Что до страданий, доставленных провинциальным жителям беспрестанными войнами, то они не поддаются описанию, ибо посредством сражений, а еще больше – обмана, так как им предлагали жизнь и помилование, если они уступят и покорятся, тысячи и тысячи людей были хладнокровно убиты, а их многочисленные жены, дети и скот захвачены и обращены в рабство.

Матерей разлучают с их малолетними отпрысками и другими родственниками: их разделяют и отправляют к разным хозяевам, так что они оказываются в разных частях страны и никогда больше не встречаются друг с другом, за редчайшими исключениями.

Один офицер, настоящий христианин, сказал мне, что адские муки не могут быть сильнее тех, которые испытывают эти несчастные люди, когда их разлучают друг с другом, чтобы увезти к разным хозяевам. Их крики, плачи и причитания, сказал этот христианин, почти способны поднять мертвых из могил, чтобы те пришли им на помощь… («Анналы» Раомбаны, A2, № 5: с. 74 [693‒696])

Так писал Раомбана, секретарь королевы Ранавалоны I, около 1855 года, в своем историческом труде – на английском, чтобы никто при дворе не мог прочитать его.

Для тех, кто попал в плен и был продан на имеринских рынках, рабство означало в первую очередь разрыв всех уз, любовных и родственных, прощание с теми временами, когда они были дома, в окружении родственников, друзей, любимых, расставание со всем, что было главной ценностью в их жизни. Даже если порабощение не наступало вслед за массовыми убийствами – хотя обычно дело было именно так, – оно лишало человека всего, что придавало смысл его существованию. Первым его следствием была потеря человеческих отношений; правда, в те времена больше говорили о потере привычного места. Рабов называли «потерянными» (олона вери): согнанные с земель своих предков, они оказались среди тех, для кого были чужаками.

Даже тем рабам, которые родились в Имерине, было очень трудно установить прочную связь с какими-либо людьми или местами. Рабы всегда представляли собой самую мобильную часть населения. Лишь немногие жили с хозяевами. Более того, свободным людям и рабам отводились разные места для проживания: для первых существовали города и деревни на возвышенностях, для вторых – наскоро сооруженные хижины в низинах, рядом с рисовыми полями. Один астролог говорил мне, что в наши дни люди избегают низменных мест из страха перед лоло. Ночью духи странствуют по низменностям – обычно вдоль ручьев и рек, текущих по сырым долинам, – или скрываются в глубоких рвах. Если так, получается, что рабов ссылали в неспокойные места, полные разрозненных воспоминаний и намерений, а также сил, пришедших откуда-нибудь еще. Но и в подобных местах мало кто задерживался надолго.

Центром большинства деревушек, где обитали рабы, были хижины старейших мужчин и женщин. У рабов помоложе не имелось определенного места жительства, они перемещались между деревнями по всей Имерине, иногда принадлежавшими различным хозяевам, встречая родственников, друзей и любимых, также рассеянных по всему краю. Они составляли основу мутного, торгового, полукриминального подпольного мира, обитатели которого считались подозрительными в силу своей мобильности. Мелкая торговля была отдана рабам. Подавляющее большинство грабителей и разбойников были рабами. Мобильность позволяла им пренебрегать распоряжениями хозяев, но в то же время не давала нигде укорениться. Так, например, никто не смог мне сказать, где хоронили рабов. То немногое, что я смог выяснить, подводит к следующему предположению: для большинства из них устраивали импровизированные могилы – по сути, крытые ямы – возле их поселений. Почти всегда вместе погребали мужчин и женщин разного происхождения. Лишь через несколько десятилетий после освобождения некоторым семействам удалось собрать средства на сооружение солидных, основательных гробниц.

Почти все рабы, освобожденные в 1896 году, покинули эти деревушки и либо вернулись в родные места (если те селения всё еще существовали и невольники могли вспомнить, где они находятся), либо основали новые деревни, либо перебрались в города. Те, кто остались, сделали это в основном из-за земельных пожалований. Напомню, что в большинстве сельских общин вроде Бетафо всем заправляют немногочисленные богатые семейства. После прихода французов отпрыски этих семейств в большинстве своем покинули сельскую местность, став врачами, инженерами или мелкими чиновниками в столице. Однако их продолжали хоронить по преимуществу на их родовых землях, для чего им приходилось сохранять владения в этих краях. Как правило, они выбирали ответственных мужчин средних лет из числа своих бывших рабов и предлагали им земельные наделы при условии, что те станут их издольщиками [231].

Для других же получение доступа к плодородной земле стало неразрешимой проблемой. «Белые» не желали продавать им участки (предки запрещали это) или запрашивали непомерную цену. Большинство семейств майнти обосновались в Бетафо благодаря внезапно обретенному благополучию: подаренная земля, военная пенсия [232], женитьба предка на богатой местной наследнице… [233] Если кому-нибудь улыбалось счастье, вскоре сюда прибывали его родственники, надеясь разбогатеть, как он. Иногда это приводило к бегству «белых»: чем больше процветали майнти, тем больше сыновей фоци покидали селение. В нескольких деревнях к северо-востоку от Бетафо вообще не осталось «белых». Но это не было нормой.

Желание заполучить землю обуславливалось не только экономическими соображениями. Сельское хозяйство было не слишком доходным занятием. Кроме того, бывшие рабы в большинстве своем продолжали продавать свой труд даже после приобретения земли. Первостепенную роль играло стремление иметь землю, которую можно было бы передать потомкам. После обретения такого надела человек задумывался о сооружении гробницы. Первые основательные усыпальницы майнти в Бетафо – расположенные на возвышенных местах, а не в долинах – были сооружены в 1900–1910-х годах. Это стоило огромных денег. Обычно несколько семей возводили гробницу вскладчину. Трудно вообразить, сколько всего стои́т за этими простыми сооружениями из земли и камня – хитроумные схемы, пререкания, многодневный труд, однообразный и утомительный. Гробница означала, что у потомков человека есть постоянное место жительства и что лежащего в ней будут помнить после смерти.

Понятно, что усыпальницы и связанные с ними практики имеют различное значение для «черных» и «белых». Предки не казались существенным препятствием для тех, кто пытался обрести свое место; история была не слишком тяжким бременем для тех, кто утратил это место.

Согласно общепринятым антропологическим определениям, «черные» и «белые» имеют общую культуру. Те и другие говорят на одном языке; различия в брачных обычаях, манере одеваться, использовании уважительных оборотов речи, музыкальных пристрастиях незначительны. Я не слышал упоминаний об особых обычаях майнти [234]. Разница между двумя группами определяется неодинаковым историческим опытом.

Итак, существование рабства – то, что определяет восприятие «белыми» своего места в истории. Сцену, с которой начинается эта глава – солдаты-мерина с ружьями в руках разделяют семьи, – можно считать подобием первородного греха. Такие бесконечно повторявшиеся сцены привели к тому, что рядом с «белыми» поселились сотни тысяч «потерянных людей», служивших им немым укором. Но после разгрома меринской армии французами образы солдат и жертв в представлении людей стали сливаться, и наконец слово «солдат» сделалось символом опасностей нравственного свойства, заложенных в любых командных отношениях. С современной точки зрения этот факт выглядит очень поучительным. Если вы хотите понять, как стали возможными постоянные предательства, массовые убийства, разрешения, стоит присмотреться к командным структурам, внутри которых отдельные люди полностью отказываются от собственных суждений и подчиняются другим. Разумеется, речь не идет о стройной теории – скорее, о наличии определенных видов общественных отношений, которое вполне ощущается, но не выливается в точные формулировки. Так или иначе, это обстоятельство окрашивает почти каждое размышление об истории и укрепляет уверенность в том, что мир нередко замешан на насилии, что живые люди подвергаются страшному давлению.

Потомкам жертв история представляется в совершенно ином виде. Как и наемный труд, командные отношения считаются неизбежным следствием бедности: многие «черные» нанимают своих близких родственников или идут работать на них. Отличается и отношение к предкам. Как ни удивительно, многие олона майнти – особенно мужчины, возглавляющие домохозяйства, – соглашаются с идеей благосклонного авторитета предков, которая для большинства «белых» является лишь нехотя поддерживаемой видимостью.

Если обратиться к историям отдельных семейств, которые приводятся ниже, всё это очерчивается еще отчетливее. Самые большие отличия наблюдаются между теми семьями, которым удалось получить надел в Бетафо и сделать его своими родовыми угодьями, и теми, которые навсегда осели в чужих краях. Это истории о вечном рассеянии и перемещении, калейдоскоп образов, неизменно вращающихся вокруг зловещей фигуры вазимбы.

Антандрок’омби

Два из трех самых известных линиджей бетафских майнти происходят из крошечного селения Антандрок’омби, давно заброшенного: оно располагается на полосе земли возле рисовых полей к северу от Антанети. Согласно ранне-колониальным записям, три знатных семейства вместе владели примерно половиной рисовых полей, непосредственно окружавших Бетафо, включая все земли вокруг Антандрок’омби и большинством тамошних рабов. После освобождения рабов главы этих семейств, видимо, выбрали двух самых влиятельных рабов и отдали им всю полосу земли, о которой говорилось выше. То были «рабы, заслуживавшие доверия», о которых говорила Раманана (см. главу 6): они не отдалялись от хозяев, получали в награду за то, что годами чинили стены, заготавливали дрова и доставляли навоз, прочное положение в общине – и заверения в том, что они будут делать то же самое и дальше. Их имена – Райнизанабохитра (род. ок. 1870) и Райниманандро (род. 1872) – до сих пор известны почти всем бетафцам, ведь каждый теперь является Великим Предком выдающегося линиджа [235]. Первый, судя по всему, стал католиком – во всяком случае, большинство его потомков сегодня исповедуют католицизм. В 1916 году, вскоре после его смерти, его вдова вместе с несколькими друзьями и родственниками построила гробницу на хребте над их деревней; она получила название «Амбохимасина». Два года спустя другой мужчина, протестант, заключил договор на строительство собственной усыпальницы в местечке под названием Амбохитриманинана, расположенном дальше к востоку, на том же высоком хребте [236].

В том же 1918 году жители покинули Антандрок’омби (как мне сказали, из-за страха перед разбойниками). Большая часть их укрылась в Андрианони, квартале Бетафо, где уже проживали большинство местных майнти. Потомки Райнизанабохитры, католики, в 1935 году снова переселились в недавно основанную деревню Антанети, расположенную на высоком хребте, над тем местом, где находилась их прежняя деревня, и жили там, когда я познакомился с ними, – около шестидесяти человек в одиннадцати домах [237]. Потомки Райниманандро тогда всё еще пребывали в Андрианони. Более того, был жив Ингахирайни [238], сын Райниманандро.

Состояние Райнизанабохитры быстро подверглось разделу между его четырьмя дочерями. Ингахирайни же, единственный сын своего отца, вскоре стал одним из богатейших людей в Бетафо – и уж точно самым богатым из майнти. Он сделался главой очень большого семейства. В доме Ингахирайни – стоящем, как и положено, к северу и востоку от домов его потомков, – живут его жена и ее бездетный брат. Неподалеку находятся два больших дома, принадлежащие Норберу, старшему сыну Ингахирайни. При мне началось строительство обширного кирпичного дома для его младшего сына, Мартена, недавно ставшего учителем математики в государственной средней школе в Аривонимамо. Остальные дома, расположенные вокруг этих, были отведены для дочерей и внуков. Это была крупнейшая семья в Бетафо: семь домохозяйств, члены которых происходили от одного родоначальника. Неудивительно, что Ингахирайни был единственным человеком в Бетафо, которого и «черные», и «белые» считали настоящим Рай амандРени.

Любопытно, что те, кто принадлежал к этим относительно успешным линиджам, почти ничего не могли рассказать об их истории. Предки этих людей выращивали рис, сооружали гробницы, оставляли потомство, время от времени переселялись. Интересно также, что потомки Ингахирайни достигли своего положения благодаря тому, что считались самыми верными и надежными из старых слуг андриан, но сегодня считаются самыми озлобленными и подозрительными среди бетафских «черных» – нам уже известно об отношениях Норбера с Миаданой. Этот парадокс хорошо иллюстрируют два случая из прошлого, рассказ о которых мне всё же удалось услышать. Об одном из них поведал сам Норбер. Его семья, сказал он, переселилась в Андрианони из-за тесных отношений между его отцом и простым крестьянином-андрианой по имени Радзаонера. Опасаясь разбойников, Радзаонера убедил своего возлюбленного оставить Антандрок’омби и помог ему построить новый дом в Андрианони, рядом со своим. Позже мужчины скрепили свой союз клятвой на крови [239]. Говоря о своих прошлых отношениях с андрианами, все члены семейства рассказывали эту историю. Но в ней есть и оборотная сторона: члены именно этого семейства после ссоры Норбера с Миаданой постоянно напоминали ей об их предке (самом Райниманандро или его отце?), которого связали и бросили к свиньям. Можно утверждать, что эта занимательная история сама по себе служит показателем успеха семейства. Она очень похожа на официальные истории андриан: внешне всё выглядит мирным, но за этой оболочкой скрываются конфликты и насилие.

История Ракотовоалаво (Ракото-крысы)

История Ракотовоалаво и его брата Райнилаймизы – двух рабов, которые также остались в Бетафо после освобождения в 1895 году и дали начало другому выдающемуся линиджу майнти, – куда более богата событиями. Здесь насилие имело первостепенное значение. Как вспоминают сейчас, центральным элементом истории было шокирующее событие: жестокое убийство, совершенное в Бетафо в 1901 году. История Ракото-крысы особенно драматична, потому что она показала предел возможностей для бывших рабов: этот человек был очень близок к тому, чтобы вырваться из деревенского мира тем же способом, что и дети богатейших рабовладельцев, – влившись в колониальную элиту. Ему не дали это сделать самым грубым образом.

Всё начинается с Черной Рангори, которая, по всей видимости, была рабыней, но занимала необычайно высокое положение. Возможно, ее продали в рабство из-за долгов или преступлений родителей [240]. Хозяином ее, скорее всего, был житель Аваракади, относительно незаметный крестьянин-андриана по имени Ракотондрайбе; в отличие от большинства рабов, она и двое ее сыновей жили с ним. Надо полагать, что у нее водились деньги: согласно записям AKTA, в 1893 году Рангори купила в близлежащей долине рисовое поле за двадцать долларов – чрезвычайно высокую цену, которая примерно в десять раз превышала обычную [241]. Еще более необычным было то, что ее старший сын Ракото-крыса (род. 1872) к 1880 году уже числился в списке учеников школы протестантской миссии [242]. Дети рабов, особенно в сельских приходах, крайне редко посещали начальную школу. Вполне возможно, что в Бетафо таких больше не было. То ли хозяин Ракото проявлял необычайную снисходительность, то ли мать мальчика обладала исключительно большим влиянием – но так или иначе, он, по общему мнению, учился блестяще.

У Ракото-крысы не было детей, и он покоится не в Бетафо. Его помнят по одной причине: в 1901 году он убил своего бывшего учителя Ралайцивери. Я уже упоминал об этом в главе 5. Для некоторых, особенно андриан, это убийство стало переломным моментом в истории Бетафо. Ранайво Карецака (Ранайво-молния) – он редко бывает в Бетафо, но является главой единственной семьи андриан, всё еще живущей в Аваракади, – кажется, считает своим долгом напоминать собратьям-андрианам об убийстве, рассказывать об этих событиях в назидательных целях, осуждая эту взаимную ненависть, которая, по его мнению, с тех пор раздирает и разрушает Бетафо. Некоторые утверждали, что никогда не слышали эту историю – Арман, например, был искренне удивлен, когда я пересказал ее. Потомки Райнилаймизы, старшего брата Ракото-крысы, несомненно, много чего знали, но держали это при себе; честно говоря, мне показалось, что давить на них – не слишком приятное занятие.

Первым делом – предыстория.

В главе 5 говорилось о Ралайцивери, старшем сыне капитана меринской армии, который, выйдя в отставку, стал чем-то вроде местного стража порядка. Сам Ралайцивери в два или три года стал из самого блестящего ученика бетафской школы одним из трех ее учителей. Когда Ракото-крыса учился в школе, Ралайцивери был одним из тех, кто учил его читать. Почти двадцать лет, с 1878 по 1895 год, он был счетоводом при местном органе власти. Когда Мадагаскар стал французской колонией, Ралайцивери не получил официальной должности, а последовал за своим младшим братом Андриантонгой, которого назначили Говернера Мадиника, управляющим коммуной, в которую входили Бетафо, Киандза и Андрановелона. Похоже, он полагал, что сможет продолжать вести бухгалтерию, как и раньше, даже без официального положения. Еще он, по-видимому, укрепил свой авторитет, сыграв главную роль в возрождении тангены – старинной ордалии при помощи яда, запрещенной при Радаме II (1861–1863). К этому времени его бывшему ученику исполнилось двадцать три года, и он, видимо, был настолько известен своей ученостью и популярен в общине, что его избрали мпиадиди – в колониальной системе он стоял, таким образом, всего на ступень ниже Говернера Мадиника и являлся его помощником, отвечавшим за Бетафо [243]. Ралайцивери порой проявлял щедрость к бывшим рабам – во всяком случае, он был одним из тех, от кого жители Антандрок’омби получили землю, – он, похоже, был против того, чтобы рабам давали государственные должности и вообще отводили им какую-либо роль в управлении. Тот факт, что Ракото-крыса мог обладать официальным титулом, а он – нет, приводил его в ярость.

Далее и до конца я излагаю сказанное Ранайво-молнией. За исключением нескольких драматических подробностей, в истории нет ничего неправдоподобного – более того, подтверждение многому я нашел в очень потрепанных французских юридических документах 1902 года, которые Миадана отыскала для меня в сундуке, стоявшем на чердаке ее соседа [244].

Ранайво-молния, как сказано выше, считает, что, как старейший бетафец, он обязан напоминать другим андрианам о случившемся тогда. В 1990 году он редко приезжал в Бетафо, и однажды, когда это всё-таки случилось, мои друзья из тампон-тананы быстро привезли меня в Аваракади и повели по винтовой лестнице высокого дома, который теперь господствует над кварталом, в огромную спальню на верхнем этаже. Он поприветствовал меня – крупный кривоногий мужчина с внешностью римского сенатора, как их изображают в голливудских фильмах – и почти сразу же стал говорить. Ему и в голову не пришло, что я захочу узнать от него что-нибудь еще.

Ранайво-молния. По словам старейшин, живших здесь, мы были упрямыми и непослушными. Такими, которые прогоняют слабых с теплого места у костра и говорят, не подумав. Был чиновник, который когда-то жил здесь, работал на государство – из той части города [указывает на тампон-танану], он жил в том пустующем доме.

А еще был один образованный человек – «черный». Когда в 1895 году пришли французы и весь Мадагаскар оказался под властью колонизаторов, он был одним из тех, кто получил образование, кто учился, кого правительство взяло в чиновники, чтобы они вели его дела. Потому что в этом городе, где вы живете, есть много образованных людей, взятых для ведения государственных дел.

И здесь был еще один образованный человек…

Миадана. Как их звали?

Ранайво. Да. В городе был один человек, которого убили, потому что он был дикарем, диким по жизни, и говорил не задумываясь. Его звали Ралайцивери. И вот кто его убил: Ракото-крыса. Здесь жил некий Расоавело, отец Ралайцивери, а жену его звали Расоаривао. А младшего брата – Ранайво. Ранайво Зандри. Ему принадлежало то заброшенное имение на юге.

Позже другой сын Расоавело, по имени Андриантонга, стал Говернера Мадиника. Он был младшим братом убитого.

Миадана. Ралайцивери?

Ранайво. Ралайцивери был старшим.

И там был очень образованный человек, который стал мпиадиди – потому что в те времена существовала должность мпиадиди. Он был еще более умелым, чем губернатор. И вот старший брат губернатора позавидовал ему. Он оскорбил мпиадиди. Плохие слова, оскорбительные для его сестры, оскорбительные для его матери, такие оскорбления, которые заставляют людей гореть от стыда, такие оскорбления, которые просто нельзя бросать другим. И вот убийца говорит: «Вы не должны так себя вести, господин. Это неправильно. Мы происходим с одной родовой земли, из одной общины, работаем на вашего брата. Так что не ведите себя так, это нехорошо». И вот – «Убирайся отсюда! Убирайся отсюда, мне нечего тебе сказать! Убирайся отсюда, потому что это ты должен заткнуться… Что это такое, сестра-шлю… эта сестра…» Он использовал самые сильные оскорбления [245].

Итак, начиная с 1901 года учреждение, которое находилось здесь, в Бетафо, в 1896, 1897 и 1898 годах, переехало в Андрановелону. Оно находилось в Андрановелоне до 31 декабря 1930 года. Старший брат жертвы уехал в Андрановелону, и убийца тоже работал там, поскольку он был мпиадиди.

Миадана. Значит, он последовал за ним?

Ранайво. Он последовал за ним, потому что это была государственная служба, и один был Говернера Мадиника, а другой – мпиадиди. Дом убитого был там, где сейчас стоит дом Раоэлизаки… Было четыре дома здесь [в Аваракади] и шесть домов западнее [на тампон-танане]. Все оттаптывали друг другу мозоли, не было свободного места. Все были просто поражены…

Миадана. Потому что все всё видели?

Ранайво. Все всё видели. «Почему Ралайцивери обращается с ним как с собакой? Почему Ралайцивери оскорбляет его, хотя он не сделал ничего плохого? Наконец, Ракото-крыса решил убить его. Он терпел оскорбления три года. И он, убийца, не отвечал. Не говорил ничего. Он был мягким человеком, вел себя прилично. Его ценили в фокон’олоне. Ладил с соседями. Убийца.

В то время это событие наделало шуму, и я не могу не знать об этом, ведь мои родители действительно видели это: убийца жил в следующем доме, а жертва – сразу за рвом. Убийца сказал: «Извещаю старейшин и фокон’олону, что мне нужно отправиться в путешествие». На самом деле он собирался нанять разбойников, чтобы те помогли ему убить человека, который его унизил. Во вторник, 19 декабря 1903 года, все пересаживали рис – то самое время года. Все были на полях, пересаживали рис; был ранний вечер, сумерки. Ракото-крыса приходит с четырьмя бандитами. Он застает дома человека, который его унизил. И его отца. Но они не убили его отца, они ничего с ним не сделали, а только осторожно подняли. «Ингахибе, выходим из дома вместе с тобой, Ингахибе». Они понесли его на восток.

А потом – ти-па! ти-па! – пестиками для риса, они убили его пестиками для риса. От основания горла и выше не осталось ничего, что можно было бы похоронить. Потому что они доломали его челюсти пестиками и расквасили мозги. Хоронить было нечего – то, что выходило из его рта, было слишком злым. Ти-па! Ти-па! Расквасили – не останавливался ни один. Его плечевые кости, его грудные кости, его восемь костей, как мы говорим, были сломаны в сотне мест, прежде чем они покончили с ним. Ребра, сломанные в сотне мест. Кости пальцев, сломанные в сотне мест. Кости рук, сломанные в сотне мест. Не было ничего, что позволило бы его опознать, потому что всё это вбили в его спину, прежде чем покончили с ним.

Вот злодейская история, в которой вы живете; вот место, где вы живете.

В конце декабря 1903 года убийцу поймали и арестовали, он предстал перед властями. Его судили в Фаравохитре. Вызвали всех членов фокон’олоны. Их стали допрашивать: «В чем причина?» И фокон’олона сказала: «Вот причина: Ралайцивери, жертва, унизил Ракото-крысу. Он оскорбил его самым ужасным образом, позорные оскорбления, слова, слова… Ракото-крыса не стал отвечать, а просто пошел и убил его рисовым пестиком».

«Расходитесь по домам», – сказали власти.

Ракото-крыса был арестован, и последовал приговор: пожизненное заключение. Ракото-крыса был приговорен к пожизненному заключению, и члены фокон’олоны отправились домой. Это было… в 1904 году. 5, 6, 7, 8, 9, 1910, 1911, 1912, 1913, 1914, 1915, 1916, 1917, 1918, 1919, 1920… восемнадцать лет. Двадцать восьмого октября 1920 года пришло письмо для его брата – там стоит дом старшего брата убийцы – и вот что было написано на конверте, потому что я смотрел на него вот так [прищуривается] – потому что убийца, знаете ли, прекрасно умел писать на французском, малагасийском и транскрипции – «Ингахи Райнилаймиза, житель Андрианони, Бетафо, кантон Андрановелона, округ Аривонимамо, провинция Антананариву, Мадагаскар». А на конверте была большая марка с надписью «Французская Гвиана, Южная Америка».

– Так было тогда, – наконец сказал Ранайво. – А сейчас? Тьфу!

Он повернулся и сделал вид, что сплевывает – «тьфу! тьфу!»: претенциозно-комический жест, который лишь отчасти выражал насмешку над собой. Затем добавил кое-что с улыбкой.

Ранайво. Даже сейчас здесь всё еще творится какая-то гадость. Воровство, это случалось. Уничтожение чужого имущества по злобе – тоже. Околдовывание, чародейство – всё это происходит. Есть сисика, иглы, которые загоняют людям под кожу. [Смеется.] Но это был первый такой случай в этих местах.

Одна из самых поразительных особенностей этой истории – деловой стиль изложения. Рассказ полон чисел. Персонажи проживают свои жизни через факты и цифры. Но и это в общем-то верно: так и было. Оба жили в окружении печатных учебников, грифелей, линеек, бутылочек с чернилами, гроссбухов в кожаных переплетах, промокашек, скоросшивателей с формулярами. Именно благодаря всему этому они выдвинулись. Без этих совершенных методов о персонажах не стоило бы говорить. Конечно, всё это не просто способ передать тогдашнюю атмосферу: рассказчик – плод той же образовательной системы, нацеленной на подготовку мелких чиновников, что и герои его повествования. Закончив, Ранайво-молния тут же спросил, где я учился. В Чикагском университете, сказал я. Он откинулся назад и принялся перечислять названия всех пяти Великих озер. Будучи бродячим торговцем, он, как выяснилось, повсюду носил в собой карманный атлас мира и, похоже, запомнил его как минимум наполовину.

При этом по своей форме история выглядит чисто малагасийской. Возьмем финал, странную небольшую коду – письмо из Французской Гвианы. Рассказы о необычных смертях, например, почти всегда имеют тот вид, который описан в главе 7: они снабжены финальным эпизодом, который служит зримым доказательством того, что нечто необычное случилось на самом деле. Скептик, выслушав историю о двух влюбленных, ставших деревьями, отказывается верить в это: он вонзает в дерево топор, и из коры брызжет кровь. Человек умирает и говорит своим детям, что он сбежал из могилы и стал вазимбой; позже они вскрывают гробницу и обнаруживают, что тела и вправду нет. В каждом случае слова подкрепляются неоспоримым визуальным свидетельством. Значение этих эпизодов, как уже говорилось, определяется тем, что в центре истории находится доказательство; авторитет утверждается через знание. Недоверчивый читатель отождествляет себя со скептиком из рассказа – и вот он пристыжен и ошарашен. Получение письма в рассказе Ранайво выполняет ту же функцию: он видел его своими глазами и имеет полномочия на то, чтобы говорить [246]. Это во многом действует так же, как перечисление имен и дат. Странный способ утверждать свой авторитет: Ранайво не выступает в качестве представителя единой общины, а требует полномочий для того, чтобы говорить от имени больного, разделенного сообщества, напоминать местным жителям, частью чего они являются. Поэтому он постоянно сбивается на фразы вроде «город, где вы живете», хотя говорит с иностранцем, не живущим там.

И сегодня во многих местах по всему миру прямое покушение на честь человека считается законным мотивом для убийства. Важно напомнить, что Имерина к ним не относится. Как уже говорилось, логика кровной вражды – подразумевающая в конечном счете, что репутация мужчины покоится на насилии, – прямо отвергается. Почему же рассказчик явно симпатизирует убийце? Выставляя его молчаливой, долготерпеливой жертвой издевательств со стороны Ралайцивери, он прибегает к тем же повествовательным приемам, что и Миадана, когда она говорила о Норбере: есть молчаливая, долготерпеливая жертва, есть бездумный агрессор, охваченный гневом и потерявший всякий стыд. Но это намного более экстремальный случай: Норбер, по крайней мере, может считаться жертвой исторической несправедливости, в данном же эпизоде всё обстоит так, как если бы Норбер был богатым андрианой, а Миадана – рабыней.

В конечном счете позиция Ранайво (и Миаданы, которая первой рассказала мне эту историю) примерно совпадает с позицией большинства читателей: убивать, конечно, нельзя, но в этом случае жертва заслуживает как минимум не меньшего порицания, чем убийца.

Конечно, главная тема рассказа – зависть, типично малагасийский порок. Но опять же, всё ставится с ног на голову. Обычно, когда речь заходит о зависти, на заднем плане находится колдовство; часто, при абстрактных рассуждениях о таких вещах, предполагается, что завистливый колдун обирает мужчину или женщину, которому (которой) – благодаря бесконечной стойкости и огромным усилиям – удалось скопить больше других. Здесь, однако, перед нами – зависть человека, считающего, что он должен занять более высокое положение в иерархии, чем обладатель такого состояния. Ралайцивери символизирует два самых распространенных нравственных порока: он – завистливый колдун и высокомерный угнетатель. В этом свете служащая фоном для рассказа иностранная фахайзана – имена, даты, цифры, в конечном счете представляющие собой язык власти, которая прибегает к принуждению, – оборачивается призрачной надеждой на то, что общее для всех угнетение уравняет бывших хозяев и бывших рабов. Этого так и не случилось. Получается, вся история свидетельствует о провале попыток «черных» подняться слишком высоко, о том, что межклассовые барьеры непреодолимы.

Многие ее образы неявно усиливают ощущение того, что здесь присутствует колдовство. Самая драматическая подробность – использование фаното, длинных, похожих на палки пестиков для молотьбы риса, в качестве орудия убийства. Слушая рассказ, каждый малагасиец сразу понимает, что именно так казнят людей, которых сочли виновными во время тангены. Тех, кто не извергает наружу три кусочка куриной кожи, и, значит, виновен в колдовстве, палачи тут же забивают до смерти пестиками для риса. Может быть, так убили и Ралайцивери; тогда выходит, что это очень персонализированная ирония, ведь именно Ралайцивери возродил традицию тангены, чтобы избавить Бетафо от колдунов. Так или иначе, это обстоятельство позволило Ранайво привести страшные подробности, показывающие весь ужас злодеяния и дающие рассказчику основания настаивать на том, что Ралайцивери нельзя хоронить приличествующим образом – точно так же, как колдун, признанный виновным на тангене, не может быть помещен в родовую гробницу [247].

Как станет ясно позднее, Ранайво-молния был по-своему заинтересован в том, чтобы поведать эту историю.

Потомки Рангори: Успех и рассеяние

У самого Ракото-крысы не было потомков (правда, некоторые предполагают, что они есть и живут в Южной Америке). А вот у его старшего брата, Райнилаймизы, было много детей:

1. Разафиндрамиза Мириам (род. 1920)

2. Ракотозафи Альбер (род. 1922)

3. Ранайво Равелона (род. 1929)

4. Разанаманана (род. 1936)

5. Разафиндракетака Селестина (род. 1938)

6. Рафарарано Жан-Батист (род. 1942)

Почти все они росли в Андрианони, в одном и том же доме, том, который построил Райнилаймиза после переезда из Аваракади. Дом всё еще стоит и выделяется среди прочих – один из немногих, крытый гофрированной жестью, а не соломой. После смерти Райнилаймизы там жили две его дочери, видимо, обладавшие достаточными угодьями для содержания небольшой семьи. Его единственный сын (Ракото Жозеф) пошел по стопам дядьев, усердно учился в школе и в 1930-х годах стал мелким чиновником в местности под названием Сакалава, на западном побережье. Женившись на уроженке Сакалавы, он никогда больше не посещал родные края [248]. Ракотомиза, племянник Ракото Жозефа, почти в точности повторил его жизненный путь, взяв в супруги женщину из Бецилео. Сегодня никто в Бетафо не знает об их ныне живущих потомках. В родной дом вернулись только дети Разанамино, почти все – от разных отцов.

Несмотря на кровавый эпизод, случившийся в прошлом, семья всегда поддерживала прекрасные отношения с бетафскими андрианами, особенно теми, которые жили в Аваракади. В середине или второй половине 1930-х годов там осталось одно домохозяйство, принадлежавшее отцу Ранайво-молнии.

Примерно в то же время Мириам, старшая дочь Разанамино [249], и Ранайво-молния влюбились друг в друга, поженились и перебрались в столицу [250] – что во многом объясняет теплые чувства Ранайво к этому семейству и его переживания относительно происходящего в Бетафо. Но еще более удивительной оказалась судьба Альберта, брата Мириам. Он был женат последовательно на двух женщинах-андрианах; вторая происходила из того же богатого семейства с тампон-тананы, что и Ралайцивери.

К 1990-м годам из всего потомства в живых остался только Ранайво Равелона, добродушный, очень небогатый старик, живший с полусумасшедшим сыном и двумя маленькими внучками-сиротами на верхнем этаже старого дома. На нижнем обитал его племянник Жан-Мари. Севернее стоял красивый новый дом, возведенный Огюстеном, сыном Альбера: женитьба его отца на богатой андриане принесла ему приличное состояние. Огюстен считался одним из самых влиятельных людей в Бетафо. Будучи очень молодым, он стал президентом фоконтани и занимал эту должность в течение двух сроков; его дом был главным центром общественной жизни в Андрианони. Почти каждый вечер туда приходили мужчины и женщины, чтобы поиграть в карты или домино. Среди них обращал на себя внимание Ракотонайво, племянник Ранайво-молнии, – вместе с женой Перлиной он постоянно жил в большом доме, который остался у семьи в Аваракади. Эти двое были хорошими друзьями и вместе вели дела, а потому часто отсутствовали дома, занимаясь продажей железных изделий. Нередко поздним вечером люди видели, как они едут на одном велосипеде (или, во всяком случае, пытаются ехать) по грязным дорогам, которые ведут из Аривонимамо в Бетафо.

Итак, Ракото-крыса, тихий, старающийся получить положение в обществе путем обучения, стал образцом для всей его семьи. Они добились больших успехов, вступив в прочный союз со старинной семьей андриан; многие пошли на государственную службу, ставшую прибежищем для бывшей знати. Но одно дело – продвинуться таким образом самому и совсем другое – передать свой статус детям. Браки между андрианами и их бывшими рабами официально были запрещены. Если такое всё же случалось, новобрачные перебирались в город или жили, постоянно сознавая, что стали подходящими объектами для родовой мести со стороны соседей. «Внесистемный» брак означал бесповоротное расставание с родовыми землями.

Потомки Райнитабы

Теперь я перехожу от чрезвычайно успешных семейств майнти к одному из нижестоящих. Райнитаба, судя по всему, прожил всю жизнь в Антандрок’омби, но его родственники не попали в число «хороших и верных слуг», одаренных участками земли. Тем не менее имя Райнитабы было известно всем в Бетафо, потому что после смерти он покинул свою гробницу и сделался змеей. Порой говорили, что он «превратился в животное» или «превратился в вазимбу». Эту историю одни считали забавной, другие – скандальной, но ее знали все – несмотря на то, что, как тут же добавляли многие, потомки Райнитабы давно покинули Бетафо.

В первый раз я услышал ее от мадам Мариэль (которая, похоже, питала пристрастие к легендам о змееподобных чудищах). Это было на свадебном торжестве в Беланитре. Тогда я не уловил всех подробностей, и позже попросил ее повторить всё это, когда явился к ней домой: Мариэль жила в Соанирано, самом северном квартале Аривонимамо.

Мариэль. Вот что я тебе рассказывала, Дэвид: этого Райнитабу похоронили, но потом, когда открыли гробницу и заглянули внутрь, осталась только ткань. Тело исчезло.

Дэвид. И поэтому он стал вазимбой?

Мариэль. Да, он вроде как пришел во сне к своему ребенку и сказал: «Я стал вазимбой к востоку от деревни». Недалеко от того места, где до сих пор обитают чудовища Андрианони. А в то время туда нельзя было относить младенцев для омовения, потому что они умирали. Позже, однако, он ушел и направился на запад – он шел вдоль реки, к западу от деревни Бетафо… Говорят, место у источника загрязнилось, так что он бросил его и перебрался туда.

Дэвид. А потомки Райнитабы еще живут здесь?

Мариэль. Есть несколько человек здесь, в Соанирано, но это только его приемные сыновья [винантолахини]. Те, кто раньше жил в Бетафо, все умерли.

Все знают эту историю в общих чертах, и большинство из них могут сообщить, где скитался Райнитаба после смерти. Из гробницы он направился к источнику восточнее деревни – то самое уединенное место, с тихими прудами, где Миадана когда-то вымыла свои горшки, за что ее отчитали. Затем он пошел вдоль реки к северу от Бетафо, вниз по течению, пока не добрался до руин Антандрок’омби. Рядом с ним есть небольшой, заросший камышом пруд, где он предположительно поселился. После этого, по мнению большинства рассказчиков, он ушел и оттуда, но никто не знает точно, куда он отправился. Ясно лишь, что в Бетафо его больше нет.

Есть все основания полагать, что человек по имени Райнитаба действительно жил в Антандрок’омби в 1870-х или 1880-х годах [251]. Его дочь, Рабакоманга, проживала там с тремя сыновьями и умерла в 1912 году в возрасте сорока пяти – пятидесяти лет. Очевидно, именно ей приснился этот сон.

Только проработав в Бетафо некоторое время, я обнаружил, что там до сих пор обитают потомки Райнитабы. Чаще всего можно было видеть Разанамаво, старую, бедную женщину, которая большую часть времени проводила, выполняя разовые поручения чуть более обеспеченных соседей в квартале бетафских майнти или ища работу в городе. Даже дом, где она жила, не принадлежал ей – это было строение, по сути, сарай, куда пустил ее Арман. Большинство жителей Бетафо, видимо, не знали о ее происхождении, а некоторые – и о ее существовании.

Впервые я встретил ее у Армана в Аривонимамо: квартира, представлявшая собой одну длинную комнату во внутреннем дворике, который выходил на улицу. В ней стояли две кровати, на стенах висели картины, а прямо за дверью имелось небольшое пространство, огороженное бамбуковым заборчиком: там располагался мангал, на котором Нети или другие члены семьи готовили еду. Это было что-то вроде общей квартиры: почти все члены семьи Армана пользовались ею время от времени, а бетафцы часто заглядывали туда, если приезжали в город. Однажды мы с Разанамаво оказались там вместе. Нети воспользовалась случаем и попросила ее рассказать что-нибудь о ее предке.

До того Нети не была уверена, что Разанамаво вообще захочет со мной беседовать: «Она может чувствовать себя неловко, ведь ее предок был вазимбой». Но поначалу Разанамаво говорила вполне охотно. Райнитаба, по ее словам, был родом из Бецилео. «В те времена, знаете ли, людей покупали и продавали, – сказала она. – Это случилось и с Райнитабой. Он был потерянным человеком». Его схватили и продали в рабство в Бетафо. То, что люди называли его вазимбой, не беспокоило Разанамаво. Ее беспокоило другое: люди говорили, будто он превратился в животное. «Райнитаба – не животное, – настаивала она, – а вазимба – человек, такой же человек, как каланоро. Разве он никогда тебе не снился?» Нети сказала, что нет. Но многие видели его, продолжила Разанамаво. Он постоянно являлся ее бабушке и отцу. А однажды – и ей самой, перед рождением ее первого ребенка [252].

Говоря с нами, Разанамаво казалась какой-то отстраненной, отсутствующей; она сидела, завернувшись в желтую ткань, и смотрела во двор, словно вглядывалась во что-то далекое – или в пустоту, – и ни разу не окинула взглядом других людей в комнате. Конечно, она устала после работы: ее манера держаться соответствовала речи, туманной, полной намеков – в отличие от обычного повествования о прошлом, наполненного фактами. Закончив рассказывать и ответив на несколько вопросов Нети о ее родственниках, она как бы улетучилась, глядя так, словно была полностью поглощена своими мыслями и даже не замечала, что мы беседуем с ней. Вскоре мы сдались и заговорили о другом.

Разанамаво. Он… Знаете, наша бабушка рассказывала, что когда он собрался умирать, то сказал: «Я сейчас умру, так что отнесите меня на север деревни, к плотине. Что до меня, сказал он, не опускайте меня в могилу, а просто пустите по течению реки. И возьмите ламба [253] арин-драно [254], – сказал он, – как если бы хоронили зятя».

И они сказали: «Давай не опускать тебя в реку, потому что нам будет стыдно».

«Нет, не стыдитесь, – сказал он, – потому что вы получите великое благословение, если сделаете так».

Но они не сделали этого. Похоронили его как обычно и оставили там.

Один из нас. Это был Райнитаба?

Разанамаво. Такая маленькая ямка, где они похоронили его – ни гробницы, ни входа на западе. Позже они собрались совершить фамадихану [перенести его в подходящую гробницу], нашли ткань и красиво обложили его тканью:

«Если ты сделаешь это, тебя ждет великое благословение». Затем вода разлилась… он умер. «Я не люблю ламбамену – сказал он, – но ламба арин-драно, и…» То была траурная одежда. «Чтобы ваши дети никогда не обеднели, и поколения ваших потомков тоже…» Это то, о чем они мечтали, все до единого. Но мы не получили благословения, потому что не сделали этого. Его положили на середину верхней полки к северу от гробницы, и до сих пор не перенесли.

Раньше у него было много потомков, но теперь осталось мало.

Еще она рассказала, как он перебрался из пруда к востоку от деревни в пруд возле Антандрок’омби. Разанамаво не знала, куда он отправился потом, но полагала, что в конце концов он вернулся в свой дом в Бецилео.

«Маленькая ямка» была временной могилой. Видимо, после смерти его просто закопали в землю, как часто делали рабы, прежде чем накапливали сумму, достаточную для возведения гробницы. Такая возможность представилась около 1910 года, когда несколько семейств майнти объединились для постройки общей усыпальницы на холме к северо-востоку от Бетафо. Рабакоманга дала сколько-то денег, а когда гробницу возвели, тело ее отца завернули в ткань и положили на одну из самых заметных полок. После этого они вернулись, чтобы в первый раз совершить фамадихану, и обнаружили, что его нет.

В то время Рабакоманга ни в коем случае не была нищей: бывшие хозяева дали ей с сыновьями небольшой надел [255]. Сыновья, к которым он перешел впоследствии, продали или заложили большую часть земли. Об ее сыновьях, Ингахивелоне и Ракотонахари, вспоминали как о безземельных поденщиках, страшно бедных. По сути, история семейства Райнитабы всегда изображалась как история потерь, бедности и рассеяния. Они так и не получили обещанного благословения. Они рассеялись; их больше нет. Вот одна из насмешек судьбы: я далеко не сразу понял, что потомство было довольно многочисленным – у большинства детей Райнитабы было немало сыновей и дочерей. Некоторые умерли в детстве, кое-кого растили родственники в других местах. Почти все уехали из родных мест, когда им еще не исполнилось тридцати: их не удерживали там ни собственность, которой не имелось, ни что-либо еще. Один-два раза я пытался составить список их имен, но выяснилось, что это невозможно: люди пожимали плечами и говорили что-то вроде: «Да их было много. Кто помнит? Сейчас ни один уже не живет здесь» [256].

Природа вазимбы

Невыполненные обещания, течения, рассеяние, исчезновение… В повествованиях, касающихся Райнитабы, казалось, есть отзвук чувства потерянности и воспоминаний о переселении, связанные с эпохой рабства. Род окончательно рассеялся, угас и не проявляет себя в Бетафо. Вообще-то перед нами – очень запутанная история, отсылающая к старинным идеям и образам, происходящим частью из Мерины, частью из Бецилео. Те и другие придают повествованию такую энергию, что случай из прошлого одной семьи становится неотъемлемой частью исторического сознания целого сообщества, и каждый способен рассказать эту историю.

Одна из причин – многозначность термина вазимба, который периодически встречается в книге и используется для указания на былых коренных жителей, потерянных предков или опасных духов воды. Суть этого термина нелегко передать в двух словах – в зависимости от контекста, он может обозначать что угодно и всё сразу.

«Проблема вазимбы» стала также предметом давнего интереса со стороны интеллектуалов, но результат вышел путаным, и, по мне, всё это – пустая трата времени. Первые миссионеры были убеждены в том, что доходящие до них рассказы о духах-вазимба отражают предания древней «аборигенной расы», населявшей мадагаскарские нагорья до того, как там появились их нынешние обитатели. Видимо, логика такова: у жителей Имерины прямые волосы и более «азиатские» черты лица, чем у прочих малагасийцев, значит, они – потомки тех, кто не так давно переселился сюда с Малайского архипелага. В таком случае вазимбы – те, кто обитал в горах до их прибытия: отсталые темнокожие дикари, происходящие из Восточной Африки.

Похоже, в пользу обоих утверждений не существует почти никаких доводов. Углубляться во всё это не стоило бы, если бы не тот факт, что именно в этом ключе преподают малагасийскую историю в школах страны. Были люди, которые на мой вопрос о вазимбах отвечали что-то вроде: «Понимаете, вазимбы – это совсем иная раса» (при этом всегда использовалось именно французское «раса», race); после этого шли цитаты из книг или из выступлений каких-нибудь профессоров, приглашаемых на радио. Так сделал даже Арман, когда я в первый раз спросил его о вазимбах – но это было что-то вроде единственного мимолетного реверанса в адрес официальной учености и никак не соотносилось с его последующими высказываниями. По большей части народные представления остались такими же, какими их зафиксировали миссионеры в начале XIX века (см. Gerald Berg 1977: 7–12).

Подытожу сказанное. Прежде всего и главным образом, вазимбы – это предки, чьи тела утрачены. Если кто-нибудь, мужчина или женщина тонул или умирал другим образом в далеких краях и его тело не находили, часто говорили, что он «стал вазимбой». Иногда это лишь фигура речи, простое указание на то, что такой человек не станет полноценным предком, обернутым в ткань и помещенным в могилу. Но чаще слово вазимба обозначает призраков этих несчастных, опасных духов, рассерженных тем, что они лишены подобающих отношений с потомками.

Не имея тел, вазимбы тем не менее всегда связываются с определенной местностью. Чаще всего такие духи обитают в болотистых низинах, вдалеке от людских жилищ: в ручьях или прудах между рисовыми полями, в гротах, где есть красные рыбы или красные крабы, в узлах бамбука, тростника и камыша, порой – в деревьях определенных видов. Вазимб иногда можно встретить у скалы или источника на уединенном склоне холма, даже среди утесов, но они обычно не удаляются от воды.

Есть самые разные предположения о происхождении вазимб [257]. Многим, однако, они неинтересны. Жермен, брат Армана, говорил: важное свойство вазимбы – то, что ты не знаешь, кто он такой, откуда он. Вазимбы по определению загадочны и невидимы, это неведомая сила.

Жермен. Вазимба – это нечто невидимое. Они не показывают своих тел, как, скажем, люди или божественные духи, которые овладевают медиумами и лечат людей. Если отнести кусок свиного мяса туда, где находится один из них, то ночью, стоит погасить свет, вы увидите, как к вам протягивается рука. Как только вы снова зажжете свечу, она исчезнет. Или, скажем, вы умываетесь неизвестно чем… и, скорее всего, ваше лицо сильно распухнет, и это не пройдет, пока вы не сожжете над ним благовония. Вы отнесете его кому-нибудь, чтобы он сделал хасину, и тогда исцелитесь. Но больше вы ничего не знаете: вы понятия не имеете, что было в воде.

Становится ясно, что если люди думают о вазимбах, то это обусловлено сугубо практическими соображениями. Кто-нибудь заболел – и понял, что в этом месте обитает вазимба. Ребенок, игравший в поле, пил воду из заросшего камышами водоема, или ловил рыбу, которую нельзя было ловить, или ухаживал за свиньями, или приносил туда, где находился вазимба, другие вещества, загрязняющие воду. У него начиналась лихорадка или распухала какая-нибудь часть тела; обычно его мучили сны или наваждения. Невидимые, вазимбы если и появляются, то почти всегда – в кошмарных видениях ребенка. Их изгоняют так же, как враждебных духов: сжиганием веществ, дающих аромат и дым. Но можно и совершить манасину, оставив примерно те же подношения, что полагаются предкам при фамадихане: ром, мед, конфеты, имбирь, сало, бананы, хлеб. Эти ритуалы «очищают» место от загрязнения, которое оскорбило существо и сделало его «свирепым», успокаивают вазимбу, умиротворяют его и в то же время гарантируют, что он не станет выходить наружу. Базовая логика здесь почти та же, что лежит в основе фамадиханы.

Мне известны не менее семи мест в восточном фоконтани Бетафо, где будто бы обитают вазимбы. Не удивлюсь, если их больше. Во многих случаях мнения расходятся: неизвестно, обитает вазимба в данном месте или нет, а если обитает, остался ли он масиака, «свирепым», то есть силой, с которой нужно считаться.

Для целей этой работы важно подчеркнуть долговременную связь между вазимбами и рабами. Многие пленники, приведенные в Имерину, вскоре установили ритуальные отношения с местными вазимбами. Эти отношения даже отличались определенной теплотой. История мадам Мариэль о бывших бетафских рабах, которые женились на вазимбах, – единственное современное преломление этой связи, которое выглядит необычным [258].

Теплое отношение рабов к вазимбам обуславливалось тем, что последние символизировали потерю и рассеивание. Все рассказы о вазимбах имеют между собой кое-что общее: в них действуют люди, вырванные из привычной среды, изгнанные из родных мест. Вазимбы – это люди, переселенные из своих домов, предки, чьи потомки раскидали их по разным краям и забыли о них, те, кто сами покинули свои гробницы из прочного камня, чтобы оказаться в сомнительных местах, полных воды. Как и рабы, они утратили определяющие черты и воплощают в себе полное отрицание связей, устанавливающихся между живыми людьми и их предками, похороненными на родовой земле [259]. Рабы – люди, насильственно отделенные от предков, вазимбы – предки, утраченные для потомков. Нетрудно понять, почему рабы воспользовались этим образом – он отражал их собственный опыт – и в конце концов, сделали его источником своей силы.

История из «Тантара ни Андриана» (Callet 1908: 240‒243; Dahle and Sims 1984: 197) о вазимбе по имени Раноро и женщине из Бецилео, одержимой ею, показывает, какой вид всё это приобрело уже в XIX веке. Ее стоит пересказать: так будет намного легче понять связь между вазимбами и рабами в сегодняшнем Бетафо.

Даже сейчас Раноро, вероятно, остается самой известной вазимбой Мадагаскара [260]. По преданию, Андриамбодилова, великий предок Антехироки, однажды прогуливался по берегу реки Мамба, когда ему на глаза попалась Раноро, прекрасная водная нимфа (зазавиндрано), загоравшая на скале. Он предложил ей выйти замуж за него. Она была не против, но предупредила его, что брак со сверхъестественными существами – дело непростое, из-за фади. Если он захочет жениться на ней, то, помимо прочего, обяжется не употреблять соль и даже не произносить само это слово.

Одни рассказчики никак не объясняют этот последний запрет, другие говорят о том, что отца Раноро звали «Господин Соль». Если бы она оставила свои воды и вышла за смертного, то никогда больше не увидела бы отца. Поэтому она взяла с мужа обещание не говорить ничего, что напоминало бы ей об отце – это было бы слишком мучительно. Он согласился, они вступили в брак и родили двоих детей. Но много лет спустя они поспорили из-за какого-то пустяка, и раздосадованный муж плюнул на пол и назвал ее «дочерью соли». Стило ей услышать это слово, как она повернулась к нему спиной, направилась к реке, нырнула в воду – и больше ее не видели. Место исчезновения Раноро – скалистый грот на берегу – стало культовым, и ее нынешние потомки соблюдают фади, не кладя соль в еду. Многие уверяют, что если подойти к гроту, имея при себе соль, то она мгновенно исчезнет.

Это очень известная история, хорошо отраженная в письменных источниках – очевидно, потому, что святилище Раноро фактически находится в пригороде столицы. В Аривонимамо семейство Антехирока прославилось главным образом своим фади, самым сложным из всех известных (трудно удержаться от чеснока, а им даже не разрешается использовать соль!). Конечно, соль важна сама по себе. Но я подозреваю, что в истории обыгрывается малагасийская пословица: «Сира лацака ан-драно, ци химподи инцони» («Как соль, упавшая в воду, оно никогда не примет прежнюю форму»). Как и в случае с Райнитабой, нарушенное доверие приводит к распаду в буквальном смысле: то, что когда-то было единым предметом, рассыпается на бесконечное множество крошечных вещей, которые разлетаются во все стороны.

Святилище Раноро, как и могила ее мужа, уже в XIX веке стало местом принесения обетов и прошения о милостях, куда люди приходили издалека. Раноро до сих пор славится тем, что помогает зачать бесплодным женщинам [261]. Но в XIX столетии существовали места, куда не допускались рабы – считалось, что они приносят грязь, наподобие свиней. Тем удивительнее, что известнейшая последовательница Раноро в XX столетии фактически была рабыней – женщина из народа бецилео, живущего в горах на юге Мадагаскара. В царствование Ранавалоны I эта женщина (всегда называвшая себя «Раноро») начала периодически впадать в транс, становясь одержимой (циндриана) духом вазимбы. Когда она излечила женщину, ослепшую после осквернения грота Раноро, о ней пошла широкая слава, и вскоре даже свободные люди принялись обращаться к ней за советом и лечением. Как пишет Калле, слухи об этом дошли до королевы, велевшей подвергнуть женщину ордалии при помощи яда. Та выжила, Ранавалона признала ее притязания на имя Раноро законными и приставила к ней охрану – тридцать воинов-мерина.

Смертная Раноро была довольно известной и влиятельной, хотя и оставалась рабыней. Говорят, что она спала на приподнятой кровати, подвешенной к стропилам, а в состоянии одержимости ходила по канату, натянутому в комнате, и совершала другие удивительные деяния. Вот ее последнее чудо: она пошла в грот Раноро, нырнула в воду и всплыла, как нам говорили, только три дня спустя. Своим последователям она сказала, что жила с вазимбами на дне пещеры. Они питались сырой рыбой и крабами – и хотели, чтобы Раноро присоединилась к их трапезе. Но эта пища была ей неприятна, она отказалась и была возвращена на поверхность. Духи отвергли ее. После обрыва связи с ними Раноро ушла из дома на поиски отца, считая, что он жив и обитает в Бецилео.

Этот необычный случай – пример того, как взаимодействие с вазимбами используется не только с целью разрыва родовых уз, но и с целью их восстановления.

Змеи

Сегодня почти все олона майнти, проживающие в Имерине, уверяют, что они относятся к бецилео. Большинство их даже называют себя потомками Андриаманалины, известного короля бецилео. Я встречал не менее тридцати человек, говоривших это. Легко понять, почему эта принадлежность выглядит такой привлекательной – и такой правдоподобной.

Бецилео – народ, занимающий южную часть центрального плато Мадагаскара, которая примыкает с юга к Имерине. В XVIII веке там существовало несколько независимых королевств, а в начале XIX века эта область была завоевана меринским королем Андрианампойнимериной. Для современных мерина бецилео – в какой-то мере исключение из правил. По идее, это «черные», народ с побережья, и можно сказать, что большинство бецилео имеют более «африканский» вид, чем мерина. Но считается, что они отличаются от «береговых». Во многих отношениях бецилео почти неотличимы от мерина: по манере речи, виду домов, одежде, обрядам. Вот одно из тех различий, на которые часто обращают внимание: бецилео, как правило, более покладисты и лучше разбираются в сельском хозяйстве. Они известны всему Мадагаскару как мастера сооружать ирригацию и устраивать террасные поля.

Однако в XX веке бецилео приобрели известность и как трудовые мигранты. В 1960-е годы, когда сельскохозяйственные реформы увеличили потребность в наемной рабочей силе, тысячи женщин бецилео ежегодно – в марте – апреле – начинали скитаться по Имерине, из деревни в деревню, участвуя в пересадке растений. А в январе десятки тысяч мужчин прибывали, чтобы посодействовать в сборе урожая. Некоторые вступали с браки с местными и оседали здесь. Возле Аривонимамо есть деревни, где чуть ли не половина жителей – бецилео. Понятно, почему поденщики-майнти, уже проживавшие в Имерине, хотели, чтобы их принимали за этих людей, чтобы все различия между майнти и бецилео стерлись – особенно с учетом того, что «белые» мерина считали бецилео добродушными, трудолюбивыми и подходящими для создания семьи.

Чтобы понять историю Райнитабы, нужно знать, что, по мнению большинства мерина, бецилео после смерти обычно превращаются в фанани (вид водяных змей) [262]. Фанани редко выходят на сушу, но, если это случается, их сразу узнают по яркой окраске – оранжевой, белой и черной, которая, говорят, напоминает окраску ламба арин-драно. Если фанани появляется рядом с домом кого-нибудь из народа бецилео, домочадцы немедленно заносят его внутрь и начинают выяснять, кто это такой, перечисляя имена недавно умерших родственников – пока фанани не кивнет головой, услышав одно из них. Затем ему дают рис с молоком и медом, иногда при нем играют музыку или чествуют его другим способом. Потом глава семейства произносит речь, в которой благодарит его за посещение, но одновременно просит его уйти, «потому что» (в изложении Нети) «ты пугаешь детей».

И еще: от большинства местных можно услышать рассказы о старых, нищих поденщиках-бецилео, умерших, погребенных в могилах рядом с полями и позднее исчезнувших. Рамена поведала мне о старом пастухе, перед смертью попросившем, чтобы его не заворачивали в ламбамену и не связывали, а просто похоронили в огромной корзине; позже обнаружилось, что корзина открыта, а тела нет. Все эти истории сегодня накладываются на представления о потерявшихся путниках, умирающих вдали от дома и обращающихся в вазимб. Но в случае с бецилео проблема может разрешиться: многие рассказывали мне, что бецилео, скончавшиеся и похороненные вдали от дома, становятся змеями и приползают домой.

Итак, повествование о Райнитабе содержит элементы, заимствованные из историй двух видов – о вазимбах и о фанани. Его потомки уверяют, что он был знатным бецилео, похищенным и привезенным в Имерину. Находясь при смерти, он не захотел, чтобы его связывали и положили в гробницу, как меринского предка. Вместо этого Райнитаба велел своим детям обернуть его тело в ткань, которую выделывают бецилео – цвета кожи фанани, – и пустить по течению реки. Они всё же не смогли выполнить его волю, полностью противоречившую обычаям их соседей-мерина, и Райнитаба обратился в фанани самостоятельно, но лишил детей своего благословения. Дальше он плыл по реке, но в каком-то смысле также возвращался назад во времени: из Бетафо в Антандрок’омби, где жил когда-то, и, наконец, снова в Бецилео. Но, как и в случае с Раноро (иногда говорили, что и она тоже постоянно движется вниз по течению, удаляясь от своего бывшего дома), возвратиться домой означало сделать сиротами собственных потомков.

Только теперь, когда потомки Райнитабы почти полностью рассеялись по миру, люди говорят, что он полностью покинул Имерину. Десятилетиями он обитал в водах вокруг Бетафо, навещая внуков в их снах, застыв на полпути в своем бегстве, которое так и не стало окончательным.

Эта история находит живой отклик в сердцах людей – вероятно, потому что она содержит некие важные истины о том, что пережили рабы и их потомки. Можно даже сказать, что она отражает историю рабства как таковую – в той мере, в какой мы соглашаемся с общепринятым утверждением о том, что институт рабства основан на уничтожении социальных миров. Данное утверждение подразумевает, что рабы, по определению, вырваны из среды, где они сформировались, из сети социальных связей, сделавшей их такими, каковы они есть. Теперь это люди без роду и племени, которых постигла своего рода социальная смерть (Meillassoux 1991; Patterson 1982; и т. д.). По логике вещей, именно это событие описывает Раомбана: детей вырывают из рук матерей, семьи дробятся на части, раб становится рабом.

Трудно оценить все последствия этого события для исторического сознания тех, кто пережил его. Редко когда такое множество людей полностью, бесповоротно выдергивали из привычной для них жизни. На ум приходит объяснение, предложенное Элейн Скарри [263] (Scarry 1985): физическая боль лишает слова значений. В обычных условиях мы связаны тысячью нитей со своим окружением: с людьми, местами, планами, тем, что нам дорого. Наше самосознание открывается миру, встраиваясь в более широкую социальную действительность. Одно из последствий невыносимой физической боли, пишет Скарри, заключается в том, что эти связи утрачивают всякое значение; наше самосознание съеживается, ограничивается узким мирком страдающего тела. Отныне ничто и никто не является реальным. В эпизоде, описанном Раомбаной, в каком-то смысле имеет место обратное: жертвы по большей части не подвергаются физическому насилию, но их уводят из горящих деревень, большинство тех, кого они знали, валяются мертвыми в лужах крови, женщин разлучают с детьми – и в считаные часы универсум социальных связей, в котором они взрастали, обращается в ничто. Итогом, как замечал друг Раомбаны, становится травма, настолько сильная, что никакая физическая боль, вероятно, не сравнится с ней.

Всё это не означает, что воспоминания о таком событии в перспективе становятся частью исторического сознания – те, кто испытал это и остался в живых, предпочитают ничего не говорить. Память о них, конечно, не присутствует в устных рассказах, которые имеют хождение сегодня. Но для рабов и их потомков ограниченное во времени событие – распад миров – как будто повторяется бесконечно, по той причине, что всё это никогда не заканчивалось. Рассеяние, дробление семей, отсечение людей от их памяти воспроизводились из поколения в поколение.

Это происходило и в той культурной среде, которая придавала необычайное значение политике памяти, особенно когда имелась в виду память о родителях и родовых домах. Ритуальные действия подразумевали прежде всего манипуляцию этой памятью и ее трансформацию, что в наибольшей степени касалось женщин. Так, во время сватанья родственники жениха предлагают ряд денежных выплат, возмещение за уход и заботу, которые девочка получала от матери – например, валим-бабена, «ответ на то, что она носила ребенка на спине», – или за услуги, которые сама дочь больше не сможет оказывать: акана китай – «сбор хвороста» или алана фоло фоци – «выдергивание седых волосков». Последняя носит особенно интимный характер: дочь склоняется над головой матери и ищет седые волоски, которые следует удалить. Перед нами открывается целый мир семейных чувств – любовь, сопряженная с защитой, страх перед старением и будущей потерей, боль от разрыва семейных уз, когда женщина покидает родной дом. Деньги, официально считающиеся платой за родительское благословение, могут рассматриваться и как свидетельство существования этой боли [264].

Уведенным в рабство женщинам разговоры об этом напоминают о непоправимом насилии, о том, что целый мир, который они помнят, был жестоко разрушен. Неудивительно, что Раноро так близка женщинам-бецилео. Эта женщина не могла слышать имени отца, ибо оно вызывало горькие воспоминания. История Раноро – это история о соли, брошенной в воду, о вещах, которые не подлежат ремонту или не могут принять прежний вид. Конечно, еще более щемящей ее делает то обстоятельство, что женщина, в которую вселилась Раноро, считала, что ее отец был еще жив; по крайней мере, под конец она завоевала свободу и смогла отправиться на его поиски. Правда, если размышлять об этом сегодня, трудно не задаться вопросом: может, стремление найти отца было плодом ее воображения, как и сама Раноро [265]?

Андрианы, как я уже говорил, страдают от избытка исторических воспоминаний. Местность полна событий прошлого – настолько, что здесь почти невозможно жить. Рабам же приходилось сражаться за каждый клочок воспоминаний. Для них насилие – это не навязывание воспоминаний, связей, ограничений, приковывающих людей к некоему главному месту, а отсутствие всего этого. Но оторванность от корней открывает определенные возможности. Вазимбы не только символизируют рассеяние, но и сулят власть – правда, опасную и непредсказуемую. И в этом смысле история Раноро предвосхищала то, что происходит по сей день: рабы или их потомки по-прежнему делают из чувства потери портал в иной мир, дающий возможность найти для себя место в мире, заняться собиранием, а не наблюдать за распадом.

Потомки Разанаманги

Если бы не Райнибе и его вазимба, история этого рода вполне могла бы быть похожа на историю семейства Ранитабы. На сегодня семья Райнибе является второй по величине в Бетафо. С 1973 года они проживают в конце узкой долины, занятой рисовыми полями, к востоку от Бетафо, в деревне Андзакаламбо, которую основал сам Райнибе.

Я познакомился с Райнибе по инициативе его жены Разафи, женщины лет пятидесяти, которая два-три раза в неделю ходила в Аривонимамо по плохой дороге, неся на голове огромный металлический бидон со свежим молоком. В Аривонимамо у нее были клиенты – несколько зажиточных семей. Когда она не ходила сама, то посылала одну из дочерей или внучек, смотря по тому, кто оказывался под рукой. Семья была большой.

Когда мы с Разафи впервые встретились в Аривонимамо, я уже давно ездил в Бетафо; она знала о моем интересе к истории и стала горячо уговаривать меня, чтобы я навестил ее семью в Андзакаламбо. Во время моего первого визита Миадана и Клод вызвались сопровождать меня: отчасти из любопытства, отчасти, думаю, из-за того, что они относились к Райнибе слегка подозрительно. Но оказанный мне прием ничем не обеспокоил меня. Райнибе оказался расслабленным, благодушным человеком с низким голосом и решительными жестами. Он был идеальным спутником для своей жены, отличавшейся, несмотря на возраст, почти девическими манерами – даже самый невинный разговор как будто казался ей слегка бесцеремонным; это становилось заметно, стоило ей вставить хотя бы слово. Райнибе и Разафи образовывали одну из самых счастливых пар на Мадагаскаре из всех, известных мне. Вечно окруженные полчищами отпрысков, они выглядели какими-то показательно счастливыми. В их доме нельзя было найти уголка, где к вам тут же не подошел бы или не подполз ребенок.

Райнибе начал рассказывать мне о своем семействе. Родоначальницей, как он объяснил, была его бабка Разанаманга.

Райнибе. Бабушка рассказывала, что она была из бецилео. Она была из бецилео, но когда приехала сюда, то сперва поселилась в деревне на вершине горы Амбохитрамбо…

Миадана. Как ее звали?

Райнибе. Разанаманга. Разанаманга, а ее мужем был Райнизафибетело. Сначала она жила там, а потом попросила разрешения переехать в Бетафо. Потом она жила там [на тампон-танане] – до того, как ее забросили, – с этими андрианамбонинолонами.

Разафи. Потому что в те времена… здесь обычно жили те, кого они называют «слугами» [мпаномпо].

Райнибе. Позже кончилось время… работы на андрианамбонинолон, и она переехала в Аваракади. Таково было наше происхождение в былые времена – потому что, когда я уже был более или менее взрослым, когда налог с избирателей составил пять сикадзи и четыре, я был более или менее взрослым, и бабушка рассказала мне о своем происхождении.

Клод. Пять сикадзи и четыре – это что такое?

Райнибе [смеется]. Четыре ариари плюс пять сикадзи.

Разафи. Ведь вы знаете, что в те времена деньги были такими.

Райнибе. Так оно и было, когда я начал платить налог. А потом он стал больше; он всё время рос, рос и рос. И когда вы были у власти [эти слова были обращены ко мне] – я как раз говорил об этом на днях и сказал: «Так скажи мне, скажи мне, добрый человек, – сказал я, потому что там было еще три человека, с которыми я беседовал, – что ты предпочитаешь, старые времена или сегодняшние?» А «что касается меня, – сказал я, – я мечтаю о старых временах, потому что тогда было много денег».

В речах Райнибе часто звучала тоска по колониальной эпохе. Я не встречал ее почти ни у кого, хотя многие майнти смутно припоминают, что французы были благожелательно настроены по отношению к ним. Например, Райнибе дважды заметил, что французские медики, делавшие прививки бетафским ребятам, всегда хвалили «черных» детей, считая их сильнее и выносливее «белых». Но сюда примешивались и семейные обстоятельства. Это выяснилось, когда я начал расспрашивать о причинах пожара 1929 года. Райнибе вспоминал о нем совсем не так, как все остальные.

Райнибе. Это всё из злобы. Кто-то из злобы сжег город. Пожар начался здесь, к западу от города. А всё потому, что наш дедушка не платил налог, как многодетный. Люди говорили: «Эти Райнизафибетело больше не платят», вот она, настоящая причина…

Однажды он поехал в Аривонимамо, куда постоянно приезжал на работу, и отправился к гражданскому чиновнику – французу. Он вошел туда со всеми своими детьми, которые копошились вокруг него. И француз посмотрел на него вот так [вопросительный взгляд в сторону]. И папа тоже посмотрел на него так. «Нет, этот не должен платить», – сказал француз. А внутри – у этого француза, знаете ли, было много-много детской одежды. Весь дом был сплошной горой одежды, и все дети, которые пошли за ним, получили по одежке.

Миадана. Вы говорите, что люди считали, будто он поступает неправильно…

Райнибе. …Люди считали, будто он поступает неправильно, потому что его освободили от налога.

Разафи. А француз понял, что…

Райнибе. …У этого парня собачья жизнь.

У Райнизафибетело и Разанаманги и вправду было много детей (двадцать четыре, со смехом предположил Райнибе). Мать Клода помнила Разанамангу с 1940-х годов как мать мальчиков и девочек подросткового возраста, работавших на их полях. Как и потомки Райнитабы, они не имели средств к существованию и зарабатывали на жизнь почти исключительно поденничеством и другими работами, перебираясь в город или другие деревни, если представлялась возможность, стараясь не упустить ни малейшего шанса. И так же, как дети Райнитабы, эти мальчики и девочки, повзрослев, не видели причин, зачем им оставаться в Бетафо.

К 1959 году [266] чуть ли не все они разъехались – кроме Разафи (род. 1907), матери Райнибе. Разафи вышла за местного парня по имени Ракотоманга и родила ему нескольких детей, которые потом тоже уехали; правда, Райнибе говорил, что у пятерых из них были свои дети. Все, кого он назвал, лежали в его гробнице – большинство уже умерли и были похоронены там. Что касается детей, то один или двое жили в Аривонимамо, остальные – в Амбоанане, Анелобе или других местах, о которых мало что было известно. «Все они разбежались. Я один остался здесь, чтобы присматривать за землями предков».

Интересно, что Райнибе начал с упоминания о своей бабке; еще интереснее то, что он не сказал ни слова об отце. Позже я спросил Райнибе о нем, и он ясно дал понять, что это ему неприятно. «Ракотоманга не заботился обо мне. Он ничего не дал мне, даже пары шорт. И всё-таки, когда он умер и пришло время для фамадиханы, дети шли длинной вереницей и несли ткани, чтобы завернуть его. Просили его благословения, хотя он их не любил».

Жена Райнибе объяснила, что его родители плохо ладили друг с другом. Мать по-прежнему обитала в Аваракади, в доме Разанаманги, отец где-то скитался в поисках работы и не жил с ними. Но это не единственная причина того, почему Райнибе начал со своей бабки. Он хотел также связать повествование с ее бывшим домом на вершине горы Амбохитрамбо, хотя Разанаманга вряд ли жила на горе [267]. Возможно, Райнибе, рассказывая об одном поколении семьи, имел в виду сразу несколько. Главное в его рассказе – связь с горой и со святилищем на ее вершине.

Сегодня на Амбохитрамбо нет поселений, зато там стоит знаменитое святилище – доани. На вершине горы есть длинная, пологая полоса гранита; в самой высокой точке вздымается древняя башня, обвитая лестницей, а на вершине башни находится комплекс гробниц, включающий одну очень древнюю. Говорят, что в ней лежит тело Лайлозы, жестокого царевича, который заставил подданных соорудить шелковый мост между двумя горами [268]. Не позднее 1960-х годов туда начали стекаться паломники, чтобы дать обеты, попросить богатства, детей, других милостей или совершить приношения в виде конфет, цыплят, даже скота, если их молитвы были услышаны. Медиумы приходили просить у духа помощи в невидимой битве с ведьмами, из-за которой болели их пациенты.

Как я уже указывал в предыдущей главе, Райнибе был известен в Бетафо по преимуществу как один из этих медиумов [269]. Мне он об этом не говорил. Когда я в первый раз говорил с женой Райнибе и случайно назвал его целителем, она тут же опровергла это. Однако в беседе со мной он вел примерно такую же игру, что и Рамена: сначала все отрицал, а в течение остальной части разговора всячески подчеркивал, что это отрицание – неправда. Когда мы встречались у него дома, он был в старом малабари, наполовину расстегнутом сверху, под которым было хорошо видно ожерелье из ярких разноцветных бусин. Такое может носить только знаток магии. Я уже говорил о том, что демонстративное указание на нечто потаенное есть претензия на обладание неопределенной и потенциально опасной властью.

Так или иначе, Райнибе охотно признавал, что знает многое о Лайлозе и его гробнице, и даже то, что часть его знания основывается на личном опыте.

Дэвид. Так это единственный предок, похороненный в этой гробнице?

Райнибе. Ну… Думаю, можно сказать, что некоторые люди, по присловью, «сделали рот». «Если у меня будет много-много детей, – говорили они, – то первого я отдам тебе». И вот они, младенцы, там, там, там и там…

Разафи. Поскольку у него есть хасина, они клянутся: «Когда у меня родится второй ребенок, я отдам первого тебе».

Райнибе. Когда я сказал: «Если у меня будут дети…», я не сказал, что отдам им своих детей, если сумею произвести их на свет. Я поступил, как делают все обычные люди: просто пообещал бутылку рома и несколько конфет.

Ожидал ли Райнибе, что я поверю в легенду о человеческих жертвоприношениях на вершине той горы, тем более – в то, что люди относили туда своих детей? Но это неважно. Важно другое: он утверждает, что его большая семья – в общей сложности у него двенадцать детей, из них четверо тогда жили в Андзакаламбо, а многие имеют своих детей, которые находятся на попечении дядьев и теток, – стала такой благодаря обету, данному Лайлозе. Он и его первая жена долгое время были бездетными, и лишь когда Райнибе было под сорок, он совершил восхождение на гору, сделав приношение – ром и конфеты; после этого его жена наконец зачала. Рождение детей имело прямое отношение к бывшему дому ее бабки. Здесь мы встречаем поразительное совпадение с рассказом Разанамаво о том, что Райнитаба (вазимба) всегда приходил к своим потомкам перед тем, как у них появлялись дети. На самом деле связь выглядит еще более сильной: все, кроме самого Райнибе, охотно отмечали, что Райнибе был не только медиумом, регулярно общавшимся с Лайлозой, но и использовал духа-вазимбу для установления контакта с ним.

В конечном счете Райнибе всё же признал, манерничая, что его семейство издавна поддерживало отношения с некоторыми бетафскими вазимбами. Например, под небольшой бетонной плотиной к северу от Бетафо был водоем, где обитал вазимба.

Райнибе. Что касается плотины, мне не вполне ясно, но говорят, что моего покойного деда забрали туда. Говорят, он пробыл там неделю. Целую неделю он был под водой, и крабы – всё, что он мог есть.

Миадана. И ему не причинили вреда?

Райнибе. Нет.

Миадана. И он потом не рассказывал об этом?

Райнибе. И он потом не рассказывал об этом – не знаю, как его туда занесло. Но он пробыл там неделю. В скале есть небольшое отверстие, и… он пришел туда и сказал: «Меня будто затянуло внутрь через это отверстие». Он даже спал там. «Куда ушел папа?» Его нигде не было, потому что его затянуло внутрь, и он просто оставался там и ел крабов.

Клод. Сырых крабов?

Райнибе. Я не знаю, сырых или вареных. Э-э… Думаю, вареных не было.

Клод. Видите ли, если ты их ешь, то быстро с ними подружишься.

Райнибе. Да.

Клод. А если не будешь их есть, они могут даже убить тебя.

Райнибе. Могут даже убить тебя. Да. И он совершенно точно ел с ними, он сказал, что… у вазимбы там внизу было невероятно много детей. А у главного, их отца, была огромная борода. Он так говорил.

Миадана. Но он же не бродил снаружи [в трансе] всё это время?

Райнибе. Нет, его словно что-то уносило [нентин-дзаватра]. Всё было так: скажем, сейчас полдень, вот он я, и вдруг на меня, кажется, что-то давит. И затем оно просто уносит меня, вниз по дороге и в воду – я вдруг оказываюсь в воде.

Этот вазимба был хорошо известен в Бетафо. Многие говорили мне, что видели его во сне. Однажды это случилось и с Арманом, который описал его точно так же: бородатый старик, окруженный бесчисленными множеством маленьких детей. Он являлся и девочке-подростку из этого семейства, стиравшей одежду у плотины: по ее словам, все дети были в красном [270]. Но, судя по реакции Клода, знакомство отца Райнибе с вазимбой было еще более близким. Каждый слышал рассказы о тех, кого таинственным образом затягивало в водоемы с вазимбами, каждый знал, кто такие крабы на самом деле. Это истории о медиумах и их ремесле. Соглашаясь поесть с духами, ты становишься их другом и товарищем и можешь попросить их о помощи в случае надобности. Обычно такие люди делаются целителями и медиумами. Если же ты отказываешься – как женщина-бецилео в истории Раноро – твои отношения с ними обрываются. «Они могут даже убить тебя».

Образы, связанные с вазимбами – вид, который они принимают при появлении, – чрезвычайно разнообразны, трудно сказать что-либо простое и определенное. Перед нами – сложнейшее переплетение идей и образов. Чтобы начать разговор о них, лучше всего вернуться к лоло, определяемых мной как лишенные материальной формы желания или намерения. Появляющиеся духи воплощают собой неудовлетворенные желания, тоску по чему-либо, жажду чего-либо: желание мертвых снова жить, играть с детьми, или само желание детей как таковых, желание быть детьми, проявляющееся в стремлении взять их, схватить – как зримый символ всего, что потеряли мертвые. Вазимбы – тоже духи и тоже проявляют особую привязанность к детям. Как и прочие лоло, они безымянны и невидимы при обычных обстоятельствах, не обладают какими-либо чертами или сущностью, а потому способны стать чистой репрезентацией потенциала и, как следствие, власти. При этом они олицетворяют не только возможность действия, но и ощущение отсутствия чего-либо, побуждающее к действию. Вазимбы не просто безымянны; то обстоятельство, что никто больше не может вспомнить их, порождает в них ярость и чувство горечи, делает их неистовыми вазимбами. Отсутствие у них того или этого делает их теми, кем они являются.

Старик с бородой, окруженный детишками, – образ, выражающий суть отношений такого рода. Старый, умерший человек, у которого нет потомков, или же эти потомки скончались, либо потерялись, либо оказались в другой стране, – и этот человек окружен тем, чего у него нет [271].

Этот бородатый старик – нетипичный вазимба. Обычно вазимбы, которые снятся людям, имеют уродливое телосложение или выглядят как очень привлекательные представители другого пола. Бывают и те, кто похож на женщину-вазимбу, обитающую в дереве ротра под деревней Аноси. Это сима, безволосые, безносые, страшные, лишенные каких-либо частей тела и, таким образом, воплощающие тоску по целому; или они – образы той целостности, того совершенства красоты, которое внушает желание другим.

Ирина вспоминает о происшествии, случившемся в 1967 году, – ей было тогда тринадцать лет.

Ирина. Я пасла свиней. Севернее той красивой гробницы. В тех краях не любят свиней, но я этого не знала, и тут вышел вазимба. И я, совсем не понимая, что делаю, начала срывать с себя всю одежду – трусики, лифчик, вообще всю, и, совершенно голая, пошла в воду. И после этого он перенес меня домой, в деревню со всеми этими людьми, а я была голой… Я этого, конечно, не забыла! Какой ужас! [Смеется.]

Чуть погодя родители поняли, что на меня напал вазимба к северу от Амбохимандросо. Жара у меня не было, но в ту ночь он мне приснился. Там был жандарм, очень черный, совершенно черный. Вместо руки у него был обрубок без пальцев, вот так [она протягивает руку, пальцы доходят только до костяшек], и он приветствовал меня: «Как поживаешь?» То есть, получается, я ему приглянулась, вот только свиньи ему не нравились.

После этого лицо Ирины страшно раздулось, и ее родные принесли на то место мед и конфеты; и хотя они были протестантами, у них нашлось немного католической святой воды, чтобы окропить ее щеку и место вокруг водоема. Вскоре вздутие исчезло, но с тех пор заходить в эту воду строго запрещено. Привязанность к детям в этом случае явно перерастает в сексуальную привязанность, хотя жуткий, искалеченный жандарм сам по себе едва ли привлекателен.

Пожилая женщина-медиум из Аривонимамо – майнти, как и большинство медиумов, – рассказала мне похожую историю. В детстве она пасла овец, и ее чуть не затянуло в каменистый водоем, полный ярко-красных рыб. К счастью, ее отец был неподалеку; он услышал, что происходит, и бросился вниз, чтобы спасти дочь. После этого она больше месяца лежала в постели, в жару, и ей постоянно виделся вазимба из того водоема. Она всегда подчеркивала, что является благочестивой христианкой, и, что довольно необычно, резко осуждала вазимб – все они, по ее словам, были «демонами» (даймони), прислужниками дьявола. И всё же, закончив свой рассказ, она прибавила с драматическим вздохом: «Но до чего же он был красив».

У каждого медиума есть собственная история такого рода, о вазимбе и водоеме. Один медиум из Аривонимама – молодой человек по имени Рене, тоже майнти – рассказал, что стал медиумом, поскольку был затянут в такой водоем. Он заметно отличался от прочих медиумов (настаивая, что вызывает только духов королей Сакалавы, потому что все меринские властители – колдуны); у него была кучка преданных клиентов в городе, но большинство авторитетных занадрано считали его глупым. Так или иначе, его рассказ полностью укладывается в традицию. Водоем, объяснял он, располагался недалеко от деревни, где он вырос, к югу от Аривонимамо. В нем обитали духи воинов-сакалава, которые погибли в Имерине, сражаясь с французами во время восстания меналамб [272], и, заплутав, стали вазимбами [273]. Среди них, по его словам, затесался и женский дух. При жизни эта женщина – маленькая, стройная, хрупкая, с длинными ниспадающими волосами, – была сестрой первой малагасийской святой Расоаманариво Виктуар [274]. Более того, ее дух влюбился в Рене, когда он был подростком, и стал преследовать его повсюду. Сначала он с опаской выслушивал ее предложения («Что подумает моя мать, если узнает, что за мной таскается призрак?»), но в конце концов она заманила его в бассейн, и он несколько дней пребывал под водой [275]. Тогда-то он и встретил воинов-сакалава спросивших, не хочет ли он стать медиумом. Он согласился, его представили другим духам – один из них в земной жизни был жандармом по имени Патрик – и, наконец, самым знаменитым сакалавским королям.

В таких повествованиях таинственный водоем предстает настоящим кладезем возможностей. Из него можно попасть в альтернативную страну, занимающую весь остров Мадагаскар, – страну, полную незримых сил и сущностей. Некоторые медиумы объясняют этот механизм так: вазимба дает доступ к второстепенным властителям вроде Лайлозы или другим духам-целителям, чьи могильные комплексы разбросаны по всей Имерине: Андрианони, Андриантиханике, самой Раноро. Далее можно обратиться к второстепенным духам, которые часто выступают в роли спутников или помощников королевских духов, или пойти еще выше, установив контакт со знаменитыми малагасийскими королями, такими, как Андрианампойнимерина, основатель государства Мерина, король Андриаманалина, правивший народом бецилео, сакалавский Андриамисара… Комплексы, в состав которых входят их усыпальницы, зовутся доани; подозреваю, что это французское douane – «таможня», – произнесенное на малагасийский манер. Эти святилища считаются в буквальном смысле слова воротами в другую страну, которая более или менее соответствует прошлому, «малагасийским временам» – невидимому прошлому со всем его потенциалом, которое скрывается за нынешним, видимым миром. Не знаю, как в других местах, но в Имерине обряды, связанные с доани, отправляют почти исключительно потомки рабов, составляющие громадное большинство медиумов: таков Райнибе, такими предположительно были его дед и бабка.

Плоть крабов

Становится понятно, почему все мы, слушая о том, как отец Райнибе исчез под плотиной, предполагали, что это история с двойным дном. На это и намекал Клод, когда спрашивал о крабах. Райнибе уклонился от ответа. Конечно, он мог и не совсем лукавить, утверждая, что не знает до конца всего значения этой истории. Райнизафибетело умер, когда его внук был еще маленьким. Его жена Разанаманга была главой семьи, когда Райнибе подрастал, и была жива до начала 1960-х годов. Райнибе приобрел свою тогдашнюю практику благодаря ее вазимбе, а не своему собственному.

Вазимба самого Райнибе обитал в источнике посреди рисового поля, носившего название «Амбараратра» [276]. Там была небольшая возвышенность, окруженная зарослями тростника, а внизу, под ней, как мне сказали, был потаенный водоем. По словам Райнибе, в нем жил краб.

Райнибе. Это краб, красный краб, примерно такой [он показывает свой кулак]. И там… там есть очень глубокая яма, настоящая яма. И оно явилось мне во сне. «Поставь забор вокруг этого источника, – сказало оно. – Поставь забор, чтобы краб больше не забредал туда». И вот он там. Внутри. Если бы мы вырыли водоотводные канавы для этого поля, он, скорее всего, проник бы в них, понимаете? «Он мог бы прорваться», – сказало оно.

Мы не позволяем свиньям заходить туда. Если в навозе есть свиное дерьмо, мы не можем его использовать.

Разафи. Вы заметили, как мы разбрасывали навоз в последнее время, неделю назад, сегодня? И, конечно, в понедельник приснилось оно. «Отодвиньте его подальше, хотя бы на метр…» Потому что ему не нравится грязное.

Но мы, знаете ли, просто унаследовали эту вещь. Покойная Разанаманга при жизни каждый год, когда рис был еще зеленым, покупала на рынке сало, а как только рис начинал прорастать, к этому месту уже нельзя было прикоснуться, потому что она клала сало.

Но мы совсем ничего не знаем о подлинном происхождении этой вещи.

Разанаманга, объяснил Райнибе, хлопотала об этом, чтобы защитить посевы в той долине и добиться обильного урожая риса. Теперь эта обязанность перешла к его семейству – правда, вместо сала они ежегодно приносят полбутылки меда. Но больше ничего, добавил он. Клод постарался вызвать его на откровенность: если оно посещает вас во сне, разве оно не делает для вас что-нибудь еще? Если кто-то пытается причинить вам вред – возможно, колдун, – разве оно не предупредит вас об опасности? Райнибе оставался непреклонным. Он не давал заманить себя в ловушку. Нет, сказал он, ничего подобного. «Я никак не служу ему» («ци тена маномпо ази михици»).

Конечно, все остальные бетафцы были другого мнения на этот счет: он не только исцелял больных при помощи вазимбы, но как раз по этой причине в 1972 году перевез семью в Андзакаламбо и основал там небольшое поселение. Не из-за того, что (как он утверждал) открытые пространства лучше для здоровья детей, а для того, чтобы семья жила близ Амбараратры, и когда луна начнет прибывать, они могли выходить в поля, бить в барабаны и наделять поля хасиной.

Нети. Раньше были люди, которые видели его – с ног до головы увешанного бусами. А рисовое поле было просто диким, никто им не пользовался. Но теперь, когда они стали наделять его хасиной, земля стала намного мягче.

Фактически место стало чуть ли не полноправным доани.

В большинстве рассказов о вазимбах всплывает тема сдерживания. Если человеку становится известно о вазимбе – мучающем ребенка во сне, – он сотворяет хасину, чтобы вазимба не выходил из такого-то места и не преследовал живых. Подземные водоемы тоже играют свою роль в этом сдерживании. Людей затаскивают туда и удерживают в подводных пещерах; Райнифара настаивал на том, чтобы его собственный вазимба в основном занимался сооружением преград: краб Райнифары должен был выбраться из водоема, попасть в водоотводные канавы и вновь получить возможность свободно двигаться по течению реки.

Итомпоколахи Паскаль

Райнитаба обычно являлся своим потомкам во сне, но был по крайней мере один, в которого он время от времени вселялся – он или какой-нибудь другой вазимба. Этого человека звали Ракотомалала Паскаль: один из последних потомков Райнитабы, проживавших в Андрианони. Паскаль умер всего за несколько лет до моего приезда – нищий старик, который тратил большую часть своего времени на то, чтобы обрабатывать чужие поля, трудясь разнорабочим. По словам Жермена, Паскаль страдал эпилепсией. Как правило, с его припадками легко справлялись, но порой приступы случались, когда рядом никого не было, и Паскаль получал серьезные повреждения. Однажды его наняли для починки веранды на втором этаже; случился припадок, он упал на голову, и пришлось срочно везти его к врачу в Антананариву. В другой раз он готовил еду и сильно обжегся, когда его нога попала в мангал с углем. Дело закончилось тем, что его отвезли в столичный госпиталь. Последний приступ случился, когда Паскаль вскапывал чье-то поле; он упал на лезвие своей лопаты и тут же скончался.

Все знали о недуге Паскаля, но большинство знавших его, включая Армана, упоминали об этом не сразу. Если вы называли имя Паскаля, вам говорили, что на него время от времени нападал вазимба. Когда кто-нибудь умирает, вазимба утаскивает его в водоем под плотиной – тот же самый, где однажды оказался дед Райнибе. Вазимба прыгает в воду и ждет, пока не закончится похоронный обряд и тело не положат [277] в гробницу [278].

По словам Жана-Мари, первый припадок с Паскалем случился, когда он с друзьями после работы купался в пруду севернее Амбараратры. Паскаль нырнул под воду, а когда всплыл, рассказал всем, что слышал петушиное кукареканье. Он снова спустился под воду и снова услышал его. Никто, кроме него, не уловил этого звука.

Дух поддерживал с Паскалем связь, которая, однако, так и не развилась в нормальные отношения. Он неожиданно хватал Паскаля, вызывая припадки, или утаскивал в водоем. Иногда Паскаль, чувствуя приближение приступа, собирал фокон’олону, как назвал это однажды Жан-Мари, – то есть всех «черных» Андрианони, – «объявляя, что скоро он уйдет под воду».

– До сих пор помню, – говорил Жан-Мари, – я видел это собственными глазами.

Обычно всё происходило под вечер. Собирались люди, приносили багеты и другие подношения.

Жан-Мари. Они устраивали фанасинану; люди хлопали, пели, потом он медленно начинал шевелиться, шевелиться, а тварь приходила и надвигалась на него. И вдруг он исчезал – тварь уносила его в ночь. И все они, все эти люди, отправлялись вслед за ним.

То была настоящая фанасинана, с хором, ритмичной музыкой и всеми признаками одержимости духом. Но одержимость выглядела по-особенному – какой-то неполноценной, частичной. Жан-Мари затруднялся сказать, что представляет собой этот вазимба.

Жан-Мари. У него было неважное здоровье, и еще, он почитал эту тварь… Но подумайте о том, что вышло: будь это настоящий вазимба, его дух дал бы ему всё нужное для лечения. Он сказал бы: «Давай смешаем вещества, способные лечить людей, и тогда, даже если покажется, что болезнь неизлечима, я смогу посоветовать тебе, какую траву надо брать…» Но этот вазимба не делал ничего такого. Он просто возвращал здоровье тем, у кого отнял его. Выходя, он говорил: «Это фади, я не люблю это есть, я не хочу, чтобы вы это делали». Так что… Не знаю, понравился ли вазимбе тот человек, или… Это мне тоже не совсем понятно. Не знаю.

Может быть, Паскаль просто понравился вазимбе – что-то вроде детского каприза, – но в этом случае его нельзя было изгнать: только умилостивить, периодически позволяя ему «выходить» (мивоака). «Выходить» в этом контексте означает овладевать человеком, который теряет сознание и становится проводником – через него дух говорит и являет себя. Однако Паскалев вазимба изъяснялся с удивительной неохотой. Он не пользовался ртом самого Паскаля, а если и делал это, речь получалась нечленораздельной, и Райнибе приходилось объяснять, что он говорит. Похоже, всё это было затеей Райнибе: из всех бетафцев Паскаль был тем, по отношению к которому Райнибе в наибольшей степени играл роль публичного медиума-занадрано. Райнибе призывал всех собраться и толковал непонятные речи духа – тот, как выяснилось, обычно требовал от Паскаля не употреблять в пищу курицу, свинину и другие продукты. Единственным, кто получил от всего этого власть или престиж, был Райнибе. Паскаль оставался пассивной жертвой, которую дотащили до порога власти и бросили там, так что он не сумел переломить эти отношения в свою пользу.

Но может быть, стоит подойти к этому иначе. Помимо власти, есть и другие вещи – или, лучше сказать, помимо власти, состоящей в запугивании других или их подчинении своей воле. Когда Паскаль объявлял о скором припадке, толпа народа – чуть ли не все жители Андрианони – покорно брела в сумерках между полями, чтобы присутствовать при церемонии. Ими двигали исключительно доброжелательство и чувство долга в отношении соседа – любовь, как сказал бы любой малагасиец. Паскаль создал сообщество – хоть и недолговечное – людей, преследующих одну цель: исцеление другого. Он играл на коллективном чувстве неустроенности и потерянности, присущем всем: внезапно убегал в случайном направлении, бросался в водоемы и ручьи, чтобы жители деревни погнались за ним и привели его обратно. В течение многих лет одна и та же маленькая драма, суть которой заключалась в потере и последующем обретении, разыгрывалась почти ежемесячно, снова и снова.

Паскалев вазимба вызывал у Жана-Мари растерянность отчасти потому, что не был ни желанием, которое можно подавить, ни спутником, дающим доступ к иному миру. Казалось, он завис между этими двумя состояниями. Впрочем, вазимба в принципе вызывают растерянность, не будучи чем-то одним либо другим – и даже постепенным переходом одного в другое; скорее, они представляют собой область предельного смешения всего со всем, где любое явление может резко измениться и превратиться в свою противоположность: гнев и желание, любовь и ненависть, соблазн и отречение, исцеление и нападение.

Да, вазимбы приводят в растерянность, подтвердил Соанайво (сын Норбера и зять Миаданы). Возьмите самого Райнибе. Однажды он со своей семьей вызывал вазимбу, все пели и хлопали, и вдруг эта тварь устроилась на его дочери-подростке и овладела ею. Всё это совершенно непредсказуемо. Иногда дух вселяется в вас, потому что вы ему нравитесь, и тогда, как правило, вы становитесь целителем; в других случаях он, по-видимому, делает так из-за того, что вы ему не нравитесь – просто привязывается к вам и доставляет вам неприятности всю оставшуюся жизнь.

Кое-кто пытается внести ясность, утверждая, что есть добрые и злые вазимбы. Первые помогают вам, предлагают стать целителем; вторые нападают на вас и могут даже убить. Но большинство людей считают вазимб принципиально непознаваемыми и непредсказуемыми. Влияние вазимб во многом проистекает из их неоднозначности, на что я указывал в главе 6. В отличие от духов королей, вазимба может и убить, и исцелить – поэтому с тем, у кого он есть, не стоит шутить. Многие намеренно обращали внимание на это обстоятельство, говоря о Райнибе и о том, почему сами бетафцы неохотно обращаются к нему в случае болезни: он берет немало, и нужно заплатить всю сумму сразу, иначе вазимба беспощадно покарает вас. В то же время способность обратиться в свою противоположность делает вазимб опасными даже для тех, кто прибегает к их услугам: как заметила Ноэли, играя с безымянными духами, склонными к насилию, не удивляйтесь, если один из них обрушится на вас и убьет. Может поднять мертвецов из могил…

Я начал разговор о вазимбах с образов перемещения и рассеяния. Вазимба – дух, потерявший свое место, свое тело, свою память, свои характерные особенности, свое имя. Вазимбы обитают в воде, ни к чему не привязанные, плывут по течению, вместо того чтобы утвердиться в толще земли, как настоящий мертвый предок. Но когда говорят о людях, утянутых в водные пещеры, или даже о крабе Раинфары, запертом внутри подводной ямы, речь идет о заточении, о прикреплении вещей к какой-либо точке пространства. Удерживая того, кто весь – текучесть и перемещение, можно положить конец его перемещениям и дать ему постоянное место.

На этих страницах периодически всплывает и другая тема – связь между невидимостью и властью. Власть действовать и менять мир предстает как нечто неоднозначное и непознаваемое по своей сути, то, что не поддается определению. Она «отрицательна», так как определяется через отсутствие тех или иных признаков. Можно поразмышлять о природе вазимб в этом ключе. Жертвы постоянного насилия и угнетения в каком-то смысле «отрицаются». Они лишены чего-либо: своего места, права творить свою судьбу, действовать по собственному побуждению. Но, схватывая это отрицание и запечатлевая его в чрезвычайно действенных образах – наподобие вазимб, почти полностью определяемых через отсутствие чего-нибудь, – иногда можно превратить его во власть.

Через эту же призму мы можем посмотреть и на медиумов [279]. Почти во всех областях Мадагаскара подавляющее большинство медиумов – женщины. В Имерине, как я заметил, мужчин чуть больше, чем в других местах; в то же время едва ли не все занадрано – это олона майнти. Большинство «белых» мерина стараются избегать властных отношений, в которых один человек становится простым исполнителем воли другого: медиумы настаивают, что когда духи действительно «шевелятся» в них, они теряют сознание и даже потом не могут сообщить, что сделал или сказал дух. Более того, медиумы откровенно избегают соответствующих терминов: духи у них – короли или, по крайней мере, андрианы, а сами они – миарамила, «воины» этих королей. Образ, несущий в себе полнейшее отрицание, используется для притязаний на власть и авторитет. И опять-таки, обратимся к главе 7, где говорится о политическом значении астрологов, медиумов, всех, кто имеет доступ к невидимой власти: мы поймем, насколько действенными бывают такие ходы. В этой игре – как минимум в этой – всеми преимуществами обладают «черные».

При жизни Разанаманга была беднейшей из бедных, матерью поденщиков. Никто из моих собеседников не мог точно сказать, была ли она занадрано, но это вполне возможно; ее сын Райнибе начал свою практику ко времени смерти матери. С той поры Райнибе использовал неоднозначные силы, крутившиеся вокруг вазимбы его бабки, чтобы мало-помалу занять прочное положение внутри общины. На деньги, полученные за целительство, он покупал земли в долине вокруг Амбараратры, поле за полем, и наконец перевез туда семью, основав свою небольшую патриархальную общину. При мне она была совершенно изолированной. Все подозревали его, а некоторые во всеуслышание называли колдуном. Но одновременно его окружали дети, и многие, вероятно, намеревались остаться там. Райнибе с Разафи заботились о хорошем образовании для них и обладали деловой жилкой, постоянно вкладывая деньги в скот (среди прочего) и продавая молоко в городе. Они уже воздвигли для себя внушительную гробницу. Если Андзакаламбо сохранится в ближайшие одно-два десятилетия, есть все основания полагать, что через несколько поколений пересуды забудутся, и Райнибе останется в памяти людей как почтенный разамбе.

Подчеркну еще раз: основать поселение и добиться того, что твои потомки будут жить в нем, невероятно трудно. Нет уверенности в том, что Райнибе это удастся. Но когда всё изменчиво, случиться может что угодно.

Незадолго до моей последней поездки в Бетафо обнаружилось, что там живет еще один потомок Райнитабы – один из сыновей Разанамаво по имени Тратра. За несколько лет до того он построил домик неподалеку от того места, где раньше находилось поселение Антандрок’омби. Все называли Тратра просто «мальчиком»: ему было около двадцати, и он еще не обзавелся своими детьми. В основном он проводил время в Аривонимамо, путешествовал, зарабатывал деньги, торговал, искал работу.

Я уже упоминал о нем: это тот самый молодой человек, который утверждал, будто он медиум, но его заявления не воспринимались всерьез. Жаль, что мне не удалось встретиться с ним и задать ему вопросы – жаль. Тем не менее само его существование указывает на определенные возможности. Вряд ли можно считать совпадением тот факт, что он решил построить свой дом всего в нескольких метрах от заросшего камышом водоема, где, по слухам, обитал Райнитаба перед своим исчезновением. Если Тратра найдет средства, чтобы поселиться в Бетафо, если он сможет искуснее манипулировать впечатлениями других, кто знает, что из этого выйдет? Потомство Райнитабы может вновь обрести известность, а его история, начиная от истоков, вновь будет полностью переосмыслена.