Мы возвращаемся к проблеме, обозначенной в главе 1: почему население Бетафо разделено на андриан и майнти, происходящих от двух предков, почему они так враждебны друг к другу, что смешивание лишь приведет к катастрофе.

Предка всех майнти звали Райнитамайна. Говорят, что он был странствующим астрологом, который в начале XIX века случайно проходил через Бетафо и стал участником магической битвы с андрианами и их предводителем Андриамахаро. Райнитамайна одержал победу, его потомки остались в тех краях и доныне управляют погодой в окрестностях Бетафо. Но ему всегда было трудно обитать на одной земле с людьми, против которых он когда-то сражался. По сей день тело Райнитамайны нельзя вынимать из гробницы и показывать бетафцам, ибо это приведет к ужасным последствиям; даже во время похорон его потомков процессии запрещалось проходить через Бетафо по дороге к усыпальнице.

Это знают все, но по поводу других событий, конечно, ведутся споры. Люди также знают, что его потомки представляют самый многочисленный и влиятельный род в Бетафо: когда я был там, он включал четырнадцать семей (объединенных в три большие семьи), обитавших между Андрианони и деревней Морафено, и еще одну в Аривонимамо. Самыми известными представителями рода были астролог Рацизафи, Огюстен и Арман.

Рацизафи являлся во всех отношениях старшим в роду. Это был необычайно импозантный мужчина: богатейший человек в Бетафо и один из старейших его жителей, астролог и целитель, известный даже в столице. Более того, он происходил по прямой линии от Райнитамайны, хранил его противоградный амулет, продолжал его дело как астролог и целитель, воздвиг гробницу, где сегодня покоится Райнитамайна, был распорядителем его культа. В сознании немалого числа людей Рацизафи и Райнитамайна чуть ли не полностью слились. Это имеет политическое значение, поскольку многие считают Райнитамайну в каком-то смысле предком всех бетафских «черных»; таким образом, и сам Рацизафи предстает в качестве великого предка, вождя, будучи залогом единства всех, кто происходит от бетафских рабов.

Люди редко знают что-нибудь существенное о чужих предках. Райнитамайна и Райнитаба – наверное, единственные, о которых каждый знает хоть что-нибудь [280]. В чем причина? Оба дали оформленный вид тому, что иначе оставалось бы смутным и неопределенным. История Райнитабы отражает опыт потери и рассеяния в результате рабства, история Райнитамайны – глубокие разрывы в истории сообщества [281]. Но последняя к тому же до сих пор играет роль в политике, что ставит перед нами проблемы, связанные с презентацией.

Описывая историю линиджа, мы, естественно, начинаем с исходной точки – с его основателя. Но это нелегко: каждый из его потомков рассказывает об этом по-своему, и чтобы понять, почему это так, надо сперва выяснить, каково их место внутри рода, как выглядят их интересы и перспективы. Иными словами, чтобы начать сначала, надо получить немало сведений о том, как обстоят дела ближе к концу. Это я и собираюсь сделать: сперва составить историю линиджа, затем – историю его разамбе.

Потомки Райнитамайны

Райнитамайна почти наверняка существовал – по всей видимости, в начале XIX столетия. Потомки Райнитамайны до сих пор помнят имена его детей и правнуков.

Я представлю генеалогическое древо в упрощенном виде, включив туда лишь рожденных в Бетафо и не назвав кое-кого из тех, чьи потомки покинули деревню. Но и в таком виде оно будет полезно для понимания связей между теми, кто остался в Бетафо и Аривонимамо на момент моего пребывания там, и для лучшего представления о том, как выглядел род на разных отрезках времени.

Судя по старым документам, Райнитамайна действительно был современником Андриамахаро [282]. Самые ранние сведения об истории этого рода, которые я смог найти, содержатся в записях АКТА 1880-х годов. Там говорится о том, как продавали каждого из сыновей Райнитамайны (а также его внучку Рангорицисерахану); во всех этих случаях продавцом был один из членов семьи Андриамахаро, а покупателем – другой андриана [283].

Устные предания гласят, что сам Райнитамайна жил в деревушке под названием Аноси, расположенной на своеобразном островке посреди рисовых полей, в начале длинной долины, которая тянется через большую часть южных земель Бетафо. Там же его и похоронили, в простой могиле у края поля.

Рацимисилака, как говорят, был мпампакатра рано велона – человеком, умеющим преображать местность при помощи потоков воды (именно он, как сообщил мне Рацизафи, создал большинство рвов, до сих пор существующих в тех краях, включая три рва вокруг Бетафо). Ввиду этого он много путешествовал. О двух других братьях предания умалчивают; известно лишь, что они временами выступали в качестве астрологов и мпомаси. После смерти их отца Райнитамайна унаследовал противоградный амулет, который затем перешел к Райнибаке, получившему также скромное семейное наследство – рисовые поля вокруг Аноси [284].

Дети первых двух братьев по большей части не остались на территории, относящейся к Бетафо. Из детей Райнисаламы до сих вспоминают лишь его дочь Рангорицисерахану. У нее тоже была дочь, Равело Раосера, которая большую часть жизни занималась торговлей, странствуя между деревнями. У Рацимисилаки, говорят, было немало детей, и все они, кроме одной дочери – у нее есть ныне живущие потомки, – оказались полностью забыты. По уверению Рацизафи, эта ветвь семейства угасла из-за озоны, проклятия, наложенного Райнитамайной: почти все они были ворами и бездельниками, предок проклял их, и они в большинстве своем умерли молодыми или закончили свои дни в тюрьме. Те же, кто избежал этой участи, скончались бездетными.

У самого Райнибаки было пять сыновей и три дочери, которые, очевидно, переехали из Аноси в деревню под названием Морафено, расположенную чуть севернее. По словам Рацизафи (единственного человека, достаточно старого, чтобы хорошо помнить события того времени), старший сын унаследовал оберег, но в конце концов устал от Бетафо и через несколько лет в поисках удачи отправился на запад [285]. Владельцем противоградного амулета стал его младший брат Райникотомамондзи, тоже астролог, вскоре умерший (возможно, в 1910 году), и амулет достался его сестре Райво.

Райво жила в Морафено до своей смерти в 1937 году и вырастила там пятерых детей. Долгое время она была единственной из рода Райнитамайны, кто постоянно обитал в Бетафо. О ней вспоминают по преимуществу как о яркой личности: она защищала посевы, принимала роды, обладала познаниями в женской магии и, по свидетельству некоторых, была искусным астрологом-любителем. И всё же семья Райво была одной из беднейших в Бетафо.

Дэвид. А кто был ее мужем в те дни?

Рацизафи. У нее не было мужа. Не помню… мужья в траве. Она была поистине гулящей женщиной.

Шанталь. Значит, у детей были разные отцы?

Рацизафи. Разные отцы; понятия не имею. Ни у кого не было отца. О, это была дурная женщина, именно так.

Дэвид. Райво?

Рацизафи. Да, она и вправду вела себя дурно. Ни один мужчина не смел помыкать ею! Когда она сердилась, они убегали, или она переворачивала их вверх ногами. Она была крупной, знаете, наша мать… крупной и высокой, и очень буйной.

Дэвид. Но она воспитала много детей… Думаю, у нее это хорошо получалось.

Рацизафи. Нет, она вела себя жестоко и со своими детьми тоже. Била их.

Дэвид. О, это грубо.

Рацизафи. Женщина вела себя плохо. В Аривонимамо раньше была ярмарка – при французах. И там выступал один из боксеров, тех, что живут в Антанибе: здоровенный парень, отлично работавший кулаками. Она проходила мимо и решила поучаствовать.

«Не участвуй, ведь ты женщина и тебя убьют! Не ходи туда!» Они пытались остановить ее, но она сказала: «Нет, позвольте мне пойти и проверить свое умение».

Она обернула ткань вокруг бедер. «Ты убьешь себя, безумная! Хватит!»

«Хорошо, если я умру, дочери похоронят меня. Давай поборемся!» Парень, говорят, бросился на нее, но не смог причинить ей вреда. Тогда она ударила его один раз, и он упал на землю к югу от большой амонтаны, и покатился…

Тогда они сказали: «Раз, два, три… есть!» И француз вручил ей приз за победу.

И с тех пор люди стали говорить: «Берегитесь Большой Райво из Аноси. Берегитесь, потому что она несет беду!»

Похоже, в детстве Рацизафи жил по большей части не в материнском доме, а где-то еще. Когда в малагасийские времена жители покинули старую деревню Аноси, на рубеже веков несколько андриан – почти все были потомками Андриамахаро, владевшими землей в этой долине, – оставили Бетафо и основали новую деревню Аноси, дальше по склону. К 1910–1920-м годам, когда Рацизафи был еще ребенком, в деревне жили пять или шесть семей, среди которых, вероятно, выделялась семья человека по имени Рамарозака [286]. Большую часть детства Рацизафи провел, присматривая за скотом Рамарозаки, выполняя для него работу и разные поручения в обмен на кров, еду и одежду. Рамарозака умер бездетным, но Рацизафи до сих пор с любовью вспоминает этого человека – того, кто «приютил» его (нитайза ази); он всегда дает кусок ткани, если на могиле Рамарозаки устраивают фамадихану.

В 1929 году Морафено состоял только из дома Райво и дома одного андрианы, дальше по склону. Примерно в 1935 году Разанапанахи, старшая сестра Рацизафи, построила там дом; позднее то же самое сделал его младший брат. Таким образом, долгое время Морафено был населен почти исключительно потомками Райво. При этом неясно, как часто там бывал сам Рацизафи. По его признаю, он часто хворал. На третьем году жизни он заболел так тяжело, что все говорили о его скорой смерти, и мать таскала его на спине от знахаря к знахарю. Наконец, по совету андриана-астролога из Аноси, которого звали Райникотозафи, она отправилась к Антонгане, знаменитой горе на востоке, где жил известный мпомаси по имени Ингахи Воло. Этот Ингахи Воло стал осматривать мальчика лишь после того, как произнес фира-вава, пророчество, предсказав, что он станет знаменитым астрологом.

Рацизафи. «За год этот ребенок исцелится», – сказал он, и это действительно была масина. И тогда люди испугались, ибо увидели, что Ингахи Воло действительно произносит слова пророчества. Вот что он сказал: «Он будет великим астрологом, – сказал он, – будет заниматься магией, – сказал он, – не будет делать зла, – сказал он, – поэтому заберите его домой, как только он исцелится».

И мы отправились на запад, мать несла меня на спине. «Сиди смирно! – стала говорить мать. – Ты что, нагадил мне на бедро, что ли? Сиди спокойно! Сиди спокойно!» – говорила она. [Рацизафи отступает назад, изображая неистовый жест, открытая ладонь готова дать пощечину.]

Шанталь. И вы вылечились?

Рацизафи. И я вылечился. В конце концов, Ингахи Воло с горы Антонгона стал моим учителем. Они с Райниботокелимасо часто нападали друг на друга, то туда, то сюда – оба жили на Антонгане. Один – на северной стороне, другой – на южной.

Шанталь. Я так понимаю, они были соперниками?

Рацизафи. Оба были мпомаси, тот и другой. Райниботокелимасо строил гробницу. Как только он вынул всю землю, Ингахи Воло с северной стороны начал всё разрушать: разбил все камни на куски. У-у-у-у-у! Он посылал молнии и разбивал их все вдребезги.

И тогда Ингахи Воло на северной стороне решил построить гробницу для себя, и все камни, все камни отлетали, отлетали, отлетали… К утру все камни раскалывались на четыре части каждый; он возвращался с работы, а они лежали там. Так эти двое развлекали друг друга.

Шанталь. Вы уже выросли к тому времени?

Рацизафи. О нет, я ничего не видел. Об этом рассказал Ингахи Воло.

Этот Райниботокелимасо тоже часто видел сны без сновидений. Если кто-нибудь приходил, собираясь украсть что-нибудь из его дома, он говорил: «Достаньте корзины, будьте добры!» Чтобы вор вынес за него навоз. «Достаньте лопаты, пожалуйста! Сегодня вечером здесь будут работать мужчины!»

Шанталь. В итоге им пришлось работать на его рисовых полях…

Рацизафи. У-у-у-у-у! Если тут замешана магия, это беда. «Положите лопаты западнее дома!» – скажет он, и воры будут обрабатывать его земли.

Важно отметить, по-моему, что Рацизафи ни разу не упомянул об астрологических познаниях своей матери. В его воспоминаниях положительная роль всегда доставалась мужчинам, обладавшим знаниями: Рамарозаке, воспитавшему его, Райнибетсаразаке, Райникотозафи, еще одному пожилому андриане из деревни Аноси, преподавшему ему начала астрологии, Ингахи Воло, который изрек то самое пророчество и впоследствии стал его учителем. По словам Рацизафи, способности достались ему от Райнитамайны, но именно Ингахи Воло объяснил ему, что такое суть астрологии. Видимо, после окончания начальной школы (он умел читать) Рацизафи вернулся на гору Антонгана; за этим последовали несколько лет ученичества у Ингахи Воло. Тот научил Рацизафи своим методам лечения и гадания, астрологическим расчетам, искусству размещения домов и гробниц таким образом, чтобы избежать неблагоприятного поворота в судьбе, рассказал о том, какие цвета, растения и свойства соответствуют каждому из двенадцати лунных месяцев.

Покинув Антонгану, Рацизафи тем не менее не вернулся в Морафено насовсем. Он оказывал свои услуги по всей Имерине и даже выезжал за ее пределы (напомню, именно в это время, согласно скандальным слухам, он перемещался из города в город, исцеляя людей, которых околдовывал его попутчик). Отчасти это было связано с тем, что в Бетафо он так и не получил места, которого, по его мнению, заслуживал. Его мать умерла в 1937 году, когда Рацизафи был тридцать один год, но амулет перешел при этом к его старшей сестре Разанапанахи, которой мать также передала свои познания в астрологии и акушерстве. Разанапанахи умерла в 1961 году. Таким образом, Рацизафи получил семейный оберег в пятьдесят пять лет, когда он, по всем свидетельствам, уже был видным бетафским астрологом, притом с незапамятных времен. Большую часть жизни он провел в тени сильных, независимых женщин, что явно вызывало его недовольство: рассказывая о противоградном амулете, он неизменно прибавлял, что тот всегда переходил от старшего сына к старшему сыну (очевидно, это было не так). Однажды я принялся расспрашивать его о Разанапанахи (еще не зная, что та владела амулетом), и его сын предупредил, что ее имени лучше не называть: «Папа будет расстроен».

Рацизафи не смог встать во главе семьи, но, кроме того, долгое время оставался бездетным, что, должно быть, усиливало его чувство инфантилизации. В 1930-е годы он женился на местной жительнице по имени Расоавахини [287]. В этом браке не было детей, и супруги разошлись. Лишь потом, когда он окончательно обрел самостоятельность и женился на андриане из Беланитры, у него родились два сына: Пано (1968 г. р.) и Ноэли (1970 г. р.). К тому времени его судьба начала меняться во многих отношениях: он стал богатеть, исцеляя людей, и скупать рисовые поля в долинах, окружавших Морафено. Однако об этом я расскажу позже.

Жены знатных людей и военные пенсии

Большинство членов рода быстро рассеялись; в Бетафо они проводили от силы несколько лет в качестве издольщиков и поденщиков. Очевидно, в других местах открывалось больше возможностей. Те, чьи потомки до сих пор живут здесь, как выясняется, были исключительно удачливыми. К примеру, Ранайво (1904–1982), правнук Райнисаламы, выгодно женился на состоятельной наследнице тампон-тананы [288]. Брак оказался бесплодным, а жена скончалась через несколько лет, но благодаря ей он получил землю. Ранайво – прозванный Ранайво-гвоздь, так как он постоянно что-нибудь чинил, – запомнился бетафцам как добродушный старик, всегда носившийся с мелкими проектами. Именно к нему, человеку порядочному и здравомыслящему, в первую очередь обращались при каких-нибудь ссорах и майнти, и андрианы. Он обзавелся детьми лишь в пятом браке, и все они еще жили в Бетафо в 1990 году [289], когда семью возглавляли его вдова (Разафиндравао, род. 1949) и старший сын Арман (род. 1961).

Точно так же оказались забыты и потомки Рацимисилаки, кроме ветви, родоначальником которой стала Рафарабако. Сама Рафарабако была торговкой и, как мне говорили, в основном путешествовала с рынка на рынок, продавая острый перец и пряные приправы. А ее дочь, Разафиндраноси (1887–1987), вышла замуж за малагасийского солдата незадолго до того, как он отправился на Первую мировую; он скончался во Франции, и Разафиндраноси до конца своей очень долгой жизни получала вдовью пенсию. Разафиндраноси никогда не жила в Бетафо, имея дом в соседнем Аривонимамо (где иногда работала учительницей в школе), но никогда не упускала его из виду, при возможности покупая здесь рисовые поля. Двое ее детей – сын и дочь – до сих пор живут в Бетафо и обрабатывают поля, приобретенные матерью.

И наконец, любопытный случай: Равело Франсуа, племянник Райво, родившийся в 1894 году. Равело вступил во французскую армию в 1914 году и, как говорят, провел много лет за границей. Он вернулся в начале 1920-х годов, какое-то время жил с Разанамино [290] в Андрианони – достаточно долго, чтобы произвести на свет сына, – а затем снова исчез. Позже Равело появился вновь, уже с солидной военной пенсией, и увез сына в городок на севере Имерины, где тот живет и поныне. Таким образом, сын – Ракотозафи Альбер – вырос в относительно благополучной среде, получил образование; когда он был подростком, то время от времени приезжал в Бетафо и, должно быть, производил приятное впечатление, будучи утонченным, светским, хорошо одетым. При мне все бетафцы помнили его только таким, каким он был в последние годы жизни – богатым, слегка гордым, снедаемым разрушительными романтическими страстями. Но в молодости он был крайне очарователен и привлекателен. Вероятно, есть какое-то объяснение тому, почему две женщины-андрианы, одна за другой, стали женами этого «черного», притом не слишком богатого. Его первая жена – родом из деревни в нескольких километрах к северо-востоку от Бетафо – была андрианой, стоявшей двумя ступенями выше тех, что обитали в Бетафо. О ней помнили только одно: она родила Ракотозафи Альберу сына и почти сразу же умерла (вероятно, предки разгневались на нее за этот брак). Через год или два он женился на Разафисоа, андрианамбонинолоне из Бетафо. Чрезвычайно удачная женитьба: Разафисоа, несметно богатая андриана, была сиротой, внучкой бывшего деревенского старосты и брата губернатора, Андриантонги. Фактически она стала последней представительницей великого рода андриан с тампон-тананы. Детей у них не было [291], но Разафисоа усыновила Огюстена, сына Ракотозафи Альбера от первого брака. Тот, в свою очередь, женился на женщине-андриане, обитавшей за пределами Бетафо. Ко времени нашего с ним знакомства у него было несколько детей, и все жили с ним благодаря наследству, полученному им от приемной матери.

Земля и гробницы

Итак, на протяжении большей части столетия в Бетафо проживало не более трех-четырех семей, происходивших от Райнитамайны, и большинство их видных представителей были женщинами (плюс двое мужчин, женившихся на андрианах, которые унаследовали состояние). Число этих семей выросло совсем недавно – благодаря постепенному накоплению земель. Этому во многом поспособствовал Ракотонариво Огюст: как отмечалось в главе 5, к концу жизни он распродал почти все свои обширные владения, покупателями же были в основном потомки Райнитамайны. Ход событий восстановить нелегко, но к 1990-м годам почти все земли к северу и востоку от Морафено принадлежали этому роду – причем большей их частью фактически владел сам Рацизафи, – а также немалые куски лучших земель к северу, востоку и западу от самого Бетафо – возможно, половина их. Рацизафи и Огюстен, обычно имевшие доступ к наличности, были печально известны тем, что предлагали ссудить деньги обедневшим андрианам, надеясь получить их поля в качестве залога и оставить себе в случае невыполнения обязательств. Родственники Армана не были настолько неразборчивы в средствах, но всегда искали возможность приобрести землю.

К 1990 году признанными главами линиджа были исключительно мужчины: сам Рацизафи в Морафено, Огюстен в Андрианони и Арман [292]. Только они, как объяснил мне однажды Арман, могли претендовать на близость к своему великому предку Райнитамайне, основателю линиджа: во время фамадиханы никто, кроме них, не осмеливался взять в руки тело предка – из-за страха.

Всё это важно отметить – в ранние годы единственным залогом единства родственной группы была общая гробница, которую Райво и некоторые другие воздвигли около 1910 года на холме Амбохитриманинана, к северо-востоку от Бетафо. В 1960-е годы линидж сделался намного состоятельнее, и первым следствием этого стало лихорадочное строительство; первоначальная земляная гробница превратилась в целый комплекс – четыре сооружения из блестящего белого бетона; в центре его располагалась огромная новая усыпальница, посвященная самому разамбе.

О судьбе изначальной гробницы – ци идирам-бинанто [293] – знает каждый. Ее воздвигли, объединив усилия, потомки Райнитамайны, Рангоримайнти и Райнитабы. Большинство тех, кто вложил свои средства, были «черными» женщинами средних лет, желавшими сохранить память о недавно умерших отцах или дедах. Выбранный ими холм – это уступ у подножия горной цепи за пределами Бетафо. Место очень удобное, поскольку оно, во-первых, располагается северо-восточнее Бетафо (что благоприятно в обрядовом отношении), а во-вторых, хорошо видно с большей части территории деревни.

Это квадратное сооружение из кирпича-сырца, укрепленное камнем, с гранитной дверью и погребальной камерой внизу, более полувека стояло там в одиночестве. Но в 1968 году Разандранози – женщина, получавшая пенсию за мужа-военного, – перестроила его в камне и перепосвятила, устроив чрезвычайно пышную фамадихану, которую многие помнят до сих пор. Как оказалось, это было лишь первым шагом в расширении могильного комплекса. Несколько лет спустя Ракотозафи Альбер, отец Огюстена – на то время один из богатейших людей в Бетафо, – и отец Армана совместно построили новую гробницу из блестящего камня, в нескольких метрах к северо-западу от первой, перенеся туда собственных предков, призванных стать ее разамбе. В 1974 году Рацизафи построил еще более обширную каменную усыпальницу, строго на север от первой, и перенес туда тело самого Райнитамайны. Наконец, в 1978 году Ингахирайни перенес свое семейное захоронение (на другой стороне того же холма), расположив его к северу от гробницы, воздвигнутой Рацизафи. Теперь на одном и том же холме, возвышающемся над деревней Бетафо, высились четыре могильных сооружения из белого камня.

Если ехать в Бетафо из Аривонимамо, то первым, что вы увидите, скорее всего, будут поросшие травой склоны Амбохитриманинаны с ее сияющими белыми гробницами. Приблизившись, вы поймете, что центральная усыпальница – самая впечатляющая. Когда я рассказывал о ней людям в городе, большинство их сразу понимали, о чем идет речь: странная, экзотическая, со смутно мавританскими мотивами. Вблизи она также сильно действует на воображение: крупное сооружение из неокрашенных гранитных блоков, скрепленных белым цементом. Однако действительно уникальная ее черта – наличие двух этажей: над самим склепом помещается меньшее по размеру гранитное сооружение с остроконечной гранитной крышей, напоминающее усыпальницу, в котором покоится только тело Райнитамайны. Это трано манара («холодный дом»), ставить которую над гробницей разрешено только королям и знатнейшим андрианам [294]. Рацизафи, конечно, нашел для себя оправдание, утверждая, что его предок был сыном (или внуком) короля Андриаманалина, принадлежавшего к народу бецилео [295]. Но для андриан это было признаком почти неслыханных притязаний со стороны «черного». Почти никто не касался этой темы в разговорах со мной; конечно, андрианы не ходят вокруг нее, бормоча слова возмущения. Но когда я упоминал о ней в беседах с андрианами – два-три раза, – то получал в ответ взгляд, полный безнадежного уныния, и пожатие плечами, совершаемое с подавленным видом: мол, что тут скажешь?

Хорошо ухоженные гробницы всегда блестят. Одна из причин этого – почти безостановочные фамадиханы. Как минимум с конца 1970-х годов там проходит не менее одной фамадиханы ежегодно, а нередко – две или три. Итак, гробницы обязаны своей красотой постоянно совершаемым обрядам. Холм превратился в сияющий символ силы и процветания бетафских майнти, обретенных ими недавно. У местных андриан нет ничего подобного. По сравнению с этими сооружениями даже гробницы в самом центре Бетафо – принадлежащие наиболее знатным родам, – выглядят обшарпанными, неухоженными. Но этот символ воздействует еще одним образом. Холм может – по крайней мере в воображении – быть местом основания рода, сравнимым с Бетафо. Сегодня никто не утверждает, что его предки жили там, но люди порой говорят «те с Амбохитриманинаны» так же, как сказали бы «те из „Тело Милахатры“». А значит, Райнитамайну, главного и самого древнего из всех разамбе, можно считать разамбе всех бетафских майнти.

Это был четко очерченный центр, противопоставленный деревне Бетафо. Противопоставление в особенности поддерживалось при помощи ритуала погребения, объектом которого являлся Райнитамайна. Когда умирал потомок Райнитамайны, его тело нельзя было везти к гробнице через Бетафо; когда обертывали самого разамбе, запрещалось выносить его тело за пределы гробницы; напротив двери вешали тряпку – если тело попадало под лучи солнца или на глаза бетафцам, либо прекращались дожди, либо на город обрушивался смерч. Андрианы могли присутствовать при совершении ритуала погребения, но не принимали участия в обертывании тела. История Райнитамайны важна, так как позволяет проследить за истоками этого противопоставления и понять, почему род Райнитамайны и андрианы до сих пор не ладят друг с другом. Давайте обратимся к ней.

Райнитамайна: кто расскажет историю

Почти каждый знает, что Райнитамайна противостоял андрианам, и большинство людей, если я спрашивал их, охотно рассказывали об этом, обычно прибавляя что-нибудь, касающееся гробницы. Но, кроме этого, я мало что слышал от них. Лишь немногие чувствовали себя вправе рассказывать историю.

Как читатель, несомненно, уже заметил, жители сельских областей Имерины не любят долгих исторических повествований. Для большинства из них история распадается на мелкие эпизоды или сведения о конкретных местах: семья, которой принадлежит эта могила, оди, когда-то закопанные под этим деревом, событие, в память о котором установлен этот камень… Это знание, которым может похвалиться едва ли не каждый. Такие места всё время открываются, предстают в новом свете, забываются, и поэтому история выглядит чем-то отрывочным, фрагментарным. Есть лишь считаное число сюжетов, связывающих всё воедино, как, например, полузабытая история могил, – но и тогда люди считают, что не имеют права обращаться к ним. В еще большей мере это относится к повествованиям о происхождении демов или королей былых времен: они – удел самых уважаемых особ [296].

Уверен, читатель помнит и о том, что из таких «официальных историй» вычищены почти все конфликты: основатели демов действуют посреди лишенной населения местности, конфликтные ситуации излагаются в аккуратных выражениях, высмеиваются или замалчиваются. История Райнитамайны интересна тем, что в ней эти принципы беззастенчиво нарушаются. Это история о героическом состязании, главные герои которого не изображаются как дети, последствия которого чувствуются и в наши дни и, наконец, которое не клеймят как невероятную глупость. Из-за этого ее очень сложно рассказывать: все чувствуют себя неловко. Мне потребовалось очень много времени, чтобы понять, в чем ее истинный смысл.

То, что следует дальше, отчасти есть мой рассказ о том, как мне излагали эту историю. В нем фигурируют пять моих первых собеседников. Я также пытаюсь делать предположения о том, почему каждый из них поведал мне эту историю именно таким образом.

Рацизафи

Я уже описывал свою первую встречу с Рацизафи: как Арман впервые привел меня к нему в Морафено, как он поднимался по холму в шерстяной шапочке, с лопатой через плечо: старик с седеющими усами, вволю пьющий из набедренной фляги. Трудно дать более широкое представление об этом человеке и его значении. В Бетафо Рацизафи был почти мифической фигурой: самый старый и самый богатый из местных жителей, астролог и целитель, чья слава обеспечивала ему клиентов в столице и за ее пределами. Кроме того, Рацизафи никто не мог понять до конца, и его могущество в какой-то мере обуславливалось этим обстоятельством; его соседи тратили немало времени, обсуждая его, обмениваясь сплетнями и строя догадки о том, что он может сделать в следующий раз.

Может быть, лучше начать не с самого Рацизафи, а с места его обитания. Он жил в самом северном из трех домов, составляющих деревеньку Морафено [297]. Если посмотреть изнутри, Морафено покажется мешаниной стен, сараев, пристроек, загонов для овец и быков; когда бы вы ни приехали, вы наверняка встретите рабочих, прибивающих что-нибудь, или копающих землю, или карабкающихся вверх и вниз по крутым тропинкам, что ведут к окрестным полям. Дом Рацизафи, просторный по сельским меркам, был выкрашен в белый цвет. Многочисленные двери и наличники окон были бледно-зелеными. Изящная главная лестница вела в просторные комнаты, обставленные со вкусом – похоже, старинной французской мебелью. В доме, казалось, всегда творится что-то непонятное. Когда я бывал там в гостях, то через раз встречал людей, явно приехавших из города, в дизайнерских джинсах и кожаных куртках. Как правило, они выглядели слегка смущенными и привозили небольшие подарки для Ингахибе (так всегда называли хозяина). Приходящие направлялись на второй этаж, в отдельную комнату для частных переговоров. Иногда вдали слышались приглушенные смешки, иногда споры. Молодые женщины время от времени появлялись в дверях, чтобы поглядеть на иностранца, и хихикали, но их тут же уводил прочь один из двух подростков, сыновей Рацизафи. Повсюду стояли полные и пустые бутылки рома, и большинство находившихся в доме, как правило, были пьяны. Сам Рацизафи тоже пребывал в более или менее измененном состоянии сознания. Все так и говорили об этом доме: «У них никогда не бывает воды, там, где другие пьют воду, они пьют ром. Проснувшись, он первым делом выпивает».

Проводить интервью в такой обстановке было, по меньшей мере, нелегко. Выше я говорил о нашей беседе с Рацизафи, в которой участвовала Шанталь, – речь шла о том, как он стал астрологом. Разговор прерывался трижды из-за вторжения какого-то мужчины, утверждавшего, что он – дальний родственник Армана. Врываясь в комнату, он долго объяснял, что уходит, подражая ораторам с их формальными приемами. Ему нужно было наше благословение, чтобы удалиться. Мы давали его, он уходил и через двадцать минут появлялся снова. В третий раз, когда он прервал рассказ самого Рацизафи, тот мягким голосом прочел небольшое стихотворение, хайн-тени: по виду – изысканное благословение, а фактически – ряд утонченных оскорблений, подразумевавших, что собеседник – говорливый дурак.

Часто Рацизафи впадал в бессознательное состояние, а потом выходил из него. Половина интервью были по большей части взяты у его сыновей. Рацизафи отключался, сидя на своей кровати, пока что-нибудь не привлекало его внимание, и тогда он загорался, выдавал любопытный факт или рассказывал забавную историю, затем погружался в самодовольную полудрему, а порой, движимый непонятным импульсом, резко поднимался и покидал комнату. Изредка проходила и его жена, выглядевшая очень скромной и чистосердечной; она отдавала распоряжения рабочим, но всегда была слишком занята, чтобы разговаривать.

Не могу сказать, насколько этот беспорядок был спонтанным, а насколько – рассчитанным, призванным произвести впечатление. Думаю, Рацизафи нравилось, когда вокруг царило подобие хаоса. Оно подходило этому человеку, знавшему, что политической фигурой становится тот, кто служит темой постоянных разговоров. Всё вокруг него намекало на разные истории, и тот, кто отправлялся к нему, непременно уходил с новым знанием, о котором мог побеседовать с другими. Но, конечно, здесь был не только преднамеренный эффект. Непревзойденный мастер зрелищ, Рацизафи явно не контролировал полностью ни себя, ни свое окружение.

В течение последних четырех месяцев моего пребывания на острове я не говорил с Рацизафи – он слег в постель: сломал бедро, напившись и попытавшись пнуть кошку. Я удивился тому, что у него вообще была кошка. Рацизафи ненавидел котов. Впервые я узнал об этом, когда его сын Пано объяснял «малагасийское» понимание Бога: он не целиком добр, так как создал добро и зло. Ведь это Бог сотворил крыс и вредных насекомых.

Рацизафи поднял голову с подушки и воскликнул:

– Он сотворил котов!

– Бог, – продолжил Пано, – сотворил блох, чуму, малярию…

Рацизафи:

– Он сотворил котов!

И всё же у Рацизафи была кошка (почти никто в Бетафо не держал их). Предполагалось, что она ловит мышей (хотя они были у всех). Порой это лохматое, недокормленное существо неуверенно пыталось проскользнуть в комнату, когда я был там, и если Рацизафи был в сознании, он внезапно приходил в ярость: сидел и рычал, отведя назад руку с раскрытой ладонью словно для удара, – так он делал при мне еще только один раз, вспоминая, как мать избивала его. Мне рассказывали, что в сильном подпитии он нередко бежал за ней, пытаясь пнуть, и часто промахивался; именно так он сломал бедро. Вскоре после этого он подхватил жестокую лихорадку. Конечно, все жители Бетафо пристально следили за течением его болезни. Он знал, как ее лечить, и посылал сыновей за разными травами; в итоге он поправился, но сразу же тяжело запил, лихорадка вернулась, и он опять оказался в постели.

Даже в историях, которые рассказывал Рацизафи, он представал маленьким и уязвимым. Он начинал говорить по-старчески тихо и спокойно, но потом оживлялся; тогда его голос становился развязным и одновременно – каким-то потрясенным. Почти во всём, чего он касался, содержалось нечто чудесное, и в некоторые случаи было трудно поверить. Он хвалился могуществом своих предков, открыто говорил о конфликтах – делая смелые утверждения, рассказывал свои возмутительные истории с какой-то наглой улыбкой, наполовину опустив веки, чтобы следить за реакцией слушателей, но и тогда быстро приходил в характерное для себя состояние ошеломления, окрашенного страхом. Его «фирменным» звуком, которого я не слышал больше ни от кого, было тихое «у-у-у-у-у», которое он вставлял постоянно, выражая тем самым безмолвный ужас перед всемогущей силой, по сравнению с которой чувствовал себя маленьким и ничтожным. «У-у-у-у-у! Если тут замешана магия, это беда». Как мне кажется, в этом замечании – весь Рацизафи, посвятивший жизнь тому, чтобы стать специалистом в области магии.

Еще до того, как я выяснил, что Рацизафи стал полноправным взрослым лишь в пятьдесят пять лет [298] – необычайно одаренный человек, вынужденный большую часть жизни склоняться перед могущественными, властными женщинами, – я заметил, что порой он ведет себя как капризный ребенок. Это ярко проявлялось во время его общения с Шанталь. Как читатель наверняка помнит, Шанталь часто была моей спутницей при поездках в Бетафо, особенно в самом начале. Всего двадцати пяти лет от роду, она тем не менее полностью соответствовала малагасийским представлениям о сильной, волевой женщине, привыкшей брать дело в свои руки. Обычно в присутствии сельских старейшин она вела себя тихо и почтительно, но Рацизафи почему-то действовал на нее прямо противоположным образом. Когда он не обращал внимания ее вопросы, она ругала его, как непослушного ребенка; Рацизафи в ответ поступал так же, рассказывая ей то, что она хотела узнать, с почти испуганным видом, а затем пытался улизнуть, как только Шанталь начинала смотреть в другую сторону. Однажды, могу поклясться, она чуть не ударила его. Я спросил ее, чем она, черт возьми, думала?! Казалось, она искренне озадачена: «Знаю, знаю. Мне очень жаль. Не понимаю, что на меня нашло».

Одно это согласуется с его печально известной любовью к розыгрышам, чередованием приступов трусости и самоутверждения, непонятной страстью к физиологическим жидкостям, даже его пьянством, скорее похожим на жадность десятилетнего ребенка, которому вдруг разрешили съесть все имеющиеся у него конфеты. Рацизафи будто не до конца верил в свою удачу, в то, что спустя столько лет он вдруг стал самым великим и могущественным человеком в Бетафо, в то, что он наконец-то свободен от всех ограничений.

Но вернемся к моей первой поездке в Бетафо, когда я впервые встретил Рацизафи в обществе Армана и Рамоса Парсона. Тогда он рассказал нам историю своего предка Райнитамайны. Это была почти официальная трактовка событий – как отмечалось в главе 6, в таких версиях, как правило, важно не только то, что сказано, но и то, что опущено. Но в данном случае опущено было так много, что я с трудом понимал, о чем вообще идет речь. Парсон тоже. Даже после того, как мы расшифровали кассету и несколько раз прослушали ее, мы не смогли понять смысл. Отчасти проблема заключалась в том, что мы разговаривали с ним на улице, и сильный ветер сделал некоторые части его речи неразборчивыми. Поэтому мы вернулись в Морафено и попросили его повторить сказанное. Но и это не прояснило ситуацию до конца. Нет, Рацизафи не пытался замолчать все конфликты – история была полна конфликтов; нам были неясны мотивы, не хватало более широкой картины, которая позволила бы определить, что связывало персонажей друг с другом и почему они вели себя именно так.

Во время первого интервью вопросы задавал главным образом Арман. Беседа началась севернее дома Рацизафи, и он протянул руку в сторону гробниц на склоне Амбохитриманинаны, расположенных к северу от нас и очень хорошо заметных. «Видите остатки рва?» – спросил он. Когда-то там существовало поселение. Собственно, именно там поселился Андрианамбонинолона сразу по прибытии, вместе с другим андрианой по имени Андрианандро. Амбохитриманинана означает «холм состязания» или «холм соперничества»: название, данное по той причине, что вскоре эти двое крепко поссорились из-за земли. В конце концов, Андрианандро был изгнан и поселился западнее этого места.

Рацизафи. Он убежал и направился на запад. Пока он шел на запад, начался пожар, и деревья тапиа были полны бокана [гусениц], и все они начали выпрыгивать из стволов. И он стал набивать брюхо гусеницами-бокана, всё больше и больше, пока они ему не надоели. Тогда он заповедал своим потомкам: никогда не есть бокана.

Разумеется, это та же история, героем которой у остальных является Андриамасоандро. Рацизафи объединяет их, и когда я позже указал на это, он признал, что так оно и есть. «Андриананандро, Андриамасоандро… – он нетерпеливо пожал плечами. – Это одно и то же». Позже, по его словам, произошла еще одна ссора – между Райнитамайной и Андриамахаро, потомком Андрианамбонинолоны. При этом Рацизафи не говорил, откуда взялся Райнитамайна и почему он сражался с андрианами в Бетафо. Он лишь поведал о том, как они по очереди налагали проклятие на посевы друг друга.

Рацизафи. Наш дед сражался с людьми на тампоне-танане; они снова взялись за это. Еще одна схватка.

То был Ингахибе Андриамахаро, который проклял нашего предка. «Семь лет, – сказал он, – ты не будешь есть маниоку, не будешь есть бобы, не будешь есть кукурузу, не будешь есть то, не будешь есть это…» Вершки были с пышными листьями, но когда год закончился, они обнаружили, что на кустах маниоки нет плодов, а на бобовых растениях нет бобов – из-за того, что Андрианамбонинолона и Ингахибе Андриамахаро прокляли их.

Тогда наш предок ответил им тем же. «Семь лет, – сказал он, – вы не будете есть рис». И вот что сделал он, наш дед, Ингахибе Райнитамайна: как только рис начинал прорастать, он обрушивал на него град. И не оставалось ни одного стебля риса – как только тот начинал прорастать, он уничтожал его, насылая град.

Наконец, здешняя фокон’олона решила уступить ему, принеся в жертву белого быка с красной головой. Только тогда между ними всё уладилось.

Под фокон’олоной он, очевидно, имел в виду сторонников Андриамахаро – жителей Бетафо, оказавшихся в безвыходном положении из-за уничтожения риса. Но и на этом, как явствует из следующей истории, конфликт не был исчерпан. После смерти Райнитамайны для него наскоро соорудили «гробницу» близ Аноси; он заповедал своим потомкам не строить настоящую, каменную гробницу к югу от места захоронения своего соперника. Уже потом, когда они переносили его тело в новую усыпальницу и попробовали пройти возле тампон-тананы, возникли проблемы.

Рацизафи. И еще.

Наш дед сказал: «Если вы построите каменную гробницу [299] (ибо это гробницы нашей семьи, те, что на том холме) – если… если вы построите каменную гробницу, не кладите меня к югу от того человека. Лучше я останусь в этой яме, чем буду там. Если начнете строить гробницу, положите меня к северу от него».

И они построили гробницу вон там, на севере [на Амбохитриманинане].

И когда он согласился выйти и быть перенесенным туда, на север, они потащили его туда, но поняли, что не могут больше нести его. «Эй, подождите, давайте передохнём – он слишком тяжелый. Очень тяжелый». Носильщики опустили его на землю, пыхтя: кхе-кхе-кхе. Они уже собирались переступить границы Андриамахаро. Поэтому они понесли его длинным путем, мимо этого места, и когда сделали это, он вдруг снова стал легким.

Тогда они поняли: он действительно не хотел оказываться на этой земле.

И даже сейчас, если Райнитамайна выйдет из гробницы и на него попадет дневной свет, дождя не будет. Вот так.

При мне Рацизафи рассказывал эту историю трижды, часто прерываясь между эпизодами – собравшиеся вокруг него люди обычно задавали вопросы. Но первым делом он рассказывал о схватке с андрианами и о гусеницах, потом переходил к «состязанию» в проклятиях и, наконец, к перенесению тела в нынешнюю гробницу. Между персонажами первых двух эпизодов и последних двух не было очевидной связи [300], и трудно не прийти к заключению, что Рацизафи просто стремился вписать своего предка в более широкий исторический контекст. История Райнитамайны стала частью истории о том, как в этих краях обосновались другие, более известные группы андриан.

Но к чему история о гусеницах, ведь почти все в Аривонимамо знали, что на самом деле андрианандро тут ни при чем [301]? Думаю, это сделано в основном для того, чтобы ввести тему проклятия – озона. Четыре эпизода выстраиваются – по крайней мере, в тематическом отношении – в изящный небольшой ряд.

1. Два андрианы бьются друг с другом.

2. Андриана налагает проклятие на своих потомков.

3. Райнитамайна и андриана бьются друг с другом, используя проклятия как оружие.

4. Райнитамайна налагает проклятие на своих потомков.

Рацизафи пытается поставить знак равенства не только между своим предком (предположительно, андрианой) и другими обитателями этих мест, но и между двумя разновидностями действий, которые обычно считаются едва ли не противоположными друг другу. Проклятие – это, возможно, высшее проявление власти предков; драки и состязания – то самое детское поведение, которое, по идее, должно нейтрализовать власть предков.

Если отталкиваться от этого, центральным становится эпизод 3, в котором предок Рацизафи и андриана устраивают состязание на озонах: каждый накладывает на другого тяжкие ограничения. Здесь слово озона употребляется в крайне необычном смысле. В целом можно говорить, что озона – это проклятия в адрес некоего человека, но озона, как правило, не причиняет вреда посевам. И потом, мы находим намек на то, что примененная в данном случае сила не исходила от предков: Райнитамайна – как минимум он – уничтожает рисовые всходы соперника не силой проклятия, а посредством града. Все знали, что Райнитамайна создал противоградный оберег, и сведущий слушатель сразу понимает, что термин озона употребляется очень свободно, что посевы Андриамахаро были уничтожены при помощи оберега. Но Рацизафи явно не желал говорить об амулете. Он хотел представить всё это как битву двух сил, унаследованных от предков: борьбу, призванную выяснить, кто стоит первым по старшинству, кто ближе к предкам.

Даже последнее проклятие – когда Райнитамайна велит своим потомкам вооружать гробницу к югу от могилы Андриамахаро – можно истолковать таким образом. Север, как и восток, – направление, свидетельствующее о старшинстве. Никто не строит дом к северу от жилища своего старшего брата или сестры; никто не строит дом выше, чем у них. И действительно, ци идирам-бинанто находится северо-восточнее Бетафо и севернее всех гробниц андриан [302]. Но заключительная кода истории – отяжелевшее тело, Райнитамайна, не желающий, чтобы его несли над его соперником, – представляет собой любопытный противовес этим представлениям. Прямая дорога из Аноси на Амбохитриманинану проходит через тампон-танану либо совсем рядом с ней. Именно в тот момент, когда носильщики приближались к ней, тело, по словам Рацизафи, не позволило им продолжить путь. Райнитамайна не хотел «топтать» землю своего соперника. В конце концов, пришлось сделать очень большой крюк – через нынешний Морафено, затем на главную дорогу, ведущую к горе Амбохидрайдимби, и наконец, огибая подножие Амбохидрайдимби – к Амбохитриманинане, взойдя на нее с севера. Об этом, очень красноречивом случае я расскажу в подробностях позже; даже если абстрагироваться от других обстоятельств, он один ясно дает понять, что дело не только в господствующем положении Райнитамайны. Это проблема разделения сфер существования, подразумевающая уважение или, по крайней мере, терпимое отношение к желанию соперника иметь собственное пространство.

Дополнительные эпизоды

Эти четыре эпизода, довольно запутанные, лежат в основе той версии местной истории, которой придерживался Рацизафи. Как и большинство официальных версий (вспомним, например, историю Ракотовао), она двухслойна: повествование в первоначальном виде обретает смысл лишь тогда, когда рассказчику начинают задавать правильные вопросы и он добавляет новые эпизоды. Но данный случай необычен: слушатели с самого начала узнают о конфликте, а сведения о происхождении и передвижениях разамбе, которые в других официальных историях занимают первостепенное место, сообщаются позже.

Мы, конечно же, спросили о том, кто такой Райнитамайна, откуда он взялся.

Рацизафи объяснил, что он – выходец из народа бецилео. Буквальное значение слова бецилео – бе ци лео – таково: «Многие не кормлены» [303]. Рацизафи рассказал нам, как появилось это название. Оно восходит ко временам короля Андриаманалины. Однажды Андрианампойнимерина, правивший Имериной, пригрозил послать войско против Андриаманалины. Тот послал ему тысячу деревянных ведер с вызовом: если люди Андриаманалины смогут наполнить каждое ведро слюной, он не будет вести с ними войну. Король собрал своих подданных и велел им плевать в ведра; пока те не наполнились до половины. «Недостаточно», – сказал Андрианампойнимерина и отослал ведра назад. Собрался весь народ Андриаманалины; дни напролет все только и делали, что плевали в ведра, пока те не наполнились доверху. «Это многочисленный народ, – заметил меринский король при виде ведер, – и выносливый!»

Рассказав об этом, Рацизафи сразу же перешел к злосчастному кабари – народному сходу, который состоялся южнее королевской столицы Фианаранцуа. «На самом деле, – сказал он, – мы происходим от Андриаманалины».

Рацизафи. Он всегда носил большую шляпу и надвигал ее вот так. Никто и никогда не видел его головы. Однажды он проводил кабари у большой реки, как вдруг поднялся сильный ветер, похожий на вихрь. Он сорвал шляпу, и все увидели, что голова у него совершенно плоская. «Смотрите, – сказали они все, – Ингахибе Андриаманалина – плоскоголовый!» А он сказал: «Мне нужно идти, мне нужно уходить отсюда», – и прыгнул в реку.

Они все искали и искали его. «Неужели мы даже не найдем его тело?»

Он прыгнул в воду, и все, кто был на собрании, разбежались, чтобы обыскать реку вдоль и поперек. Из-за своей плоской головы он предпочел умереть там и стать вазимбой.

Упоминание о вазимбе звучит необычно, да и весь случай выглядит загадочным, если только не видеть в нем часть истории самого Райнитамайны. Рацизафи уверял, что Райнитамайна был сыном или внуком этого короля. Бецилео начали воевать между собой («говорят, в каждом городе люди убивали друг друга»), и он в страхе убежал. Заблудившись в глубокой траве, преследуемый врагами, он наконец оказался в безопасном месте благодаря крику катораки, разновидности крапивника (нам, потомкам, объяснил Рацизафи, не разрешается его есть). Похожей была история «нашей бабушки» Раволы, происходившей из страны Сиханика к северо-востоку от Имерины: красивая молодая женщина и чрезвычайно старательная работница, Равола могла ткать циновки во сне. Ночью она засыпала, а пальцы продолжали работать, и утром, ко времени ее пробуждения, были готовы три или четыре коврика. В итоге один влиятельный человек попытался насильно выдать ее замуж, она тоже убежала в лес и заблудилась, но в конце концов пришла в Имерину, ведомая криками птицы сорохитры («их нам тоже нельзя есть»). Там, в Имерине, она встретила своего будущего мужа Райнитамайну.

Рацизафи утверждал, что никто из его предков не был рабом, но в этих рассказах присутствует чувство потери и рассеяния, тесно связанное с рабством. Андриаманалина исчез среди вод и стал вазимбой; его потомок Райнитамайна покинул родовые земли, где совершались бесконечные убийства, и оказался в Имерине – лишенный друзей изгнанник; Равола бежала перед угрозой насильственного брака. Все они были потерянными. Но в случае с вазимбой потеря и рассеяние становятся источником могущества [304]. При жизни Райнитамайна был искусным мпомаси: целителем, астрологом, тем, кто умеет управлять погодой и защищать посевы. После смерти он сохранил все эти умения и передал их потомкам: его дух «давит» на Рацизафи и его сыновей, давая советы по поводу исцеления; перед его гробницей по-прежнему совершаются обряды, призванные обновлять хасину противоградного оберега.

Большинство рассказов Рацизафи о его предке содержали те или иные подробности относительно гробницы последнего – гробницы, воздвигнутой самим Рацизафи. Постоянное упоминание о короле Андриаманалине (том самом выходце из народа бецилео, который, как отмечает Рацизафи, хорошо держался против меринского короля) было призвано оправдать сооружение трано манары, маленького домика, который является самой интересной особенностью гробницы. Рассказав о Раволе, Рацизафи объяснил, что она была лишь первой из четырех жен Андриаманалины: обстоятельство, которое, по его словам, объясняет необычайную хасину короля. Все жены были погребены вместе с ним.

На другой полке внутри той же гробницы лежат тела двух менакели по имени Ракотобетрафо и Ралахи, изначально помещенные в тот же примитивный склеп возле Аноси, где первоначально покоился Райнитамайна. Рацизафи перенес их туда в 1985 году. Эти двое, как говорят, не были родственниками Райнитамайны, а играли роль «солдат», стоявших вокруг гробницы его соперника Андрианамбололоны и мест захоронения большинства других выдающихся андриан. По сути, они были признаком статуса. Но когда я спросил о точной природе этих менакели, Рацизафи предусмотрительно заявил, что, в отличие от погребенных на тампон-танане, они были не рабами, а обычными солдатами.

Рацизафи. У нас были враги, например, Ингахибе Андрианамбонинолона. Он пытался напасть на нашего предка, и тому приходилось брать с собой менакели, чтобы отстреливаться. Они так и не решились напасть, оба противника просто остались там, где были.

Те стояли здесь, на севере, а наши – ниже, на юге.

Дэвид. Значит, на юге стояли именно менакели?

Рацизафи. У тех и других были люди для защиты. У нашего человека была там стража, у Андрианамбонинолоны – своя стража. Но слова нашего предка были действительно священны: «Они не пройдут дальше этой дороги», – сказал он. И, конечно, доходя до этого места, они поворачивали назад. Он так распорядился.

Ведь какими бы умениями ни обладал другой человек, у Райнитамайны они тоже были. «Не бойся», – сказал он.

«Но мы умрем!»

«Не бойся. Они не доберутся досюда. Не смогут. Пусть даже сто человек пойдут по этой дороге – они повернут назад, прежде чем доберутся досюда» [305].

Эта сцена, в которой Райнитамайна ободряет своих сторонников, уверяя, что солдаты противника не ступят на его землю, – единственная история от Рацизафи, из которой выясняется хоть что-то о жизни Райнитамайны в Аноси. В каком-то смысле она противопоставлена истории о теле Райнитамайны, отяжелевшем, когда его проносили через тампон-танану. Во втором случае Райнитамайна не смог или не захотел пройти из Аноси в сердце владений своего врага; в первом – его враг не смог пройти с тампон-тананы в сердце владений Райнитамайны. В повествованиях Рацизафи постоянно всплывал образ двух противостоящих друг другу равных сил, неспособных одолеть друг друга. Примерами могут служить рассказ о двух волшебниках горы Антонгана или (как мы увидим в дальнейшем) в его манере говорить о своем противоградном амулете, у которого был соперничающий оберег по ту сторону гор, такой же могущественный. Казалось, что Рацизафи, который рассказывал об андрианах, уступивших Райнитамайне, всё же не верил, что его предок способен полностью взять верх на ними; самое большее, на что он мог надеяться, – это постоянное враждебное равновесие.

Райнитамайна в изображении Огюстена

После моей четвертой или пятой поездки в Бетафо Миадана сообщила, что один человек в Андрианони – бывший президент фоконтани, а ныне вице-президент – хочет поговорить со мной. Очевидно, он прослышал, что иностранный исследователь рыщет в окрестностях, интересуясь местной историей, и извещал меня о своей готовности ответить на вопросы, если я пожелаю их задать. Позже об этом же сообщил Арман.

Это было очень необычно. Как правило, на мои первые вопросы о местной истории даже самые сведущие старейшины отвечали, что ничего не знают; и, конечно, до тех пор никто не разыскивал меня. Но Огюстен был необычным человеком. Он стал президентом фоконтани всего в тридцать два года (и, пока он был им, большинство бетафцев звали его «Икото През» – «Малыш-президент»); теперь, будучи примерно сорокалетним, он по-прежнему вел себя как президент – по крайней мере, северной половины фоконтани. Вероятно, он считал, что по его статусу будет нанесен сильный удар, если посторонний человек, имеющий дела с членами общины, не признает его права представлять ее.

И я отправился к нему.

Огюстен и сейчас в какой-то мере остается для меня загадкой. Он выглядел очень серьезным человеком. Успешный, деловой. Он пил, но никогда не злоупотреблял спиртным. Он умел смеяться и шутить, но в его юморе всегда было что-то мрачное. Люди собирались у его дома в Андрианони, а он сидел и играл с ними в карты или домино, возле большой механической молотилки во дворе и телеги с быками, которая обычно стояла рядом с ней, но даже тогда он оставался настороже. Конечно, здесь могло играть роль мое присутствие. Но всё в нем говорило о том, что этот человек видит в жизни если не трагедию, то тяжелое бремя – что удивительно, ведь, насколько я мог судить, ничего особенно трагического с ним не случалось. Он и его семья жили неплохо. У Огюстена была миловидная жена, младше него – андриана из соседней общины, – и несколько симпатичных детей. Два мальчика недавно женились, но, по всей видимости, собирались остаться с отцом в Бетафо. Во время наших встреч жена и дети ходили по дому, улыбались, но никто не осмеливался перебивать отца, говорившего властным тоном. Похоже, он крепко держал в руках своих домашних.

Несмотря на всё это, о событиях из местной истории он говорил очень неопределенно. Когда мы с Парсоном пришли к нему в первый раз, он начал с утверждения о том, что является потомком Райнитамайны.

Огюстен. Нашего деда звали Райнитамайна. Он был из бецилео, то есть происходил от Андриаманалины, короля бецилео. Фактически этот король был его отцом. Но в конце концов он уехал сюда – как сказал сам: «Здесь слишком много людей, я больше не могу этого выносить, думаю, я просто отодвинусь чуть дальше, потому что их слишком много».

Именно он считался Рай амандРени жителей этой и окрестных деревень. Он женился на женщине из племени сиханика по имени Равола, родом из Амбатондрасаки. Теперь она лежит здесь вместе с ним, а тела всех четырех его жен завернуты вместе с ним там, на севере. Потому что у этого человека было несколько жен. Некоторые из них были из народа мерина, отсюда.

Вот что было с ним.

И по сей день здешние жители приносят ему хасину за… посевы. Ведь именно он хранил оди вато для окрестностей – оберег от града. А еще у него довольно много потомков, которые все происходят от него, – например я сам, по отцовской линии. Это значит, что его старший сын был отцом деда моего отца…

[Следует краткое изложение генеалогии. Я записываю имена в блокнот.]

В те времена он жил в Аноси. И он спорил… был человек, который ссорился с ним, человек, что жил чуть сразу под тампон-тананой, в Анцахасоа. Западнее гробницы Андрианамбонинолоны, вот там жил этот Андриамахаро. У них было состязание, фахайзана, как иногда делалось при старых малагасийских властях, из-за… Ну, они, похоже, не ладили друг с другом; каждый был упрямым и дубинноголовым, что и послужило причиной ссоры. И когда они поссорились, этот Андриамахаро сделал так, что он не смог выращивать рис (который тогда выращивали на холмах), и после этого Райнитамайна ответил: «Тогда вы, люди, не сможете собирать рис в течение… двух или трех лет». И это действительно случилось, к концу года у них, живших здесь, в Бетафо, не осталось риса, и им пришлось обратиться к нему, чтобы он смягчился.

И он смягчился… Когда он умер (он был еще в Аноси, когда умер), они провезли его по шоссе и положили в гробницу на северо-востоке; он не хотел проезжать через эту деревню. Потому что Андриамахаро жил прямо здесь, и им не разрешили провезти его через его деревню; это место не нравилось ему. В конце концов, это были люди, которые ссорились, то есть соперничали; каждый из них держался за свои права и свою власть [фахайзана], и вот: «Что до меня – сказал он, – то я направлюсь по дальней дороге, потому что эта дорога приведет меня туда же».

В наши дни все потомки другого человека умерли. У него не осталось потомков, которые могли бы позаботиться о нем. Что же касается Райнитамайны, то почти все здесь и во всех местах, которые мы можем видеть вокруг себя в пределах этого фоконтани, почти все получают от него заботу, он заботится об оди вато для них. И по сей день мы находимся здесь.

Рацизафи, казалось, не без удовольствия рассказывал о сражении Райнитамайны с Андриамахаро, для Огюстена же этот сюжет явно был неприятен. Но последний находился в двойственном положении. Поведать об этом означало выступать в роли старейшины, признанного представителя общины. Но обычно для этого нужно стать олицетворением общинной солидарности и, следовательно, отрицать любую видимость конфронтации или конфликта. В общине, где многие вообще не разговаривали друг с другом, сделать это было очень трудно. Странники, вроде Ранайво-молнии, могли говорить как посторонние, осуждая конфликты внутри общины, насилие и коррупцию, порождаемые ею, но Огюстен был политическим лидером, и в основе этих конфликтов, так или иначе, лежала история его предков. Отсюда остановки и перерывы, поиск нужных слов.

Нет, Огюстен был умелым рассказчиком и, более того, в своих краях получил известность как оратор. Однако он оказался в непростой ситуации. Он чувствовал себя обязанным сглаживать конфликты во время рассказа, но одновременно понимал, что без конфликтов не останется никакой истории.

Те, кто вынужден повествовать о конфликтах, случавшихся в прошлом, обычно выбирают один из двух вариантов. Можно представить участников столкновения с обеих сторон по-детски неразумными; можно подчеркнуть, что сильный угнетает слабого. Поначалу Огюстен склонялся к первому варианту. Начиная рассказывать о причинах ссоры двух мужчин, он делал паузы, словно думал о том, какие оправдания найти для такого поведения или о чем следует умолчать. Потом, очевидно, понимал, что у него нет особого выбора. Что ж, говорил он, дело в дурацкой гордости, и только, в желании показать свои магические умения.

Другие, у которых не было такого личного интереса, еще больше склонялись к тому, чтобы изображать всё как полную нелепость – особенно андрианы. Ирина однажды рассказала мне, что слышала, будто всё началось из-за курицы и бобов. Курица одного человека съела фасоль, которую выращивал другой; тот увидел, что делается, схватил горсть оставшихся бобов, бросил их в курицу и убил ее… Одно привело к другому. Люди иногда ведут себя вот так.

Говоря о столкновениях, имевших место в прошлом, как о детских ссорах, люди хотят сказать, что ничего более серьезного из них не могло выйти; нет причин для обид, для разногласий [306]. Огюстен старается преуменьшить серьезность текущих конфликтов, замалчивает историю о дороге, даже не упоминает о запрете смотреть на Бетафо – но здесь он решает очень трудную задачу. Чтобы община в его изложении выглядела крепкой, единой, он делает ряд утверждений, которые не могут быть правдой, если понимать их буквально. В дальнейшей беседе он всячески намекал, не говоря об этом прямо, на то, что Райнитамайна – предок всех бетафских «черных» [307]. (Эту задачу облегчал тот факт, что гробница Райнитамайны имеет особую важность, и большинство могил майнти, как говорят бетафцы, «произошли» от нее.) Кроме того, он предполагал, что в Бетафо не осталось андриан, что большинство из них уехали, стали чиновниками в городах и в лучшем случае приезжают раз в год, чтобы получить треть урожая с издольщиков.

Последнее утверждение, очевидно, противоречит истине: конечно, Огюстен имел в виду только семьи самых богатых андриан, рабовладельцев и государственных чиновников: Андриантонги, Ралайманариво, Рабе Леоны. Но поскольку, услышав слово андриана, все думали прежде всего об этом, Огюстен игнорировал неудобное для него обстоятельство – существование гораздо более многочисленной группы обедневших крестьян-андриан, изображая себя представителем сплоченного сообщества «черных», центром которого была старинная деревня Бетафо, а не общины, раздираемой внутренними противоречиями. (По крайней мере, перед нами, случайными посетителями, оказавшимися здесь проездом.)

Парсон, уже слышавший рассказ Рацизафи, был настроен скептически.

Парсон. И нет никаких запретов: например, таких, что потомкам Андрианамбонинолоны не разрешается вступать в брак с потомками Райнитамайны. Правда?

Огюстен. Да, они прекрасно уживаются в наши дни. Есть лишь одна мелочь, которая, как водится, продолжает влиять на нас и сегодня: когда тело великого человека (то есть тело Райнитамайны) вынимают из гробницы, его не отдают потомкам Андрианамбонинолоны. Хотя, вообще-то, его не отдают – никогда не отдают – только потомкам этого болтуна Андриамахаро.

Настаивая на том, что отношения между потомками Райнитамайны и андрианами были хорошими, Огюстен – в очередной раз – перечислял в основном потомков великих андриан с тампон-тананы, живших в других местах: Рахоби, Элизабет, Эстер. Огюстен был их доверенным лицом в Бетафо, присматривал за их могилами и рисовыми полями, что само по себе свидетельствовало о хороших отношениях. Но это оказалось единственным доводом, имевшимся в его распоряжении.

Как всегда, среди персонажей должен быть злодей. Это не просто история о двух мужчинах, ведущих себя глупо: предок Огюстена, очевидно, вышел из нее победителем, и его потомки, конечно, намекали, что правда была на его стороне. Поэтому, говоря о самом Андриамахаро, Огюстен был склонен прибегать к нарративу, который обычно встречается в историях о злых королях и прочих угнетателях: такой-то был наказан за свои дурные поступки тем, что остался без потомства. Почти весь его род вымер. Красноречивое свидетельство этого краха – обвалившиеся стены вокруг пустого могильного комплекса Анцахасоа [308].

И Рацизафи, и Арман время от времени высказывались примерно в одних и тех же выражениях: правда, по их мнению, именно озона Райнитамайны стала причиной вымирания потомков Андриамахаро. Но Огюстен никогда не говорил этого. Одно из самых заметных различий между повествованиями Огюстена и Рацизафи состоит в том, что Огюстен вообще не употреблял слова озона, даже применительно к состязанию. Он говорил о состязании в фахайзане, что в этом контексте означает познания в области магии или ее применение. То было магическое состязание – но Огюстен не углублялся в эту тему.

Беседы с Арманом

Конечно, именно Арман познакомил меня с Рацизафи, но я не сразу узнал его версию событий. Во-первых, он не очень любил рассказывать истории: повествовательный жанр явно был не для него. Кроме того, будучи всего двадцатидевятилетним, он не чувствовал себя вправе рассказывать официальную версию истории своих предков. Именно поэтому он начал с того, что отвел меня к Рацизафи.

Но во время разговора с Рацизафи Арман охотно вставлял свои комментарии. Эта роль устраивала его: он редко давал сведения, но когда я узнавал что-нибудь, всегда был рад сообщить, что он думает по этому поводу. Почти всегда он предварял свои комментарии предупреждением о том, что это не совсем соответствует рассказам его отца – тот родился в 1904 году, то есть за два года до самого Рацизафи, и всю свою жизнь считался большим авторитетом в области местной истории [309].

Наши беседы в большинстве своем были короткими: мы говорили, когда Арман спешил с работы. И всё-таки они многое прояснили. Например, именно Арман рассказал Парсону, что Райнитамайна завещал своим потомкам никогда не жениться на андрианамбонинолонах. Да, иногда это всё же случается, сказал Арман, но каждый такой брак оказывается бесплодным. Примерами могли служить первый брак его собственного отца или брак отца Огюстена и Разафисоа.

Он также много рассказывал о надмогильных обрядах. Это была еще одна причина, по которой Парсон с подозрением относился к изложению событий Огюстеном. Райнитамайна не любил, когда андрианы из Бетафо посещали его фамадихану. Взять хотя бы покойного Расаону (мелкого чиновника, некогда – самого известного жителя Амбарибе). Когда Расаона напивался, он проникался благожелательностью и любовью к ближним. Однажды он настоял на том, чтобы помочь завернуть Райнитамайну; Рацизафи уже готов был дать согласие, но, когда землекопы стали открывать дверь в гробницу, та не поддалась. Арман также подтвердил то, что рассказали мне Миадана и ее родственники: над дверью гробницы Райнитамайны нужно вешать ткань, чтобы он не увидел Бетафо, и, более того, в 1985 году, когда ветерок на миг отодвинул ткань, на Бетафо обрушился вихрь, вызвав небольшой переполох и свалив со стены нескольких человек, наблюдавших за церемонией.

Но главное, чего хотели мы с Парсоном, – восстановить исходную версию. В чем истинная причина ссоры? Арман поначалу сказал, что не знает ее. Зачем же тогда они прокляли друг друга? В этом не было никакого смысла. Андриамахаро наложил проклятие на бобы и кукурузу Райнитамайны, Райнитамайна – на рис Андриамахаро. Андриамахаро был просто глуп или здесь крылось что-то еще? Зачем проклинать бобы и не оставлять в покое рис?

Арман объяснил, что у Райнитамайны попросту не было риса.

Арман. Ингахибе Райнитамайна, он был из народа бецилео, явился сюда недавно. У него не было земли в Бетафо – только маниока, бобы, кукуруза, таро… Сельскохозяйственные культуры. Рисовых полей у него не было. Поэтому, когда его прокляли, это было так: «Пусть твоя маниока не дает плодов два, три, четыре года». Маниока росла, но плодов не было. И Ингахибе Райнитамайна тоже рассердился, а кроме того, он знал, как действует оберег от града. И вот он рассердился и ответил: «Пусть вам не удастся собрать ни одного рисового зернышка в ближайшие семь лет». И они действительно ничего не собрали. Всякий раз, когда что-нибудь вырастало, град выбивал посевы, они погибали от града.

В конце концов они дунули друг на друга, набрав в рот воды (нифампицодрано), и поставили камень западнее церкви, и этот камень стоит там по сей день.

Парсон. Но всё это нельзя изгнать из его сердца?

Арман. Нет, совсем никак. Вот почему он не может выйти на солнечный свет – если устраивают фамадихану, его нельзя вытащить из гробницы. Совсем никак. Он не хочет больше видеть город Бетафо.

Месяц спустя Миадана рассказала мне историю о предке Норбера, которого связали и бросили в свинарник. Читатель помнит, что преступление предположительно совершила одна из знатнейших особ тампон-тананы, и всё это преподносилось как крайняя форма несправедливости и угнетения; один-единственный образ, отражающий упадок института рабства [310]. Как обычно, я пересказал ее Арману при нашей очередной встрече в отели, рассчитывая выяснить, знает ли он что-нибудь об этом. Он сразу же решил, что я говорю не о предке Норбера, а о Райнитамайне.

Арман. Как я слышал, именно его они и связали. Ну, то есть он был мпомаси. Свинина была для него под запретом, чеснок был под запретом, и всё в этом роде; фади, которое наложили на него. Этого нельзя было делать. Поэтому они связали его и посадили в свинарник.

Парсон. Так, значит, он был тем, кто…

Арман. Он был первым, кого они туда посадили. Райнитамайна как раз проходил мимо. А они были очень злыми. В то время он был просто чужаком, хотя с ним было трое его сыновей. Но сыновья были не здесь, и оберег был у них, и ему удалось выбраться потому, что его хасина не была испорчена.

После этого он и бросил вызов: «Пусть ваш рис не уродится, сколько бы лет ни прошло…»

Парсон. Итак, он пришел, и у него была фахайзана. И они бросили его в свинарник, чтобы уничтожить его хасину…

Арман. Вы ведь знаете, как это бывает с малагасийскими оберегами: если его поместить к свиньям, он умрет.

Парсон. Но всё же он имел власть, чтобы уничтожить их рис?

Арман. Ну, остальная часть оберега осталась чистой, потому что была не здесь. Ее хранили его сыновья. И он сказал: «Сколько бы лет ни прошло, вы не соберете урожая риса». И он обрушил на поля град.

Вот истинная причина того, почему он не забыл андриан и до сих пор отказывается смотреть на Бетафо. Он всё еще возмущен тем, как они подкараулили его и бросили к свиньям. В отличие от большинства членов своего семейства, Арман постоянно говорил об этой неизбывной горечи. Для Парсона это было совсем непонятно. Разве андрианы не повинились, спрашивал он, и не закололи быка в знак этого?

Арман. Ну, не он просил о такой церемонии. Они попросили, потому что у них не было риса.

Парсон. Значит, на самом деле он их не простил?

Арман. Его связали там и бросили в свиное дерьмо! Он был зол. Вот что случилось на самом деле, а не то, что говорит Рацизафи: мол, никаких дождей не будет.

Эта горечь связана не только с тем, что Райнитамайна стал жертвой нападения, но и с загрязнением, осквернением. И это же сообщает такую силу жалобам Норбера.

Вопрос очень важный, хотя он редко озвучивается публично. «Белые» нередко толкуют о рабах, как о «грязных», в открытую. В XIX веке рабам запрещалось посещать святилища вроде гробницы Раноро, ибо их присутствие считалось оскверняющим: оно уничтожало хасину места. Даже сегодня андрианы в своем кругу ведут такие разговоры. Но «черные» разработали свою контрриторику, порой еще менее публичную, так что я не сразу услышал подобные речи. Рабы – те, кто был загрязнен. У каждого есть своя хасина – внутренняя способность к действию, скрытая благодать, – и если вы берете кого-нибудь в рабы, нужно отнять у него эту силу. Приемы те же самые, что и при уничтожении силы оди: использование загрязняющих существ и веществ, особенно свиней, свиного навоза, человеческих испражнений. Рассказы о людях, связанных и брошенных в свинарник, сопровождаются мрачными намеками (обычно это лишь намеки) на обряды осквернения: рабам мочатся на голову, в их отношении применяют еще более унизительные практики, о которых я не стану говорить. Но – по крайней мере, среди майнти – само существование этих практик выдает великую тайну, заключающуюся в их внутреннем превосходстве. Если хозяева вынуждены прибегать к осквернению такого рода, значит, они не могут одержать верх иным путем. Большинство тех, кто рассказывал мне об этом (часто по секрету), прибегали к астрологическим терминам: «черные» обладают «более сильной судьбой» (махери андро), чем «белые», и всегда одолевают их в честной борьбе. Многие отмечали, что старинные общины хува или андриан распадались после того, как в этих местах поселялись олона майнти.

Посмотри на Бетафо, как-то раз сказала мне мать Армана. Впервые она попала туда тридцать лет назад, и чуть ли не все были «белыми»; теперь же «белых» почти не осталось. Большинство бетафских «белых» считают, что этот упадок – следствие учиненной ими в прошлом несправедливости, но большинство майнти находят его неизбежным. Дело не в том, что они заставляли своих рабов спать со свиньями (как полагала Раманана), а в том, что иначе рабы взяли бы над ними верх.

В окончательной версии Армана Райнитамайна олицетворяет это редкостное явление: непреходящая и притом обоснованная обида из-за событий, случившихся в далеком прошлом. Он также настаивал на том, что его предок не был рабом, но то, что претерпел Райнитамайна, попав в руки андриан, символизирует унижение всех рабов: его гнев, его негодование – это те чувства, которые испытывают они. Таким образом, он мог по-прежнему оставаться защитником «черного» сообщества Бетафо, даже если не представлялся предковой фигурой. В рассказе Армана такие темы, как проклятие и табу, исчезают либо полностью подчиняются вопросам власти, чистоты, благодати. Возможно, именно этого следует ожидать от человека, прожившего жизнь политического активиста.

В следующей версии истории всё это проявляется еще рельефнее.

Райнитамайна в изображении Ракото

Когда я впервые встретил Ракото, то не знал, что он из Бетафо. Нас познакомил Парсон, который жил в Андраномадинике, квартале Аривонимамо, где проживают в основном майнти; он свел меня с Ракото, когда я искал сведения об астрологии, – Ракото, по его словам, выполнял услуги астролога для большинства жителей Андраномадиники. Сам Парсон менее чем за год до этого нанимал его, чтобы сделать обрезание своему сыну. Ракото объяснил мне, что астролог осваивает свое ремесло примерно так же, как дети учатся в школе, подробно рассказал мне о лекциях своего учителя и бесконечных тетрадях, которые приходилось заполнять. Лишь позднее я узнал, что Ракото действительно жил в Морафено и что учителем, о котором он говорил, был Рацизафи.

Ракото был двоюродным племянником Рацизафи, внуком его старшей сестры Разанапанахи. В прошлом он учился у Рацизафи и считался почти что его сыном, но потом у него установились очень неровные отношения с Ингахибе. Кое-кто говорил, что Рацизафи собирался сделать его своим преемником, но нетерпеливый Ракото не стал ждать благословения учителя и открыл собственную практику. Недовольный Рацизафи вычеркнул его из числа своих учеников. Некоторые предполагали, что Рацизафи разочаровался в нем из-за сомнительных, с нравственной точки зрения, историй: племянник пожелал заняться любовной магией, если не чем-нибудь похуже. Эти двое долго не общались между собой. В то время, когда я познакомился с тем и с другим, между ними установилось временное перемирие, но конфликт не был разрешен.

Как объяснил мне Ракото, он по праву должен занять место Рацизафи, когда тот умрет, – а вовсе не Пано, его старший сын. Разанапанахи, отметил он, была старшей сестрой Рацизафи, и она владела противоградным оберегом до своей смерти в 1961 году, когда Ракото был еще маленьким ребенком; Разанапанахи усыновила его. Действительно, Ракото занимал тот дом в Морафено, где жила она. Что, спросил я, может случиться, когда старик умрет? Ведь Рацизафи говорит всем, что его преемник – Пано. Скорее всего, мы будем состязаться в умениях, сказал Ракото, и посмотрим, кто выиграет.

Когда мы познакомились, Ракото было за сорок, но все думали, что он намного моложе. Он любил делать возмутительные, хвастливые заявления: как уже отмечалось, он, единственный из всех, кого я встречал, открыто говорил о том, что владеет любовной магией. Большинство людей склонялись к тому, что всё это не стоит принимать совсем уж всерьез – но что в его словах есть доля правды [311].

Ракото был нарушителем общественных приличий, и его версия истории Райнитамайны была полностью свободна от обычных ограничений – в частности, от тех, которые накладывает проживание в смешанном сообществе. Видимо, он не случайно начал с объяснения, что не стал бы излагать свою версию событий, если бы мы не были в городе. «В Морафено я не скажу ничего. Там я не король. Тамошний король – Рацизафи». Но в Аривонимамо он беседовал со мной вполне охотно.

Так или иначе, именно после этого последнего разговора с Арманом Ракото зашел к Парсону, чтобы выпить с ним. В это время там был и я. Правда ли, спросил я, что вы тоже – потомок Райнитамайны? Знаете ли вы, в чем истинная причина его ссоры с андрианами? Я слышал многое, сказал я, но понять что-либо трудно. Что же стояло за этим?

Изначально, объяснил Ракото, Райнитамайна был всего лишь странствующим астрологом. Но андрианы напали на него и попытались обратить его в раба.

Ракото. Они сказали: «Сюда идет майнти!» – хотя он просто путешествовал, как обычно делают мпомаси, и случайно проходил через эти места. Они попытались схватить его, он дал отпор, и все андрианы и рабы, которые были с ними, бросились за ним: «Держите его, парни!» Они схватили Ингахибе Райнитамайну, связали его по рукам и ногам и бросили в свинарник.

И тут, лежа связанным в свинарнике, он вдруг исчез.

«Куда он делся?» – спросили они. И тут он заговорил, находясь далеко от свинарника: «Вот он я! И что же вы собираетесь делать?»

Они сказали: «Хватайте его, парни, он сбежал!» И опять схватили, и связали его. А когда связали, отнесли его назад и положили в свинарник и…

«Вот он я!» – говорит он.

Они сказали: «Он искусен, он и вправду искусен!» [ «Тена махай изани»] А потому – «Помочитесь на него, обмажьте его голову дерьмом, сделайте всё это!» – сказали они. И они обмазали его нечистотами, но он снова исчез.

И вот что он сказал: «Оставайся на месте, Андрианамбонинолона, – сказал он. – Оставайся там, где ты есть».

«Откуда же ты родом, мальчик?»

Он говорит: «Я из народа бецилео».

«Бецилео – наши рабы», – говорит старик.

«Если ты так думаешь, попробуй поработить меня. А вот я думаю, что вернусь домой в Аноси» (потому что он построил свое жилище в Аноси).

И все андрианамбонинолоны поскакали за ним галопом, чтобы схватить его,

Но он метнул молнию, и дорогу пересек огромный ров. «Этот маленький раб искусен, он и вправду искусен!»

А потом он снова появился перед ними и сказал: «Вы бы даже поработили меня, так что теперь вам придется отпустить всех майнти. Если „черные“, что работают на вас, не будут освобождены все до одного…»

Тогда они спросили: «Что за фахайзана у тебя, мальчик?»

«Это моя фахайзана, – сказал он, – я пошлю молнию и испепелю вас, одного за другим, в долину». И вот упала молния и испепелила всех, чья кожа была белой, но не коснулась ни одного из тех, чья кожа была черной. «Продолжай, – сказали они, – и мы завоюем нашу свободу!»

Но андрианы продолжали сражаться: «Что? Мы будем рабами?» И он делал то же самое, всё быстрее и быстрее. И всё же этого было недостаточно для того, чтобы они сдались – ведь у них было много риса, и у них были все эти рабы, которые выращивали рис для них. Тогда он сказал: «Придет апрель, и у вас не будет риса, потому что я уничтожу его». И он послал молнию, и за одну ночь она выбила весь рис из долины. После этого все они пришли, чтобы пойти на уступки ему: у них не было риса, чтобы есть, и они уступили. И как только они пошли на уступки, Ингахибе Райнитамайна сказал: «Теперь отпустите своих рабов, отправьте всех „черных“ ко мне, говорю я, и разрешите мне быть правителем. Отдайте мне Бетафо, ведь если вы не отдадите мне Бетафо, я не остановлюсь, но если вы отдадите мне Бетафо, то вашим страданиям придет конец».

И они отдали его.

А белые люди взяли флаг и спустились все в долину Аноси, чтобы преподнести ему быка. И они передали ему власть: «Вся власть сейчас твоя и будет твоей навсегда». Они передали ему, и власть была его: «Бетафо принадлежит Ингахибе Райнитамайне».

Так настал конец рабству. Именно он положил ему конец.

Флаг, о котором говорится в конце, по-видимому, отсылает к устным преданиям о конце рабства, гласящим, что оно было по-настоящему искоренено только после восстания меналамб в 1896 году, когда представители каждой общины выходили с белыми флагами и сдавались французам.

Есть соблазн назвать это «десублимированной версией» истории Райнитамайны. Прочие варианты дышат тайной и запретом, Ракото же, напротив, будто сметает все условности и представляет вымышленную версию событий: как всё выглядело бы, если бы исчезли андрианы и вся историческая традиция, определяющая их место в малагасийском обществе. Райнитамайна победил андриан и в каком-то смысле стал вождем майнти – так говорят все. Но здесь это доводится до абсурда. Даже Ракото, пожалуй, не стал бы излагать историю именно так, если бы в комнате был кто-нибудь из Бетафо. Такое можно услышать разве что от непубличного человека, занимающего маргинальное положение в обществе, в компании дружелюбно настроенных иностранцев (заметим, что Парсон родился в Бецилео), после того как все изрядно выпьют.

Но свободное поведение Ракото показательно и в другом отношении. Чтобы породить вымышленную версию о полной победе, он вынужден уводить повествование прочь от конкретных, вещественных объектов и практик, которые позволяют ему сохранять политическое значение в самом Бетафо. Нет упоминания о гробницах и погребальном ритуале, рассказа об отяжелевшем теле, об окольной дороге, о запрете предку бросать взгляд на Бетафо. Всё это предполагает неизменную горечь, неизменное противостояние – но к чему они, если Райнитамайна так легко одержал сокрушительную победу? Нет и упоминания о граде, которое обеспечило бы связь с родовым противоградным амулетом, по-прежнему находящимся у Рацизафи. Ракото, в свойственной ему причудливой манере, рассказывает – единственный из всех – об уничтожении посевов его предком при помощи молнии. Это не просто мелодраматическая нотка, а деталь, имеющая немалое значение.

Противоградный амулет

Рацизафи больше всех старался изобразить Райнитамайну предком, который добивался своего посредством проклятий и фади. Поэтому он избегал говорить о магии, и когда всё же намекнул, что предок уничтожил посевы своего соперника с помощью града, то одновременно дал понять, что он также создал оди хавандру [312]. Огюстен был более откровенен. Он описывал противостояние Андриамахаро и Райнитамайны как состязание в фахайзане, практических знаниях, а не в силе, полученной от предков, – правда, делая это, он всё равно был вынужден говорить об их споре как о чем-то пустяковом. Он не утверждал, что Райнитамайна использовал противоградный амулет для уничтожения посевов своих врагов, зато подчеркивал, что этот амулет продолжает оберегать весь большой Бетафо; получалось, что Райнитамайна «занимается» применением этой магии (микаракара ази), и, значит, за ней стоит хасина предков. В этом смысле он, как и Рацизафи, пренебрегал различиями между двумя видами власти.

Но у Армана эта двусмысленность в значительной мере исчезала. Его Райнитамайна – специалист по магии, и только. Андриана попытался лишить силы его оберег, но он сохранил его, а потому смог уничтожить их посевы и вынудил их уступить.

Ракото развивает эти сюжеты, заходя еще дальше, но также не упоминает о противоградном амулете. Поэтому я даже тогда не решался считать его версию истории Райнитамайны окончательной. Как представляется, в официальных версиях присутствуют две скрытые темы: во-первых, противоградный амулет, во-вторых, осквернение и рабство. Арман открыто говорил о том и о другом, Ракото затрагивал только вторую тему.

Об амулете трудно говорить, в частности, из-за того, что приходится касаться местных реалий. Тот, который был создан Райнитамайной, имел собственное имя – «Сухой камень» («Раватомайна»): это также название приземистых деревьев, что растут на склонах холмов в тех краях – их древесина служит для изготовления амулета. Рацизафи был не единственным человеком к северу от Аривонимамо, чей амулет обладал таким именем. Как выяснилось, в местности между реками Онибе и Омбифоци [313] почти каждый древний оберег, имеющий собственное имя, зовется либо «Раватомайна» («Сухой камень»), либо «Раволона» («Лиственный») [314].

Рацизафи, конечно, знал об этом и предлагал такое объяснение. «Лиственный» был первым. Позже в эту часть страны прибыл их собственный предок, изготовил «Сухой камень» и стал распространять его копии по всей этой территории. Материнский амулет он держал в Бетафо, еще один отвез в Бекмананкасину по ту сторону горы [315]. Когда Райнитамайна решил принести свое оди в Амбатомиволану, где хранился «Лиственный», то потерпел неудачу: сила оди вернула его обратно. В конце концов, установилось недружественное равновесие между враждебными друг другу силами, которое существует и в наши дни. Когда над горами собираются грозовые тучи, обещающие град, «Лиственный» по-прежнему старается гнать их на юг, в сторону Бетафо, а «Сухой камень» – на север, чтобы они опустошили поля тех, кто пользуется услугами «Лиственного» в Амбатомиволане. Ни у одного из них не хватает силы, чтобы одолеть другого, и борьба длится бесконечно.

По тому, как Рацизафи и его дети говорили об этом, становится ясно, что противоградные амулеты не только оберегают от града. Они дают защиту от чего угодно целым социальным группам, и в XIX веке именовались сампи. Рассказ Рацизафи полностью соответствует принципам функционирования этих старинных сампи: обычно имелся «материнский» сампи, часто хранившийся в политическом центре дема, и «отпрыски», вонгон-цампи – «фрагменты», «отростки», «побеги» (в разных источниках они называются по-разному). Последние считаются менее значимыми частями одного и того же амулета, разбросанного по всей охраняемой им территории [316]. А потому, когда Рацизафи и его сыновья заговорили о «Лиственном» и «Сухом камне», этот сюжет уже был знаком мне. Я знал о сампи из источников XIX века. Но предмет был щекотливым: в XX веке, если говорить об Имерине, сампи стало ругательным словом: понятие, приравниваемое к язычеству. Городские жители называли сельских идолопоклонниками, если хотели уязвить их. Ни один деревенский житель не признавался в таком почитании, ведь это означало бы, что он не является христианином. По этой причине – почти наверняка – люди неохотно затрагивали этот аспект истории.

Ноэли

Через какое-то время мне стало трудно говорить с Рацизафи. По прошествии нескольких первых месяцев он сделался подозрительным и, наверное, слегка устал от меня. Однажды, когда я заговорил о его целительстве и получил довольно подробные сведения от Пано, старшего сына, Рацизафи вошел в комнату и объявил, что теперь он – христианский целитель и избавляет своих пациентов от недугов, обращаясь к тем или иным местам из Библии. И он удалился; Пано, с немного испуганным видом, ушел за ним. Со мной и Шанталь остался лишь Ноэли, младший сын Рацизафи, тихий, серьезный юноша семнадцати лет. «Что ж… Думаю, такова сейчас официальная позиция» [317], – покорно изрек он.

В то же время Ноэли охотно побеседовал со мной и оказался прекрасным информантом. Мы проговорили почти час.

Дэвид. Так как же это было… «Лиственный» и «Сухой камень» подрались?

Ноэли. Да. Они дрались. Они с Ингахибе Райнитамайна поссорились, и он, «Лиственный», чуть не заставил «Сухой камень» нарушить табу. Они дрались. У каждого было свое оди. «Посмотрим, кто возьмет верх», – говорили они.

Дэвид. Нарушил табу? Какое?

Ноэли. Свинья. У Райнитамайны было табу на свиней (хотя для нас, потомков, оно больше не действует).

Но и по сей день эти двое не ладят друг с другом. По-прежнему соперничают. Когда собирается град, он отодвигает его прочь.

Шанталь. То есть двигает его сюда?

Ноэли. А мы двигаем его на них, чтобы показать себя. Потомки этих двух мужчин так и не помирились друг с другом, поэтому они до сих пор ссорятся.

Дэвид. Так вот истинная причина драки, случившейся, когда Райнитамайна только прибыл: противоградный амулет?

Ноэли. Да, и каждый тут же создал свой. Каждый показывал свою фахайзану.

Дэвид. А Андриамахаро?..

Ноэли. Он был родом из Бетафо. Это было состязание между андрианами. Когда Ингахибе Райнитамайна пришел в первый раз, Ингахибе Андриамахаро был раздражен и… это было так… словно он хотел показать свое умение. Ведь у него тоже был амулет, своего рода копия [318] «Лиственного», который он хранил на горе, на западе. И двое из них, которые объединились для применения «Лиственного», были среди тех, кто начал войну с Ингахибе Райнитамайной.

Далее следовала уже знакомая история о взаимном проклятии, наложенном на посевы, признании андрианами своего поражения, принесении в жертву белого быка, отяжелевшем теле Райнитамайны, которого проносили по Бетафо, так что пришлось выбирать кружной путь…

Это выглядело как настоящий прорыв. Наутро я поспешил изложить новые сведения Арману. Ну да, сказал он. В самом Бетафо имелся противоградный амулет. Изначально «Лиственный» находился не в Бетафо и не в Амбатомиволане, а на горе Марофихитра, расположенной почти ровно посередине между ними: то была часть необитаемого гранитного хребта, усеянного заброшенными стенами и укреплениями. Первоначально он оберегал земли как на севере, так и на юге. Отдельные общины, находившиеся под его защитой, имели второстепенные копии. Андриамахаро отвечал за ту, что находилась в Бетафо: она хранилась у подножия дерева амонтана, которое также защищало деревню от воров и врагов [319]. И когда появился Райнитамайна со своим новым оберегом, Андриамахаро отнесся к этому неблагосклонно. Вот почему он связал новоприбывшего и бросил к свиньям. После поражения Андриамахаро «Лиственного» изгнали, столкнули с горы, он оказался в Амбатомиволане и утратил власть над землями к югу от этого места.

Это случилось через полгода после моего первого приезда в Бетафо. Я понял, что это прорыв, что я добрался до подлинной истории. Возможно, она звучала немного наивно, но, безусловно, была захватывающей. Мне наконец стало ясно, почему Рацизафи не желал говорить о местном измерении этой истории, делая упор на связь между «Андриананандро» и «Андрианамбонинолоной». Он касался здесь территориального аспекта, вражды двух территорий по разные стороны горного хребта: невидимой вековечной войны.

История заканчивалась тем, что противостояние продолжается: «Лиственный» посылает грозовые тучи на юг, чтобы они принесли град в Бетафо, «Сухой камень» двигает их обратно на север. Ни тот, ни другой не может проникнуть в область, охраняемую его соперником, и град, как мне говорили, проходит над горами или выбивает посевы несчастных крестьян в других краях, не имеющих собственного оди. Это очень напоминает повествование Рацизафи о двух противниках: каждый имеет вооруженных вассалов, люди с той и другой стороны засели в цитадели и не могут проникнуть во вражескую твердыню [320]. Две силы, враждебные друг другу, но находящиеся в равновесии, – и нет никаких признаков того, что в скором времени положение изменится.

Рассуждения

Отражена ли в этих рассказах память о реальных политических событиях? Мы не можем ничего выяснить. Андриамахаро, как уже отмечалось, бесспорно, существовал в действительности: это был самый известный человек в Бетафо, если брать 1840-е годы. Насчет Райнитамайны такой уверенности нет, но имеющиеся документы позволяют с высокой степенью вероятности говорить о том, что Андриамахаро действительно владел рабом с таким именем. Если так, неудивительно, что между этими двоими произошла ссора, оставившая по себе воспоминания. Рабы (особенно мужчины) всегда конфликтовали со своими хозяевами.

С исторической точки зрения, в описании жизни Райнитамайны нет ничего невероятного. В XIX веке были рабы, имевшие жен и земельные наделы, даже владевшие, в свою очередь, рабами [321]. Легко видеть, что такие успехи порождали напряжение: Андриамахаро, богатый и известный человек, собирался стать основоположником видного местного рода – и тут самый богатый и известный из его рабов собирается сделать примерно то же самое [322]. Если современники считали, что оба владеют магическими умениями (это было часто свойственно тем, кто хотел основать свой род) [323], повод для конфликта очевиден.

Возможно даже, что устные предания довольно верно передают суть дела. Разве Райнитамайна не мог зарабатывать на жизнь как странствующий астролог, раздавая копии «Сухого камня» своим клиентам в деревнях к северу от Аривонимамо? Вполне мог. В то время Имерину наводняли странствующие мпомаси, чем дальше – тем больше, магия официально была под запретом, и ее, скорее всего, практиковали рабы, бывшие рабы, отпущенные на волю, и чужаки из других областей Мадагаскара. Если хозяин раба сам владел противоградным амулетом, можно вообразить, что всё закончилось жестоким наказанием того или иного рода. Не исключено, что Райнитамайну действительно связали и бросили в свинарник. Очень похоже на правду. Но всё это могло произойти с одним из его внуков – или не произойти вовсе. Сегодня важно лишь то, что история существует.

Погода как арена политической борьбы

Рацизафи держал «Сухой камень» в северо-восточной комнате своего большого дома, который был одной из местных достопримечательностей – в частности, из-за своего белого цвета [324].

Итак, дом Рацизафи выделялся среди остальных [325]. Это был самый северный из трех больших домов, составлявших Морафено и выстроившихся вдоль гребня высокого хребта, который возвышался над окружающей местностью. Как и во всех других жилищах, главный вход располагался на западе; фактически дом смотрел на Беланитру, главное поселение андриан, гораздо более крупное – около дюжины домов, стоявших вдоль противоположного хребта [326]. Более того, дом Рацизафи был виден всегда, куда бы вы ни пошли, и, будучи поразительно белым, притягивал взгляд. Жители Беланитры и Анози постоянно оглядывались на него, особенно когда в разговоре всплывало имя Рацизафи, смотрели, открыты ли его ставни, строили догадки о том, где сейчас хозяин. Похоже, они прекрасно понимали, что прямо в эту минуту он мог быть там и, в свою очередь, глядеть на них. Впервые я заметил это на собрании-кабари, проводившемся в Беланитре по случаю свадьбы. Разговаривая с двумя тихими молодыми людьми, что стояли, прислонившись к стене отцовского дома, я обратил внимание на то, что один из них бросил быстрый взгляд на небо, как бы прикидывая, будет дождь или нет, потом украдкой посмотрел на дом Рацизафи по ту сторону долины. Второй мигом сделал то же самое, на секунду-другую впал в задумчивость, повернулся ко мне и спросил: «А у вас в Америке есть мпомаси?»

«Сухой камень» хранился в небольшом углублении над кроватью Рацизафи, в самой северной комнате, в восточной части северной стены. То был самый ценный из предметов, передававшийся по наследству внутри рода: его создал предок собственными руками. Я ни разу не видел его – оберег не показывают чужакам. Говорили, что он лежит в старинном железном горшке и состоит из нескольких кусков серого дерева с длинными фарфоровыми бусинами, которые годами прикрепляли к ним с помощью жира, меда и касторового масла. Его доставали только по двум случаям: в начале лунного месяца алакаоси, когда «Сухой камень» приносили на могилу его создателя, закалывая при этом овцу, и для предотвращения града.

По словам Рацизафи, когда над Бетафо собирались особенно устрашающие грозовые тучи, он смотрел сперва на северо-восток, в сторону Амбохитриманинаны, где высятся гробницы. Если без «Сухого камня» нельзя было обойтись, позади гробниц зажигался «призрачный огонь» (афон-доло). После этого следовало быстро произвести астрологические расчеты и вынести железный горшок с оди к северному окну, расположенному выше этажом, – «Сухой камень» нельзя было проносить через дверь. Потом горшок спускали вниз и помещали в одно из двенадцати мест вокруг дома, определенных при помощи астрологических методов. После открытия крышки в небе сверкали молнии. Орудуя маленьким топориком, который прилагался к оди, Рацизафи разжигал небольшой костер, дым от которого разгонял любые тучи, чреватые градом [327].

Рацизафи всегда старался подчеркивать постоянную связь между предком и оди, намекая на то, что за силой второго стоит сила первого. Эта сила использовалась не только для разгона грозовых туч: посредством нее Рацизафи управлял почти всеми погодными явлениями в Бетафо. В сельской местности Имерины погода всегда является политической проблемой, но Рацизафи усилил этот политический аспект больше, чем кто-либо другой.

В целом местные жители говорят о двух временах года, выделяя лето, теплое и дождливое, когда идут сельскохозяйственные работы, и зиму, более прохладную и очень сухую. При более подробном рассмотрении выясняется, что сезонов четыре:

Лохатаона (весна) – с конца сентября по октябрь

Фахаваратра (лето) – с ноября по февраль

Фарарано (осень) – март – апрель

Риринина (зима) – с мая по начало сентября

Лохатаона означает «начало года» – время, когда растения оживают после зимы. Фермеры начинают готовить свои рисовые поля к посадкам, чинят оросительные каналы и разбивают огромные комья земли, образовавшиеся за зиму. Поздней весной, после того как пройдут небольшие дожди, а ручьи и реки начинают наполняться водой или появляться вновь, высаживают рис – в тщательно удобренных питомниках над долинами. Фахаваратра буквально означает «время молний». К ноябрю и декабрю все начинают пахать и бороновать свои поля, затем – как правило, в конце декабря – пересаживают рассаду из питомников на поля, которые теперь покрываются слоем воды толщиной в несколько дюймов; почва на них превращается в кашу из грязи. Это время самого тяжелого труда и самой опасной погоды. Существует местное выражение волана анцаха, «месяц, проведенный в поле»: с утра до раннего вечера в каждой долине, у берегов каналов, обычно стоят повозки с быками, на одних полях мужчины орудуют лопатами или ведут упряжки в глубокой воде, на других женщины протягивают длинные веревки, спускают вниз саженцы и аккуратно располагают их вдоль веревок. Эта тяжелая, изнурительная работа редко завершается раньше конца декабря. После этого крестьянам становится легче: они пропалывают сорняки, отгоняют птиц, поддерживают уровень воды. Но и тогда на поле нужно быть каждый день.

Фарарано («конец воды») знаменует собой окончание вегетационного периода. Дожди слабеют. В окрестностях Аривонимамо рис собирают в середине апреля; в течение двух-трех недель все долины полны людей с серпами, снопы свозят на молотилки возле деревень, рис обмолачивают и оставляют сушиться на солнце.

Люди говорят о выращивании риса почти в тех же выражениях, что о беременности и родах. Когда в январе на зеленых стеблях появляются первые побеги, утверждают, что стебли «беременны» (бе вохака); когда в феврале побеги прорастают, стебли «рожают» (митерака). Говорят, что по мере формирования зерен растения становятся красными, а перед самым сбором урожая – желтыми. К этому времени они уже почти окончательно делаются масака – слово, означающее «спелый» (когда речь идет о фруктах), и «приготовленный» (нечто, доведенное до мягкого и съедобного состояния путем систематического применения влаги и тепла). Аналогия уместна, ведь лето – самое теплое и влажное время года, но здесь есть и скрытый намек на вынашивание ребенка, которое тоже происходит в теплой, влажной среде. Кроме того, после рождения младенца мать проводит несколько дней в комнате с чрезвычайно высокой температурой и большим содержанием влаги, чтобы новорожденный ощущал преемственность с условиями, которые были в материнском чреве.

На сборе урожая аналогии не заканчиваются. Никому не разрешается есть свежесобранный рис, пока все члены семьи не поприсутствовали на церемонии первых плодов (мисанта-бари). Все собираются за торжественной трапезой, рис сдабривают молоком и медом, глава семейства пробует его, дает благословение – и только тогда остальные могут вкушать пищу. По форме это точно совпадает с церемонией срезания первых волос у ребенка [328]: волосы тоже смешиваются с молоком и медом и раздаются для поедания членам семьи.

Конец периода сбора урожая совпадает с началом зимы: это Риринина («опустошение») [329]. Зимой не идут дожди. В лучшем случае по утрам бывает туман, иногда сопровождающийся мелкой моросью, но в остальном все дни одинаковые: холодные, ветреные, очень сухие. Ручьи и реки пересыхают, затем исчезают, рисовые поля безводны и пусты, на них видны только поедающие солому коровы, за которыми приглядывают мальчики. Длинная трава, покрывающая холмы, делается хрупкой и тускло-коричневой. Даже у тех, кто всё еще выращивает садовые и другие культуры (помимо риса), жизнь становится более спокойной; пища имеется в изобилии.

Зимой проводятся всяческие ритуалы, такие, как фамадихана и обрезание [330]. Гробница, как неоднократно отмечал Морис Блох, – очень холодное и сухое место, и зимой вся земля словно превращается в большую гробницу, становясь безжизненной, холодной, неподвижной. В это время года могилы порой открываются и из них выходят мертвецы, так как между внутренней и наружной обстановкой нет большой разницы. Один астролог говорил мне, что причина этого – в том, что при перемещении тела между гробницами в первой из них обычно остаются крошечные кусочки костей; холодные ветра представляют собой призраков, подхватывающих эти забытые всеми кусочки и переносящих их в новое обиталище покойника. Вряд ли хоть один из моих собеседников слышал об этом – слишком уж поэтической выглядит картина, – но этот образ хорошо передает характер зимнего сезона. Кроме того, каждый указывал на то, что, если камни, из которых сложена королевская гробница, раскалываются, или если в конце этого сезона обрядов дверь закрывают неплотно, дождь не пойдет нигде, пока непорядок не устранят. Весь мир будет сухим, как внутренность гробницы.

С этой точки зрения зима есть время года, когда предки смешиваются с живыми людьми. Но можно посмотреть и по-другому: зима – это время освобождения. Летом все оказываются неподалеку от родовых земель (таниндразана), большинство людей живет рядом с предками и их могилами, под властью родителей и тех, кто старше их по возрасту. Зимой все рыщут в поисках денег. К моменту сбора урожая дороги становятся лучше, тачки, грузовики и мотоциклы ездят по всей стране, там, где была непролазная грязь, люди начинают навещать родственников, продавать и покупать урожай, предлагать товары для дома селянам, которые торгуют зерном со своих полей. Оживляются рынки. Закалываются животные. После сбора урожая у всех появляются деньги; люди едят говядину, баранину, пьют ром, предаются азартным играм, занимаются любовью, заключают больше сделок, чем в любое другое время года. Это, так сказать, время самореализации, удовольствия, свободы от ограничений. Если говорить о Бетафо, то зимой, в каждый конкретный момент, большинство мужчин и многих женщин нельзя застать дома. Люди показываются и исчезают. На месте только дети, которые (во всяком случае, в самые холодные месяцы – в июле и августе) не ходят в школу из-за каникул. И понятно, почему фамадихана – подразумевающая освобождение от власти предков и сопровождающаяся обильным поеданием жирной свинины, – проводится именно в это время года.

Зимой мало кто подолгу размышляет о погоде. Дни похожи друг на друга. Весной же погода внезапно становится предметом бесконечных разговоров, поскольку всё зависит от того, когда пойдут первые дожди. Допустим, в понедельник с неба что-то слегка капало, а в остальные дни недели не было ничего. В субботу каждый будет прикидывать, стоит ли сажать рассаду в питомнике, несмотря ни на что, или подождать еще неделю. Если к тому времени, когда взойдет рассада, серьезных дождей по-прежнему не будет, начнутся споры относительно распределения воды из оросительных каналов. Отношения между соседями и даже родственниками могут сильно испортиться. Если дожди начнутся очень поздно, станут зарождаться подозрения: большинство людей отчаянно ждет дождя, но некоторые заинтересованы в том, чтобы он пошел нескоро. Кроме того, весной все спешат закончить починку стен и домов по случаю перемены погоды, или закончить строительство нового дома до сезона дождей. Каменщики работают со всей возможной быстротой, груды свежеизготовленных кирпичей громоздятся, чтобы в последнюю минуту быть доставленными на строительные площадки. Если дожди запаздывают, подозрения в первую очередь падают на каменщиков: ночной ливень может свести на нет все их усилия. Известно, что каменщики обращаются к магии, чтобы продлить сезон сухой погоды, пока они не выполнят все заказы.

В 1989 году я впервые провел весну в Аривонимамо. Тогда дожди начались чуть позднее обычного, а в 1990 году – очень поздно. Всё это давало повод для бесконечных догадок. К началу ноября 1990 года прошло всего несколько слабых дождей. Предположения становились всё более детальными, и их высказывали с оттенком горечи. Некоторые люди, казалось, с уверенностью могли назвать виноватых. Однажды я встретил на дороге Райнибе, и он показал на восток, в сторону горы Амбохипаномпо. Видишь те четыре гробницы на вершине, над тем хребтом, со всеми этими валунами? Это королевские гробницы, сказал он, и одна из них – гробница человека, когда-то державшего у себя королевский противоградный амулет. Одна из них открыта; кто-то намеренно не затворил дверь. Кто именно, Райнибе не знал: то ли один из каменщиков, то ли тот, кому они заплатили. Но думавшие так, как он, составляли меньшинство. Большинство людей указывало на «Лиственного». Многие замечали, что, несмотря на конец весны, в Амберобе, откуда происходил «Лиственный», всё еще строилось несколько домов. Их владельцы, похоже, заплатили хранителю амулета, чтобы отсрочить летние дожди. Кое-кто не на шутку рассердился. В начале ноября я беседовал с четырьмя или пятью молодыми людьми из Амберобе возле протестантской средней школы в Аривонимамо. Проходивший мимо пьяница принялся отчитывать их за сухую погоду; они стыдливо отрицали свою вину, глядя на свои пальцы.

Сам Рацизафи в то время был болен – он как раз сломал бедро, – и я не выяснил, что думает он. Но все знали, что он тоже умеет играть в такие игры. Сам Рацизафи сказал мне однажды, что он строил дом поздней весной и пошел на могилу Райнитамайны – попросить его отсрочить начало дождей.

Рацизафи. Когда я строил свой дом в Аривонимамо (у меня ведь есть дом и в Соанирано, вы знаете), я поехал туда, чтобы упросить его. Это было в ноябре, когда я начал строить дом. «У этого парня мозги набекрень, – сказала одна женщина. – У тебя навалено сорок тысяч кирпичей, и все они размокнут! Дождь вот-вот пойдет, – сказала она, – а ты только начал плотничать!»

Мы только что провели фамадихану, и я взял кусок ткани, которой обертывали Ингахибе Райнитамайну. Я отнес его туда, и плотник сказал: «Не надо глупостей». А женщина сказала: «Сейчас ноябрь, а ты собираешься плотничать? Уже начинаются дожди!»

Я прикрепил ткань к невысокому тростнику, росшему к юго-востоку от дома. Просто сделал это и никому не сказал. Там, в Аривонимамо, дождя не было. «Мы торопимся», – сказали плотники. Но в Бетафо дождь шел как ни в чем не бывало. Люди на западе страдали, но в Бетафо вода была повсюду. А в Аривонимамо все говорили: «Стройте дом быстрее, ребята! Стройте быстрее, и покончим с этим!»

Неслыханное хвастовство! Если Рацизафи похвалялся вот так, значит, его собственная сила настолько слилась с силой его предка, что многим было трудно отделить одно от другого. Кроме того, Рацизафи настойчиво утверждал, что если выставить тело Райнитамайны на солнце, то это отсрочит приход дождей; тогда ему, Рацизафи, придется возглавить делегацию из Бетафо, которая понесет воду к гробнице и будет упрашивать предка простить их. Как и в случае с кусочком ткани, оставшимся от фамадиханы и помещенным рядом с его домом, создавалась преемственность между гробницей и окружающим миром, благодаря которой мир оставался сухим.

Ходили также упорные слухи о том, что Рацизафи способен вызвать дождь раньше соответствующего сезона – но это он открыто признавал и сам. Поздней зимой 1989 года, в самом конце ритуального сезона, несколько андриан из Аноси провели фамадихану. Они намеревались сначала открыть каменную гробницу, которая стоит у дороги, рядом с деревней Аноси, затем отправиться в Бетафо и отворить южную гробницу «Тело Милахатры». Как и большинство андриан из Аноси, они были не слишком расположены к Рацизафи и наняли его соперника, Дада Лева, старого астролога-бецилео из Киандзы, для устройства церемонии. Узнав, что гробницу в Аноси собираются открыть, Рацизафи немедленно отправился в государственное учреждение, которое располагалось в Аривонимамо, и попросил разрешить ему провести фамадихану в тот же день. Он объяснял всем, что именно там покоится Рамарозаки, который приютил его, и он считает своим долгом снабдить предка одеждой.

Из всего этого получилась необычная фамадихана. Рацизафи втайне договорился с андрианами, но формально каждая сторона готовилась сама по себе: у нее были свои флаги, свое разрешение, свой астролог. Люди Рацизафи двинулись из Морафено в полдень и встретили в Аноси другую, более многочисленную делегацию. Там, в Аноси, они вместе обернули покойника; к двум часам дня гробница была закрыта, андрианы пошли на север, в Бетафо, а команда Рацизафи вернулась домой. Когда Рацизафи отправился восвояси, все пошло вкривь и вкось. День был ясным и свежим, вдруг из ниоткуда появились облака. Когда они переходили через рвы, чтобы дойти до тампон-тананы, полил дождь. Несколько сотен человек, промокших и раздраженных, собрались возле гробницы, все жались к тем, кто захватил зонтик, и ждали прекращения дождя. Но даже когда он закончился, все было не так, как надо: дверь открывалась целую вечность, раздраженные потомки начали препираться, отдавливая друг другу ноги, пьяные ссоры перерастали в потасовки, деревенские сражались с теми, кто пришел из города. Церемонию чуть не отменили, но Арман и еще несколько человек выступили в роли посредников, чтобы договориться о перемирии. Все, с кем я беседовал, единодушно признавали вину Рацизафи. Вернувшись домой, он «поправил судьбы» (манамбатра андро), чтобы вызвать дождь и вообще посеять раздор. Разумеется, Рацизафи не собирался ни в чем признаваться (он лукаво намекнул на то, что во всём виноват ничего не смыслящий Дада Лева); но это, конечно, не повредило его репутации.

С дождями и началом фахараватры погода в каком-то смысле становится более предсказуемой. Утром сыро и влажно, но небо всегда чистое; около четырех часов дня начинают собираться тяжелые тучи. Впрочем, название времени года подходит ему – независимо от того, идет вечером дождь или нет, всегда сверкают молнии. Полосы случайных вспышек освещают темные облака; на горизонте, там и сям, почти всегда видны лабиринтообразные молнии на фоне горы или уголка неба. Дождь может полить в любой момент. Летние вечера – беззвездные и безлунные, но порой небо внезапно проясняется; полной тишины не бывает, так как вдалеке всегда раздаются раскаты грома, хотя бы далекие и тихие, и всегда слышен звук капающей воды. Если «жуть» подразумевает зловещую тишину, неожиданное осознание того, что во всём этом участвуют произвольно действующие силы, что в игру внезапно может вступить мощное разрушительное начало, – то эти дни, бесспорно, можно назвать жуткими. И опасными. Молнии убивают, проникая свозь соломенные крыши, вызывая пожары, лишая людей зрения и слуха, уродуя их. В один час может выпасть несколько дюймов осадков; когда проливается столько воды, земля становится непрочной, изменчивой, подверженной внезапным изменениям. Вы можете проснуться утром и увидеть на склоне холма трещины, которых не было накануне, или обнаружить, что поросшая травой насыпь над дорогой размыта и корни угрожающе торчат над головами людей, или выяснить, что булыжники, которыми была замощена дорога, валяются, собравшись в кучу, у подножия пологого холма. Град точно так же непредсказуем. Иногда он бывает таким сильным, что убивает мелких животных и заставляет людей бежать в укрытие, оглушительно грохоча по жестяным крышам и угрожая порвать в клочки соломенные. Такой мощный град может пойти когда угодно, где угодно. Мне рассказывали, что нередко можно лицезреть такую картину: весь рис на одном поле побит, так что остались лишь никчемные, ломаные стебли, а на другом поле, отделенном от первого насыпью, – цел и невредим [331].

Такие внезапные, хаотичные, разрушительные погодные явления породили представления о произволе определенного рода. Неслучайно в народных сказках Бог всегда пускает молнии и град именуется «Божьими камнями». Бог в этом случае, видимо, предстает как разрушительный потенциал: есть опасения, что он проявит себя в любое время, подобно смерти. Но это разрушительный потенциал, который связывается только с будущим. Стоит ударить молнии – например, человек встает утром и обнаруживает, что половина его стада поражена огнем с неба, – как разговоры о Боге прекращаются и начинаются поиски человека, сделавшего это. Возможно, это враг, прибегший к магии, или предок, покаравший кого-либо за нарушение табу – или же тот, кто неизвестен никому: призрак или неприкаянный сакалава, который вскоре явится кому-нибудь во сне. Но установить причину можно всегда. Точно так же, если град побивает чей-нибудь рис, начинаются толки о том, кто ел чеснок или пренебрег другим фади. Живущие в соседних деревнях обладатели противоградных амулетов гордо сообщают, что их посевы не тронуты; те же, кто пострадал, могут обвинить их в колдовстве, в том, что они напустили на них тучи. Неизменна лишь уверенность в том, что эти приступы разрушения есть результат сознательных усилий, что за ними всегда стоит чье-нибудь намерение.

Итак, лето имеет двоякий вид. С одной стороны, в нем есть красота и пышность. Порой, взглянув на возделанную долину внизу, замечаешь, как она красива, – хорошо ухоженные поля с тесными посадками злаков. В этих долинах так хорошо ходить босиком по землистым насыпям, разделяющим рисовые поля, изредка наступая в холодную воду, глядя на аккуратные ряды стеблей желтого риса с большими белыми лилиями между ними. Лето – время фруктов и цветов: есть персики, пибаси [332], манго, бананы, сахарный тростник, мандариновые апельсины, лимоны, лаймы. Но лето ни в коем случае не означает изобилия. Многим оно приносит голод, особенно накануне сбора урожая, когда заканчивается прошлогодний рис. Лишь самые богатые семейства не испытывают недостатка в рисе на протяжении четырех месяцев перед сбором урожая, большинство же людей вынуждены покупать его и есть в лучшем случае раз в день; в остальное время они едят маниоку.

Зима – это свобода, лето же, несмотря на всю свою пышность, – это дисциплина. Почти все трудятся на своих родовых землях. Молодые люди в большинстве своем не просто живут рядом со старшими или даже под одной крышей с ними, но и прямо подчиняются им: главы семейств не отдают непосредственных распоряжений, однако неявным образом, как это свойственно им, координируют работу. Даже если кто-нибудь свободен от обязанностей, он не может уехать далеко. Летом дороги раскисают, превращаясь в реки грязи. Даже распорядок дня людей становится более жестким. Зимой, как правило, в любое время можно увидеть большую, удобную кровать, на которой никто не дремлет. Летом все встают рано и заканчивают полевые работы к полудню, чтобы успеть домой до дождя. В течение значительной части дня плохая погода держит людей дома; измученные, они теснятся, бок о бок друг с другом, в маленьких комнатках.

И наконец, это сезон фади. Я не знаю ни одного табу, связанного с зимой, зато есть множество запретов, ограниченных временем, когда рис стоит на полях. Мне удалось раздобыть список фади, наложенных «Сухим камнем», максимально близкий к каноническому:

1. Не выращивать чеснок и лук, не привозить их в деревню летом.

2. Не готовить воандзо бори (капский горох) после помещения рисовой рассады в питомники.

3. Не резать тыквы в деревне (их выносят за ее пределы и режут там).

4. Не раскладывать арахис для просушки, когда рис стоит на полях [333].

5. Не сооружать молотильню до времени (пока не будет собран весь рис).

6. Не поджигать рисовую солому до того же времени.

7. Не использовать рисовые побеги в качестве флейты до того же времени.

Есть и менее важные правила; независимо от того, связаны они с оди или нет, Рацизафи рекомендует соблюдать их для предотвращения града. Многие касаются запрета на всяческий шум вблизи полей. Летом нельзя раскалывать камни, кидать их, кричать и свистеть в низинах, даже для того, чтобы отгонять птиц, лакомящихся посевами. Водители телег, запряженных быками, не могут щелкать кнутом. Если кто-нибудь хочет добыть себе фруктов, он не должен трясти дерево – надо срывать плоды один за другим. Чем дальше, тем более строго соблюдаются эти правила, особенно после «рождения риса». Очевидная причина состоит в том, что громкие звуки и падающие предметы притягивают град; как раз перед сбором урожая град бывает особенно сильным. Ясно, что здесь мы имеем дело с симпатической магией [334]. Но следствием всего этого является зловещая тишина, которая стоит всё лето, особенно по вечерам, еще более тяжелая от сознания того, что она в любой момент может быть взорвана внезапным разрушительным действием: тишина, установленная людьми, чтобы отвести это самое (направленное) разрушение.

В то же время представление о том, что чье-либо шумное самоутверждение может вызвать резкую реакцию в виде самоутверждения предков или незримых сил, отсылает к моему анализу фади в главе 3: то обстоятельство, что предки способны к действиям и всё еще совершают их, естественным образом ограничивает свободу действий ныне живущих людей. Связь становится еще более очевидной, если посмотреть, сколько табу касаются чувственных удовольствий. Летом каждый испытывает хотя бы небольшой недостаток в пище. Рис заканчивается, мяса мало и оно стоит дорого, воандзо бори, популярный заменитель мяса, запрещен к употреблению, равно как чеснок и лук: из приправ остаются только имбирь и жгучий перец. Природа раскрывается во всей своей пышности, люди же вынуждены жить почти по-спартански, постоянно сопротивляясь искушению. В этом смысле предки присутствуют в мире живых ощутимым образом, намного более ощутимым, чем зимой: они навязывают живым свою волю, запирают их в небольших, ограниченных пространствах, где царит самодисциплина, – и каждый вечер молнии между туч ясно показывают, какое возмездие может грозить людям с их стороны.

«Сухой камень» давал Рацизафи возможность определять время начала сельскохозяйственных работ, управляя дождями; Рацизафи также позволял ему устанавливать время их окончания. В идеальных условиях дожди должны прекратиться незадолго до начала сбора урожая. Если они идут еще долгое время после этой даты, рис трудно молотить и невозможно сушить. Вот почему многие табу касаются того момента, когда рис убран с полей и сложен на вершинах холмов: только тогда можно сооружать молотильни. Для этого навоз и пепел смешивают с водой до получения липкой белой пасты, по консистенции схожей с краской. Затем пасту вываливают на участок с утоптанной землей – часто для этой цели служит специально отведенное место с сооружением в виде дольмена – и размазывают ее руками, отчего земля становится белой. Рядом складывают тюки с рисом. Когда зерно готово к сушке на солнце, вместе с арахисом и другими культурами, которые были собраны раньше, но ждали до этого времени, погода должна вновь стать ясной и сухой.

Запрет сооружать молотильню до завершения сбора урожая имеет то следствие, что все в Бетафо (по крайней мере, все, находящиеся под защитой «Сухого камня»), «черные» и «белые», вынуждены соглашаться с лидерством Рацизафи. В конечном счете он начал играть роль деда в большом местном семействе: даже если он не руководит прямо работой своих детей и внуков, они трудятся сперва на его поле (переносят рассаду, собирают урожай), а потом уже на своих собственных. Еще один способ использовать силу магии, чтобы выглядеть предком в глазах других.

Предки как оружие

История Райнитамайны известна в нескольких вариантах. Но Райнитамайна – это не только история из прошлого, это вопрос, имеющий отношение к гробницам, магии, ритуальным практикам. В той мере, в какой это так, чуть ли не создателем и хранителем образа Райнитамайны является Рацизафи – по крайней мере, в последние лет двадцать. Можно сказать, что предок стал для него крупным самоподдерживающимся проектом. Дух Райнитамайны помогает ему в лечении, лечение приносит деньги, деньги идут на покупку земель в Бетафо, обновление гробницы предка, проведение бесчисленных фамадихан; имя Райнитамайны становится всё более известным, поток пациентов возрастает. Всё это дошло до такой степени, что во время моего пребывания там в глазах многих предок и астролог слились, став одним человеком.

Эта связь укреплялась и благодаря тому, что Рацизафи постоянно пренебрегал различиями между силой предков и силой магии – во всяком случае, между силой своего предка и силой «Сухого камня» [335]. Даже состязание между двумя противоградными амулетами превратилось в озону, или обмен проклятиями. Озона, способность заставлять чьих-нибудь потомков соблюдать табу, есть высшее проявление власти предков, а потому спор двух самолюбивых людей, похваляющихся собственными умениями – каким он мог бы показаться в других обстоятельствах, – оборачивается чем-то вроде борьбы за старшинство между андрианами. Связь между предком и оди сохраняется по сей день, и тот факт, что многие андрианы соблюдают наложенные им табу, есть показатель этого самого старшинства [336].

Как я уже говорил, память о предках сопряжена с принуждением и насилием. Но это насилие обычно направлено против потомков. Рацизафи, что необычно, старается превратить предка в оружие, которое можно применять против кого угодно. В итоге Райнитамайна теперь напоминает оди. Составляющие части оди скрыты от глаз, могущество оди обуславливается, среди прочего, их невидимостью. То же самое происходит с телом Райнитамайны. «Сухой камень» хранится в старинном горшке, крышку поднимают только для того, чтобы отогнать грозовые тучи; если выставить тело Райнитамайны на всеобщее обозрение, он начнет отгонять тучи с такой силой, что дождя вообще не будет.

Конечно, аналоги этого наблюдались и ранее. Я упоминал о том, что древние короли оказывали схожее воздействие на погоду; если гробница открыта, дождь не пойдет. Это свойственно в первую очередь самым известным королям – таким духам, как Андрианциханика, Андрианони, Лайлоза или королям с вершины горы Амбохипаномпо: их гробницы стали доани, местами паломничества, а сами они теперь образуют пантеон духов, помогающих целителям-медиумам.

Изначально большинство из них вовсе не были «королями», а лишь предками, основателями важнейших демов, чья известность вышла за пределы этих последних. Рацизафи, конечно же, очень хотел бы, чтобы его предок вошел в этот круг. Как правило, при доани имеются священный источник и место, откуда берут священную землю (тани масина); паломники могут взять домой землю и воду для исцеления или защиты. Рацизафи обнаружил источник рядом с гробницей своего предка в Амбохитриманинане и расчистил заросли вокруг него. Он также выделил участок для сбора земли, и во время обрядов, совершаемых в первый день месяца алакаоси, призывал своих последователей брать землю и воду. Эти ритуалы собирали немало народу. У Рацизафи появились клиенты в разных частях Имерины, он вручал им «продолжения» «Сухого камня» и ожидал от них, что они будут собираться вместе и придавать хасину материнскому оди. Он также снабжал их священной землей, которую следовало разбрасывать по полям, чтобы обеспечить им защиту оберега Райнитамайны. Но при этом Рацизафи утверждал, что земля имеет собственную силу. Особенно восторженно о ней говорил Ноэли: по его словам, наличие земли у них дома защищает их от колдовства и не позволяет никому из живущих в Морафено творить зло.

Эту особенность Райнитамайны я называю в последнюю очередь – на ней не делалось сильного акцента. В центре фанасинаны всё еще находился оди, а не предок. Разумеется, Рацизафи приветствовал бы причисление Райнитамайны к пантеону древних королей – тогда дух последнего мог бы вселяться в других целителей, помимо самого Рацизафи и его ближайших последователей. Но когда я был в тех местах, этого, со всей очевидностью, еще не случилось. Всех паломников, посещавших Амбохитриманинану, приводил туда Рацизафи; все медиумы, которыми овладевал дух Райнитамайны, насколько я знаю, были его потомками [337]. Перед нами – один из признаков того, что успех Рацизафи имел свои пределы: он никак не мог распространить свой проект на «внешний» мир, где почти не пользовался влиянием.

Незаконченное доани

К этому я еще вернусь. Пока что я хочу отметить, что такие незаконченные проекты встречаются нередко. Выше говорилось, что некоторые люди, особенно астрологи, стремятся стереть различия между своей силой и силой предков. Если довести это до логического конца, могила такого человека превратится в доани, а его предка причислят к общенациональному пантеону духов-целителей. Конечно, мало кто заходит так далеко. Но если вступить на этот путь, открывается возможность направить исходящее от предка насилие вовне, сделать его оружием в скрытой борьбе за господство, типичной для мест вроде Бетафо. Это очень важно уяснить для того, чтобы определить реальные пределы могущества Рацизафи и понять, отчего им владеет напряжение, загнанное глубоко внутрь.

Начнем с того, что, по мнению многих бетафских андриан, гробница их предка должна стать местом паломничества. О том, почему этого еще не случилось, единого мнения нет. Ирина, например, говорила, что причина – не в отсутствии хасины, а в злобном нраве предка. Большинство исцеляющих духов, по ее словам, предупреждают, когда им что-то не нравится: вы получаете повреждение или внезапно падаете. С Андрианамболоной иначе: «Он, не раздумывая, наносит удар и убивает вас». Поэтому люди боятся идти к его могиле. Еще она объяснила, что бетафский разамбе – близкий родственник Лайлозы, короля, чье доани располагается на вершине горы Амбохитрамбо (того, кто ходил по шелковым канатам, добавила она, «хотя я не знаю, были ли они братьями, отцом и сыном или кем-нибудь еще»). У него нет доани как такового, сказала она, поскольку рядом с доани должен иметься священный источник. Вообще-то у гробницы Андрианамболоны есть такой источник, но его потомки забыли, где он, и не стараются разыскать его. Очередной признак упадка, свойственного нынешним временам, вздохнула Ирина.

После разговора с ней я стал спрашивать всех, слышали ли они о таком источнике. Большинство людей отвечали отрицательно. Некоторые указывали, что в долине к востоку от тампон-тананы есть несколько таких ключей; в большинстве долин имеется множество источников, бьющих посреди рисовых полей. Порой то один, то другой источник загадочным образом высыхает или появляется вновь. Кое-кто охотно рассуждает о том, что среди них может быть источник, связанный с предком, – обычно источник имеется, тем более когда предок настолько могуществен; но где он, люди не знают. Самый любопытный ответ дал Райнибе. Однажды в субботу я столкнулся с ним перед универмагом в Аривонимамо, где он болтал с молодыми людьми, в том числе двумя андрианами из Беланитры. Я упомянул о своем разговоре с Рамананой. Да-да, сказал Райнибе. Должно быть, она имела в виду источник на рисовом поле к востоку от тампон-тананы. Большая часть его скрыта под землей. В нем действительно живет змееподобное существо, аватар разамбе, хотя оно показывается редко…

Один из молодых людей утвердительно кивнул: он не слышал конкретно этой истории, но хорошо знал этот жанр.

– И его нельзя убивать, так ведь?

– Ну, я точно не стал бы его убивать, – смущенно ответил Райнибе. – Это не мой предок. Можете убить его, если хотите.

Относительно Андрианамболоны все сходились, однако, на том, что его гробница была очень чувствительна к осквернению. Если там проводили фамадихану, во время пира запрещалось подавать свинину, и устроителям приходилось забивать быка. Главное же, к гробнице не должны были прикасаться потомки рабов. Элизабет, свекровь Миаданы, рассказала мне, что однажды в 1960-е годы она как-то раз осталась в своем доме на тампон-танане и услышала странный шум, доносившийся из могилы.

Элизабет. Мой слуга был со мной – дело было ранним вечером, – и эта гробница начала плакать. Вот так: «Годао… аоао… ао… ао» [низкий стон, близкий к кваканью].

«Ракото Рамаро?»

«Что это?»

«Звук такой, будто выстрелила пушка. Что это было, что это было?»

И опять: «Гадаоао… аоао…» Три раза.

Назавтра или через день я пошла к своему брату [Ракотонариву Огюсту], в его большой дом, и сказала ему, что «внутри гробницы слышен низкий повторяющийся звук».

«О, разве ты не знала? – сказал он. – Кто-то осквернил гробницу [маницака]. Там сидел „черный“».

Другие уверяют, что всякий раз, когда к гробнице прикасался потомок рабов, раздавались выстрелы – по иронии судьбы, это, скорее всего, палили ружья «солдат» Андрианамболоны, которые сами были его рабами. (Один человек даже говорил мне, что в усыпальнице погребена пушка.) Тема осквернения всплывала постоянно: например, когда Андрианамболона завладевал одним из своих потомков (в том случае, если хотел получить фамадихану), он неизменно жаловался, что его окружает множество грязных рабов.

Противопоставление пространств

Теперь Рацизафи относился серьезно ко всем этим историям. С тех пор как он окончательно вступил во владение своим оди, его нога не ступала на тампон-танану. Он отказывался появляться там. Во всяком случае, так говорили мне все. Направляясь в Андрианони, он всегда шел на запад, по нижней дороге; если требовалось поговорить с обитателем тампон-тананы, он окликал его, стоя у края рва, или посылал за ним кого-нибудь. Элизабет припомнила, что у него был жаркий спор с ее слугой Ракото Рамаро: в конце концов, тот побежал на тампон-танану, а Рацизафи стоял у рва, в гневе изрыгая проклятия и называя его трусом. Почему? Большинство андриан вежливо отказывались строить предположения об этом, видимо, считая, что такое поведение говорит само за себя. Но Жан-Мари, тоже считавший себя потомком Райнитамайны, сообщил мне, что Рацизафи действительно боится Андрианамболону. «Вещь, которая у него есть» – его предок и магия, полученная от его предка, – может обладать сколь угодно большой хасиной, но не такой мощной, как у андриан; кроме того, оба они глубоко враждебны друг другу.

Даже сам Рацизафи, видимо, не слишком верил в то, что его предок был сильнее соперника. Если это действительно так, становится понятно, почему он употребляет те или иные специфические слова, даже в своих повествованиях о прошлом. Рассказывая о том, как тело его предка внезапно отяжелело, когда несшие его собирались «пройти» через центр Бетафо, он говорит: «Они уже собирались переступить границы Андриамахаро». В оригинале слову «переступить» соответствует глагол маницака, означающий также «попирать» или «осквернять» [338]. Он используется в случае нарушения табу, когда кто-нибудь вносит в святилище свинину, или отказывается снимать обувь при входе в него, или (это относится к прошлому веку) является рабом и тем не менее посещает его. Сказать «он не хотел маницака земли Андриамахара» не означает, что человек презирал это место или что оно вызывало у него неприятные воспоминания: для этого служит другое слово. Имеется в виду, что он не хотел осквернять это место своим присутствием, что показаться там было бы признаком неуважения, о чем он хорошо знал; говоря это, человек соглашается с тем, что отношение андриан к майнти как к грязным существам, носителям скверны, в чем-то оправданно [339].

Возможно, здесь мы снова касаемся привычной для Рацизафи темы равновесного противостояния. Во всяком случае, история завершается тем, что настает некое подобие равновесия. Во-первых, Райнитамайна требует поместить его к северу от андрианы. Когда его берут, чтобы нести на север, выясняется, что пройти через центр нельзя: приходится идти кружным путем, по восточному краю территории Бетафо – через Морафено и затем мимо подножия Амбохидрайдимби. Их маршрут можно представить в виде линии, совпадающей с восточной и северо-восточной границами территории Бетафо. Это настоящее изгнание на окраину.

Я хочу сказать, что на разделение пространства в Бетафо можно посмотреть с двух точек зрения, сильно различающихся между собой: назовем их «вертикальной» и «концентрической». Если встать на первую точку зрения, получится, что предок Рацизафи явно сильнее соперника. Всё, что занимает высокое место в иерархии, должно находиться на севере и востоке, и гробница Райнитамайны располагается к северу и востоку от гробниц андриан. Кроме того, она стоит на более высоком месте, чем гробница старейшего из них: все андрианы погребены в перелеске, между центральных рвов. Даже дом Рацизафи стоит восточнее всех жилищ андриан и смотрит на них сверху [340]. Так же как короли обозревают свои владения с вершин холмов, Рацизафи смотрит на андриан с позиции превосходства.

Согласно другой точке зрения, Бетафо – это центр, все прочие гробницы и дома второстепенны по отношению к нему. Три кольца рвов имеют продолжение, и каждая такая окружность очерчивает всё более отдаленную, всё менее древнюю, всё менее священную (масина) область, если вести отсчет от могилы Андрианамболоны. В таком случае выходит, что Рацизафи и его предок действительно изгнаны на окраину, и самое яркое свидетельство этого – их неспособность оказаться в центре Бетафо; постоянным напоминанием об этом служит и тот факт, что после смерти каждого представителя рода его проносят вдоль границ территории. Даже на обычай, заключающийся в том, что Райнитамайна не должен видеть Бетафо, можно посмотреть под совсем другим углом. Бросить взгляд на что-нибудь – одно из простейших проявлений господства. Рацизафи не в силах оказаться на тампон-танане, Райнитамайна не может даже взглянуть на нее.

Есть еще одна версия происхождения Райнитамайны, которая не принимается всерьез почти никем, но позволяет объяснить всё это. Ее поведал мне Дада Лева, старый астролог-бецилео из соседней деревни, с давних пор женатый на женщине из Бетафо, уроженке Андрианамбонинолоны. Именно Дада Лева обычно устраивал фамадихану на тампон-танане; именно на него Рацизафи, как говорят, наслал дождь. Эти двое долгое время были соперниками. Дада Лева уверял меня, что все рассказы об остром противостоянии между Райнитамайной и андрианами – сущая чепуха. Этого никогда не было. Райнитамайна был вором, не более того. Будучи рабом на тампон-танане, он обворовывал дома знати, и в конце концов, ему велели никогда не появляться там. Дада Лева имел в виду следующее: сила предка андриан такова, что это повеление стало проклятием, и Рацизафи, потомок Райнитамайны, по сей день является его жертвой.

Человек и общество

Теперь читатель имеет возможность хотя бы отчасти представить то огромное политическое значение, которое имеет Рацизафи для бетафской общины. Оно зависит не только от его богатства и репутации и даже того обстоятельства, что он способен нанести кому угодно вред незаметно для всех. Если политическое действие – это действие, призванное повлиять на других так, чтобы впоследствии стать предметом повествования или репрезентации, которые адресованы им, то Рацизафи – влиятельнейший политический игрок в Бетафо. О нем постоянно говорят, высказывают суждения; его поступки и передвижения служат темой бесконечных пересудов. Чье-либо мнение о Рацизафи позволяет безошибочно говорить о его политических пристрастиях в более широком контексте. Почти все майнти отзываются о нем почтительно или как минимум уважительно – как и андрианы, принадлежащие к числу его клиентов. Большинство же андриан при упоминании его имени выдают отрицательную реакцию – от сдержанного подозрения до враждебности. «Рацизафи будет совершать обряд на следующей фамадихане здесь, в Бетафо? – спросила Миадана, когда я сообщил ей новости. – Отлично. Люди взбунтуются». И она подробно рассказала о том, что случилось годом раньше, когда Рацизафи наслал дождь.

Значимость Рацизафи во многом определялась тем, что он осуществлял контроль над пространством. Он постоянно наблюдал за Бетафо, и каждый местный житель, видимо, остро осознавал, что Рацизафи может делать это прямо сейчас, в данный момент. В качестве астролога он также определял место возведения многих домов и гробниц в Бетафо, выяснял, как их взаимное расположение повлияет на соотношение различных сил и судеб, проводил обряды, чтобы защищать бетафцев от неблагоприятных поворотов судьбы, призраков и недобрых намерений. Но именно в сфере контроля над пространством его власть наталкивалась на самые ощутимые ограничения. Тампон-танана находилась за пределами обозреваемой им области, он не имел права голоса, когда вставал вопрос о строительстве в ее границах и даже не осмеливался ступить туда.

Один из главных вопросов, встающих при чтении этой главы, звучит так: почему такой могущественный человек чувствует себя настолько скованным невидимыми ограничениями? Он всё время упоминал о незримых соперниках, равных ему или превосходящих его по силе, и жил в постоянном страхе перед ними. Трудно рассматривать, например, отказ появляться на тампонтанане как элемент продуманной стратегии. Такое поведение было, насколько все знали, беспрецедентным (во всяком случае, никто из моих знакомых не мог припомнить похожих случаев). Похоже, Рацизафи действительно испытывал страх.

Итак, перед нами – человек, играющий громадную роль в политических делах и ведущий себя очень необычно. Рацизафи понимает, какие ограничения наложены на его власть; это одна из тех ситуаций, в которых культура, история и личность переплелись так тесно, что их невозможно разделить. Возможно, не стоит даже пытаться делать это. Как мне кажется, лучше всего поискать логику в необычном поведении Рацизафи, а потом установить, отражает ли оно эпизоды его жизни [341]. Начнем с самой необычной привычки: погони за котом в пьяном виде. Почему вид кота подвигает его на такие странные насильственные действия? Видимо, это связано со способностью к насилию, заложенной в самом коте. Он завел животное, чтобы оно охотилось на мышей, и теперь ненавидит его именно за это. Увидев, что кот выслеживает добычу, он почти машинально отступал назад и рычал, подражая кошачьему шипению и отводя руку, словно собирался нанести удар…

Элиас Канетти (1960: 281‒83) приводит в качестве примера кошку, играющую с мышью, чтобы провести различие между «насилием», деструктивными действиями исключительно физического характера, и тем, что он определяет как «власть»:

Кошка, поймавшая мышь, применяет по отношению к ней силу. Она ее настигла, схватила и сейчас убьет. Но если кошка начинает играть с мышью, возникает новая ситуация. Кошка дает ей побежать, преграждает путь, заставляет бежать в другую сторону. Как только мышь оказывается спиной к кошке и мчится прочь от нее, это уже не насилие, хотя и во власти кошки настичь ее одним прыжком. Если мышь сбежала вовсе, значит, она уже вне сферы кошкиной власти. Но до тех пор, пока кошка в состоянии ее догнать, мышь остается в ее власти. Пространство, перекрываемое кошкой, мгновения надежды, которые даны мыши, хотя кошка при этом тщательно за ней следит, не оставляя намерения ее уничтожить, всё это вместе – пространство, надежду, контроль и намерение уничтожения – можно назвать подлинным телом власти или просто властью [342].

Кошка дает мыши иллюзию свободы, но всегда сохраняет за собой возможность нанести быстрый, внезапный удар для полного уничтожения объекта охоты. Власть государства покоится как раз на контроле над пространством такого же вида – постоянное наблюдение плюс нечастое, но точное применение разрушительной силы. Это обычный ход дела (примерно об этом же я говорил в главе 1). Но у Канетти повествование принимает интересный оборот. Когда короли и правительства выбирают символы для своей власти, то стараются, чтобы они выражали не столько контроль над пространством, сколько способность уничтожить врага. Берутся не просто животные, которые убивают, но те, которые непредвиденно и стремительно бросаются на добычу: большие кошки (львы, тигры), птицы вроде ястребов и орлов, летящих вниз подобно молнии, или сама молния. Как отмечает Канетти, молния есть наилучший символ для власти такого рода: она поражает где угодно, неожиданно и так быстро, что бегство не представляется возможным [343]. Здесь есть связь еще с одной стороной необычного поведения Рацизафи: многие говорят, что она отражает его главный страх. Сколько бы Рацизафи ни хвастался своей властью над погодой, он, как утверждают все, смертельно боялся молнии. По словам его соседей, он часто ворчал, что живет в постоянной опасности: «Лиственный» насылал на него бури, и если бы Рацизафи проявил неосторожность, мог бы выпустить молнию, способную пробить защиту Рацизафи и сразить его насмерть.

Мы имеем дело с целым созвездием образов и ассоциаций. Молния, характерный атрибут буйного, деспотического Бога, была тем, чего Рацизафи страшился больше всего; кошки, чье существование, как любил подчеркивать он, доказывало деспотичную злонамеренность Бога, были самым странным из объектов его неприязни, заставляя его предаваться мелочному саморазрушительному насилию. Центром этого созвездия было чувство беззащитности и уязвимости перед лицом беспричинно действующих сил: быстрые, неожиданные удары сверху, молния, кошачья лапа, нога Рацизафи…

Всё это подразумевало чрезвычайно мрачный взгляд на вселенную. Говоря о Боге (Андриаманитра), почти все, кого я знал, пользовались христианским языком: Бог виделся благим и справедливым. Рацизафи и его сыновья были в числе немногих, отстаивавших «малагасийский» взгляд на Бога как безразличного к вопросам нравственности. Эта позиция выглядит не столько традиционной, сколько традиционалистской: сознательное отвержение христианского вероучения. В дохристианском понимании Андриаманитра стоял выше людского понимания и мог творить небывалые чудеса (например, явить Мадагаскару шелк) или насылать необъяснимые бедствия (Почему люди умирают? Из-за Бога). Наиболее ощутимыми его проявлениями были молнии, град и другие непредсказуемые, но катастрофические погодные катаклизмы. Такая недоступность для понимания ставила Бога выше любых суждений нравственного свойства: Бог не был связан нравственными принципами, в том смысле, что его поступки нельзя было назвать правильными или неправильными (разве то, что люди умирают, – неправильно?). Этот принцип до сих пор в ходу и скрывается за многими распространенными фигурами речи: к примеру, люди проводят различие между болезнями, вызванными колдовством, и «болезнями, посланными Богом» (аретин-дзанахари), то есть теми, в которых нельзя обвинить никого.

Что до котов, то они, как и совы, символизировали зло и часто были спутниками колдунов. Это справедливо в отношении как домашних кошек (в городах подозрения в ведьмовстве в первую очередь падало на старух, привязанных к своим кошкам), так и диких (кари): в представлении народа они являлись омерзительными тварями, ворующими кур и сопровождающими ведьм в их ночных странствиях. Колдовство не было чем-то, порожденным на небесах, оно являлось отражением вполне человеческих представлений о зле, и действительно, нравственные суждения могли высказываться только в ходе общения между людьми [344].

Отвергая христианскую идею благого Бога и окончательно хороня ее при помощи утверждения о том, что Бог создал котов, Рацизафи, похоже, подошел вплотную к мысли о том, что зло укоренено в природе вселенной и в конечном счете вина лежит на Боге. Эта точка зрения, как я уже говорил, была откровенно антихристианской [345] и находила свое выражение в других суждениях Рацизафи о мироустройстве. Например, если большинство медиумов старались демонстрировать христианскую набожность и называли своих духов фанахи масина – термин, который в малагасийской Библии используется для обозначения Святого Духа, – то Рацизафи утверждал, что главные духи, четыре короля, которые раньше правили четырьмя областями Мадагаскара, при жизни были всего лишь колдунами. Для большинства медиумов такая позиция выглядела вызывающей и оскорбительной, ведь они считали этих королей образцами нравственности [346]. Но она отражала убеждение Рацизафи в том, что высшие силы всегда глубоко порочны.

Итак, Рацизафи считал, что он пребывает в пространстве, управляемом силами, которые равнодушны к любым представлениям о справедливости, начиная с самого Бога. Как он пришел к этому? Конечно же, сразу вспоминается то обстоятельство, что Рацизафи – во всяком случае, по его собственным словам – провел первые годы жизни, осыпаемый ударами судьбы, которые были совершенно непредсказуемыми. Мать имела полную власть над ним. Он вспоминал о ней по большей части как о женщине, способной работать кулаками – она отправляла боксеров наземь, – и подчеркивал ее немотивированное насилие в отношении детей. В этом смысле она вела себя необычно. Меринские женщины редко бьют своих детей (хотя женщины-майнти, как мне показалось, делают это чаще других). Большинство одиноких матерей находят родственников-мужчин – мпитайза, – которые помогают в их воспитании. Но Равао не нашла для сына никого. Вероятно, позднее ощущение того, что он находится под властью женщины, жестокой и несправедливой, усилилось до крайности, поскольку Рацизафи и во взрослом возрасте был вынужден подчиняться женщинам.

Воспитателем Рацизафи, как следовало из его рассказов, стал не его родственник, а старый андриана из Аноси, его работодатель, чей предок когда-то владел семейством Рацизафи. Это первый во времени из мужчин, о которых он вспоминал. Далее шли два старика из Аноси, преподавшие ему начатки астрологии, его наставник с горы Антонгана и в особенности сам Райнитамайна. Почти всех их он называл андрианами [347].

Здесь намечается противопоставление несправедливой власти женщин (самым ярким выражением которой является колдунья) и законной власти мужчин, основанной на знании – фахайзане. Почти все предки Рацизафи мужского пола были обладателями знания, и мы уже видели, как он пытался стереть всякое различие между фахайзаной и властью предков.

Можно пойти еще дальше. Проблему рабства Рацизафи, конечно, замалчивает, настаивая на том, что его предки не были рабами. Но в той мере, в какой он вообще говорит об опыте насилия, унижений и инфантилизации, который является частью его прошлого, этот опыт связывается исключительно с Равао – женщиной, рожденной в рабстве и проведшей в этом состоянии не меньше половины всей своей жизни – и, шире, с несправедливой властью женщин. Чтобы достичь окончательной зрелости, он был вынужден порвать с миром старых «черных» женщин и всецело соотнести себя с миром мудрых, знающих «белых» мужчин. Я имею в виду, что для него по-настоящему имели значение лишь мнения мужчин-современников, которые могли быть уподоблены Рамарозаке и другим андрианам прошлого – мужчин, среди которых он вращался в Аноси и благодаря которым осознал свое призвание. Главным признаком собственной зрелости для него было то, что они соглашались считать его андрианой, равным им самим.

Становится понятно, почему Рацизафи никогда не говорил о насилии в отношении Райнитамайны и об унижении, которому его подвергали андрианы, или об ожесточении, овладевшем его предком [348]. Он не скрывал, что Райнитамайну бросили в свинарник: Ноэли, сын Рацизафи, позже подтвердил всё, что сказал мне Арман. Просто Рацизафи предпочитал не делать акцента на этом. Он не хотел, чтобы Райнитамайна выглядел образцом злопамятства (которое сам Рацизафи унаследовал в значительной мере); для него было бы лучше, если бы андрианы считали Райнитамайну равным себе – хотя бы равным по силе соперником. Но даже став главой семейства, он не мог исключить эти эпизоды из истории своего предка: в конце концов, именно ожесточение против андриан сделало Рацизафи подлинным лидером бетафских майнти.

Иными словами, средства, которые имел Рацизафи в своем распоряжении, никак не позволяли ему достичь своих главных целей. Бетафские андрианы явно не были готовы признать его равным, исходя из истории рода Рацизафи и его нынешнего положения. В целом о дилемме, стоящей перед Рацизафи, выразительно говорит его поведение по отношению к Разанатонге Элизабет, когда та впервые вернулась в Бетафо (1960): он встретил ее на тропе близ Аноси, горячо поздравил с возвращением и объяснил, что он – старый друг семьи, потом тихо отправился назад, ибо не мог дойти вместе с ней до ее дома на тампон-танане.

Конечно, всё это не объясняет, почему Рацизафи отказывался появляться на тампон-танане – почему он искренне страшился предка андриан с его невидимой силой и, несмотря на все свои притязания, был почти готов признать, что его присутствие осквернит это место. И здесь мы должны перейти от обстоятельств жизни конкретного человека к особенностям складывания невидимой власти такого типа.

Люди признают, что хасина в большинстве случаев создается искусственно; единственное исключение – хасина предков. Она также наиболее ограничена по своему воздействию, сводясь в основном к запретам и ограничениям, подкрепленным угрозой наказания. Но в то же время она считается самой «нравственной», поскольку направлена на сохранение единства и сплоченности группы потомков, даже если из этой группы, таким образом, исключаются все остальные. Любая другая хасина сотворяется, что требует не только познаний, но и определенной силы убеждения. Неслучайно у термина хасина есть еще одно значение – «слова, которые убеждают»: в процессе ее создания используются слова, обретающие способность воздействовать на других в отсутствие говорящего, благодаря складыванию определенного общественного консенсуса. Даже «силовые» свойства магии – ее способность вредить людям или запугивать их, – зависят от этого негласного консенсуса. Если вы не верите в нее, она не повредит вам. Все замысловатые способы принуждения, описанные в главе 7, имеют в своей основе похожую логику – хотя это, возможно, не вполне доказано практикой.

Выше говорилось о том, что политика в Бетафо часто заключается в создании у других стойкого убеждения в том, что вы можете нанести им вред. В каком-то смысле результатом стало появление того, что работало наподобие законного авторитета предков: цель заключалась в том, чтобы заставить других действовать или говорить определенным образом, а средством служила неявная угроза возмездия. Но я утверждал, кроме того, что политическая власть – это не только способность вести ту или иную игру, это также способность управлять ее ходом; не только предотвращение вмешательства других в свои планы, но и срыв их попыток навязать свои версии какой-либо истории или распространять собственные истории. Некогда это пытались делать короли, но сомневаюсь, чтобы во время моего пребывания в Бетафо такой властью обладал кто-либо из людей.

Впрочем, она имелась у Рацизафи – в какой-то степени. Он запугал немало людей, как минимум в пределах Бетафо. Когда речь заходила о нарушениях фади, он был очень внимателен: это выяснила Миадана, когда ее новые соседи принялись искать чеснок в ее саду и угрожали пожаловаться Рацизафи на то, что она моет горшки в ручье. Миадана и Клод могли отрицать, что власть, дающая возможность налагать табу, происходит от предков – но не само наличие такой власти. Рацизафи, окруженный верными ему людьми, мог покарать каждого, открыто нарушающего установленные им правила, при помощи невидимых средств. Страх, порождаемый этим знанием, влиял и на отношение людей к той версии истории Бетафо, которой придерживался Рацизафи. Возьмем трано манару, которую он воздвиг на вершине холма, – знак принадлежности к андрианам, на который не имели права даже андрианамбонинолоны из Бетафо. По сути, это было почти что открытой пощечиной бетафским андрианам. Но никто из моих собеседников не начинал возмущаться, все делали вид, что этого сооружения просто не существует. Лишь когда я начал спрашивать об этом, мне стало понятно, что они сознают его значение, – но и тогда я получал в ответ лишь беспомощные, еле заметные пожатия плечами. Мало кто из андриан – по крайней мере, при мне – протестовал против истории Бетафо в изложении Рацизафи. Некоторые, как Ирина, преуменьшали значение проблемы (дурацкая ссора между соседями, не более того), но лишь единицы полностью отбрасывали эту версию. Еще меньше было тех, кто высказывал очевидное предположение: всё из-за того, что Райнитамайна был рабом. Такие люди были соперниками Рацизафи, как Дада Лева, либо жили за пределами общины, вдали от территории, находящейся под его наблюдением.

Несмотря на отсутствие места для выражения своего мнения – в строгом смысле слова, – существовали обстоятельства, в которых слова и действия какого-либо человека усиленно доводились до сведения других, и обстоятельства, в которых этого не делалось. Мне показалось, что люди боялись противоречить Рацизафи, так как боялись, что он узнает об этом: не только преданные сторонники Рацизафи, но и большинство андриан всерьез относились к его претензиям на определенный статус. Надо помнить, что почти все андрианы, оставшиеся в Бетафо, были неимущими и бессильными и могли противопоставить Рацизафи только свой статус. Главным признаком последнего была тампон-танана, с ее рвами и знаменитым предком. Более того, этот статус подкреплялся историческими событиями, которые – в отличие от тех, что были источником власти Рацизафи – происходили не только в Бетафо и его ближайших окрестностях. Думаю, это являлось главной причиной, по которой тампо-танана внушала Рацизафи такой страх. С этого места началась история Бетафо, более того, оно связывало ее с историей «большого мира» и существовавшими в нем разновидностями фахайзаны, на которые не распространялось влияние Рацизафи.

Как уже говорилось, память о предках воплощается главным образом в насилии. Это вдвойне верно для памяти о предках с бетафской тампон-тананы, так как приемы, с помощью которых она сохраняется, соответствуют приемам принуждения. Призраки, тревожащие тампон-танану, образы и ассоциации, которые окружают ее разамбе, – это в первую очередь призраки и образы офицеров и бюрократов, людей в военных мундирах и костюмах-тройках, людей, знающих, как вести бухгалтерские книги и составлять отчеты, людей, привыкших отдавать приказы, подкрепленные угрозой применения военной силы. Важно помнить, что Рацизафи не только был воспитан грубой матерью, но и рос в эффективном полицейском государстве, которое во многом базировалось на умелом применении насилия и в глазах обычного малагасийца не несло моральной ответственности за свои действия, так же как его не несут кошки. Рацизафи, один из немногих ныне живущих людей, помнил, как выглядели Андриантонга, Ралайманариво и Рабе Леон, – и с изумлением рассказывал мне об их невероятной фахайзане, об их владении письменным языком, означавшем также знание истории. Напоминанием о последнем по сей день служит надпись на гробнице, сделанная 2 октября 1713 года. Их сегодняшние потомки, конечно же, время от времени появляются на улице в шелках, с зонтиками и золотыми украшениями, как на похоронах Рахоби, наблюдая за тем, как в одну из бетафских могил помещают очередное тело. Эти люди совсем не ведают о претензиях Рацизафи – до такой степени, что вдова Рахоби небрежно заметила в разговоре со мной: она, мол, не знает всех подробностей семейной истории, но об этом всегда можно спросить у Рацизафи, ведь он был андевондразананай – «одним из рабов наших предков».

Так или иначе, чем обусловлен статус андрианы? Раньше за ним стояла мощь государства. Если бы сто лет назад кто-нибудь, равный по положению Рацизафи, решил возвести себе гробницу с трано манарой, солдаты снесли бы ее. В XX столетии авторитет зарабатывался уже не силой оружия, а знанием книг и бумаг, хранящихся в городских библиотеках, архивах и университетах, им обладали ученые и учителя, но, как я постоянно отмечаю, два этих источника авторитета не сильно разнились между собой в глазах местного населения. Рацизафи мог сколько угодно восхищаться фахайзаной Ралайманариво и Рабе Леона, но он говорил в тех же выражениях о французских офицерах и инженерах, которые в 1930-е годы послали его, вместе с тысячами других молодых малагасийцев, на принудительные работы. Они прорубали просеки в горах и лесах Таматаве на восточном побережье, чтобы можно было проложить рельсы для железной дороги; несколько тысяч рабочих погибло. Рацизафи научился устрашать других при помощи своих умений, но это было ничто по сравнению с эффективным, бюрократическим применением силы, находившейся в распоряжении этих людей, – с которыми сегодня во многом ассоциируются такие слова, как андриана.

Усиленно размывая различия между властью предков и властью, основанной на магии, Рацизафи стремился конвертировать знания в статус, владение приемами, которым его научили старые андрианы, – в статус андрианы. Он имел успех, хотя и ограниченный. Но в каком-то смысле реализация его проекта стала возможной лишь благодаря тому, что самые могущественные разновидности знания и устрашения временно сошли со сцены. Те, кто применял их, больше не придавали значения тому, что делалось в Бетафо. Главным препятствием для амбициозных замыслов Рацизафи стал тот факт, что в столице и окружавших ее виллах всё еще жили потомки обитателей тампонтананы, располагавшие более действенными средствами для того, чтобы творить историю.