солдатами, приказами, властными отношениями.
Логично задать вопрос: как всё это соотносится с нарративными структурами, описываемыми в главе 5? Эти структуры тоже были произвольно привязаны к тому или иному месту и времени, персонажи обладали способностью к тем или иным действиям, нарративы содержали особые «вехи». В основном те и другие схожи между собой, разница в том, что повествования, о которых мы говорим сейчас, как будто обладают обратным идеологическим эффектом: правила, можно сказать, активно придумываются для того, чтобы объяснить исход событий [361].
Действия, о которых идет речь – человек берет событие и помещает его в более широкий, существующий и поныне исторический контекст, а затем использует свои знания о случившемся для реконструкции того, как это должно было быть, – историки совершают постоянно. Любой, кто пишет историю или просто пытается реконструировать события прошлого, обязан делать это. Поэтому применительно к Бетафо мне кажется подходящим исторический, а не более научный, так сказать, подход. Он обладает тем преимуществом, что между исследователем и объектом исследования не возникает непреодолимой пропасти. Я делаю во многом то же самое, чем бетафцы – не только интеллектуалы, вроде Мариэль, но также крестьяне и торговцы, вроде Норбера и Жана Кели, – занимаются постоянно. У меня были определенные преимущества (больше свободного времени, более отстраненный взгляд на события, знание социальной теории и схожих обстоятельств для сравнения) и недостатки (намного более слабое практическое знание языка и культуры, менее богатый опыт), я преследовал совершенно иные цели, чем бетафцы, но глубоких, фундаментальных различий не было.
Базовая структура этой книги почти не отличается от той, которая лежит в основе рассуждений бетафцев. Вначале было событие, требовавшее объяснения – ордалия 1987 года и ее последствия. Я постарался как можно точнее восстановить исторический контекст, в котором оно происходило, чтобы читатель понял, какую роль в нем играют авторитет, нравственность, сообщество, действие. Лишь потом я смог понемногу переключить свое внимание на людей и события и, наконец, на событие, о котором идет речь, реконструируя их ход, – процесс, который никоим образом не может быть отделен от процесса их интерпретации.