Вернемся к Миадане и ее семейству, вспомним, с какими трудностями они столкнулись после переезда в Бетафо. Свидетельства этих людей особенно ценны, ведь они (о чем постоянно напоминают сами) прибыли в Бетафо, почти ничего не зная о функционировании авторитета внутри сельской общины. Им тоже пришлось начинать с нуля [212]. Когда я появился там, они сразу же отнеслись ко мне тепло, видимо, желая объяснить еще одному чужаку то, что сами постигали так долго.
Разумеется, в изложении событий с точки зрения этих неординарных людей имеются свои минусы. Начнем с того, что Миадана и ее родные, по сути, не участвовали в тонких играх, о которых говорилось выше. Во всяком случае, они не намекали всем на то, что обладают доступом к тайным магическим приемам. Но в этом смысле они мало отличались от остальных, так как могли сообщать всем о своем влиянии, основанном на связях с правительством: вместо незримого присутствия магии – незримое присутствие государства. Никогда не утверждая, что имеют особую власть благодаря контактам в высших сферах, они в то же время не делали ничего для опровержения таких слухов. Здесь их стратегия, опять же, была типичной для этих краев: почти каждый, говоря о своей роли в местной политике, выставляет себя пассивным наблюдателем, с гневом и негодованием отзывается о тех, кто пытается самоутвердиться, и никогда не упоминает о том, что он сам способен на это.
Неприятности с фади у Миаданы начались еще до того, как она поселилась в Бетафо. Около 1980 года здоровье Клода сильно пошатнулось, ему пришлось преждевременно оставить чиновничью должность. Сперва он устроился на неполную ставку в Аривонимамо, исходя из того, что жить там дешевле, до Бетафо, где у них есть собственность, – ближе, плюс имеются приличные школы для детей. Старший, Хаинго, тогда учился в средней школе, но в итоге был вынужден бросить ее.
В то время большинство полей всё еще обрабатывали арендаторы-издольщики, а в доме матери Клода на тампон-танане, который ее отец построил в 1940 году, жил старый слуга-майнти. Поездка в Бетафо была для семейства чем-то вроде приятной загородной прогулки. Как большинство горожан, они, когда оказывались в сельской местности, первым делом хотели найти красивое уединенное место и устроить пикник. К северо-востоку от Бетафо было такое место, скрытое от посторонних глаз. Невидимые ручьи тихо журчали, протекая мимо больших скал с плоскими вершинами, и кое-где разливались, образуя озерца. Везде росли высокие старые деревья.
Миадана. На второй год мы отправились в путешествие и приехали сюда. В путешествии мы жили такой же жизнью, как в Антананариву – «Мы сможем порыбачить», «Мы сможем устроить пикник». Поэтому мы брали с собой всё необходимое – тарелки, кастрюли – и устраивали пикник там, у воды. А потом мыли посуду на берегу. Что мы знали? Мы постирали одежду, вымыли кастрюли. Приходили люди и заговаривали с нами: «Вам нельзя здесь стирать и вообще ничего делать. Но главное, нельзя мыть почерневшее дно горшка».
Мы были очень удивлены! «О-о! Что такого есть в этой воде, почему в ней нельзя мыть вещи?»
«Мы скажем Ингахи Рацизафи!»
Мы были очень удивлены.
С остальными горшками пришлось поступить так: отнести их на холм и помыть там, чтобы больше не загрязнять воду.
Это повторялось снова и снова, по мере того как семейство проводило в Бетафо всё больше времени. Для начала они забрали поля у арендаторов и стали обрабатывать их сами – сперва при помощи работников, нанятых в городе. В 1986 году они перебрались в дом, расположенный на тампон-танане [213]. Тогда там было лишь два дома, где обитали люди. Один некогда принадлежал Раоэлизаке – теперь в нем проживала его вдова. Другой был собственностью Сели, который недавно разошелся с первой женой и женился на своей бывшей служанке, негритянке по имени Расоа; у супругов было двое детей.
Сели и Раоэлизака были уроженцами деревни к западу от Бетафо, соединенными с его выдающимся центром довольно непрочными связями по женской линии. Они достигли известного общественного положения, будучи посредниками между влиятельными столичными андрианами, владевшими большей частью лучших земель вокруг Бетафо, и людьми более низкого звания, которых те не удостаивали своим вниманием. Все вопросы, связанные с арендой, решались через них. Поэтому оба были слегка обескуражены, когда семья известных андриан прибыла в Бетафо, чтобы собственноручно обрабатывать свои поля. Отчитывать их за нарушение местных фади было способом утвердить свое превосходство. Три года спустя, когда я появился и начал задавать вопросы, – Расоаманана уже скончался, а Сели стал бледной тенью себя прежнего, – Миадана с родственниками уже давно соблюдали фади, о которых большинство бетафцев даже не слышали.
Важно, что в борьбе за соблюдение этих запретов Сели получил поддержку от своего главного соперника. Огюстен [214], бывший президент фоконтани (1975–1982), также достиг прочного положения в обществе и приобрел состояние во многом благодаря посредничеству между издольщиками и богатыми землевладельцами, жившими в других местах. Он происходил из майнти и жил в Андрианони, но слыл энергичным, умеющим решать проблемы и знающим всё об этих местах. Поэтому большинство землевладельцев видели в нем более надежного человека, по сравнению с Сели. В течение последних пяти-шести лет почти всё взаимодействие арендаторов с арендодателями стало осуществляться через него [215]. Вероятно, Огюстен тоже не был рад возвращению отсутствующих землевладельцев, тем более что он намеревался присвоить себе право говорить от имени бетафских «черных», обрабатывавших эти самые поля. В конце концов, Миадана сочла, что он хочет одного: пусть все, живущие на тампон-танане, уберутся прочь, чтобы она пришла в запустение. Возможно, имеет значение и то обстоятельство, что Огюстен одним из первых рассказал мне о предке-андриане, сжегшем город: он желал, чтобы центр Бетафо стал пустым пространством, уничтоженным самой силой истории. Так или иначе, он активно распространял сведения о том, чего нельзя делать внутри тампон-тананы.
Но самыми тягостными фади были те, которые происходили от противоградных заклинаний Рацизафи. О таких строгих запретах я не слышал больше нигде: нельзя употреблять лук, чеснок и воандзо бори (одна из двух самых распространенных разновидностей бобов) в период созревания урожая; чтобы вскрыть тыкву, надо вынести ее за пределы деревни; такие-то культуры нельзя выращивать совсем или в определенное время года; не разрешается шуметь, собирать плоды и много чего еще. Огюстен, союзник и родственник Рацизафи, больше остальных хлопотал о том, чтобы новоприбывшие узнали о запретах, хотя почти все без стеснения предупреждали их, если усматривали какое-нибудь нарушение, и грозились рассказать всё Рацизафи.
Семейство Миаданы сопротивлялось в классическом малагасийском стиле: если им читали нотации, они уверяли, что непременно будут соблюдать правила, а сами продолжали делать как раньше.
Шанталь. Фади, их ужасно много. И если нарушит фади, то… что будет?
Клод. Скорее всего, они постараются тебе навредить.
Миадана. Это всё, что они сделают. Только это, но…
Шанталь. А вам никогда не пытались навредить?
Миадана. Нам – никогда. Но тем не менее мы постоянно нарушаем их. Делаем то, что не разрешено, несмотря ни на что, ни на что, нарушаем все до единого. Именно так мы и поступаем. Мы нарушаем их все, надо сказать, что мы не следуем обычаям предков. Это не то чтобы обычаи предков, во всяком случае, те, с которыми мы столкнулись, это совсем не обычаи. Мы не соблюдаем их. «Разве ты не знаешь об этом обычае, разве не знаешь, что воандзо бори нельзя есть в деревне? – говорят они. – Это из-за магии, предохраняющей от града». Мы решили проверить: съели чуть-чуть, посмотрели на небо, и пошел дождь. А когда дождь закончился…
Шанталь. Града не было?
Миадана. Нет. Совсем не было.
Фади является «настоящим» (марина), если его нарушение приводит к беде. Миадана имела в виду очень распространенный способ говорить о хасине. Я не раз слышал от людей, которые точно так же испытывали на действенность фади и другие обычаи – правда, это считается очень опасным, ведь все знают, что духи больше всего сердятся на скептиков, сознательно проверяющих их. Но именно это сделала Миадана – и тем самым породила антинарратив: мы нарушили фади, никакого града нет и в помине. Обычаи – пустышки, это не «настоящие обычаи предков».
Слово «навредить», то есть причинить вред (анкасомпарана), заводит нас еще дальше. Анкасомпарана – то же самое, что колдовство. Клод больше остальных был склонен верить в то, что, если ты нарушил правило и что-то произошло, то дело в колдовстве. Часто говорили, что если тело предка Рацизафи выставить на солнце, то его дух разгневается и обрушит град на посевы. Когда Миадана впервые рассказала мне эту историю, Клод дал понять, что он вовсе не убежден. «Это потомки Райнитамайны вызовут град, а не он сам», – пробормотал он. В целом он считал претензии Рацизафи на обладание властью предков смехотворными; Рацизафи, по мнению Клода, придумывал все эти запреты и внедрял их под угрозой совершенно незаконного применения силы.
Сравнительно изолированный дом, стоявший на тампон-танане, было несложно сделать автономным пространством. После смерти Ракетамананы в 1987 году у них, по сути, остался один сосед; вряд ли другие могли узнать, что они едят в домашней обстановке. Но люди проявляли подозрительность. Даже во время моего пребывания там давление на семью Миаданы постоянно усиливалось. Миадана сообщала мне, что им всё труднее скрывать нарушения табу. Я плохо знал, что думают местные на этот счет: мне очень хотелось оправдать доверие моих друзей, и я старался не употреблять слова «табу» и «Миадана» в каждом конкретном разговоре. Но я слышал, что Рацизафи рыщет по их полям и что-то вынюхивает. Ко времени моего отъезда даже Арман в беседе со мной как-то раз отпустил неприятное замечание о том, что «многие» очень недовольны возможным ущербом для посевов. Я передал это Миадане. За две недели до моего отбытия Миадана внезапно заявила мне, что эти предупреждения кажутся ей небессмысленными. Однажды вечером они ели рис, обильно сдобренный чесноком, и стоило кому-то из них поднести ко рту первую ложку, как по крыше застучал град. Похоже, он шел только над их домом. «Мы были поражены, – сказала она. – Значит, это правда».
Как и полагается, я рассказал всё Арману.
К началу 1980-х годов в северо-восточной четверти той местности, где находилась древняя столица и простирались самые старые и урожайные рисовые поля, «белых» почти не осталось. На юго-востоке располагались три деревни андриан [216], в Бетафо были те самые два дома на тампон-танане – и это почти всё. Последнее из старых семейств андриан, Андрианони (семья Андре) окончательно покинуло это место, основав собственную деревушку по ту сторону полей. В Андрианони осталась одна бездетная андриана, Разафисоа, и кроме нее, еще одна семья андриан в Аваракади, члены которой, однако, появлялись там лишь изредка. Подавляющее большинство тех, кто имел родовые могилы в старой деревне, жили в других местах; самые успешные занимали государственные должности в столице. Для последних Бетафо было связано почти исключительно с престижем, оно свидетельствовало об их статусе андриан, и больше ничего. Они спокойно наблюдали за тем, как в Бетафо хозяйничают потомки рабов, особенно если это были ответственные люди вроде Огюстена, ухаживавшие за их могилами и рисовыми полями.
К середине десятилетия всё несколько изменилось. Жалованье в государственных ведомствах стало таких низким, что обычный служащий теперь не мог купить рис на целый год; все стали искать дополнительные источники дохода. Доступ к хорошим сельскохозяйственным угодьям внезапно стал гораздо более важным ресурсом.
Первым в Бетафо вернулся Соло, сын государственного служащего из Антананариву. В конце 1970-х годов его отец, выходец из знаменитого рода Анцахасоа, заново отстроил семейный дом в Андрианони, видимо, рассчитывая жить там после ухода на пенсию. Некоторые чиновники, ушедшие в отставку, действительно поселялись на родовых землях; но отцу Соло так и не удалось исполнить свою мечту. После его смерти сын, еле сводивший концы с концами в столице, решил перебраться туда и заняться земледелием. Пошли толки о том, что его примеру последуют и другие. Некоторые действительно сделали это, и среди них – семейство Миаданы. Были и те, кто вернулся к родственникам в Беланитру, Аноси и деревни, лежащие западнее. Кое-кто переехал в Аривонимамо и начал обрабатывать свои поля в Бетафо либо нанял для этого работников. Но даже те, кто воздержался от этого, начали интересоваться своими полями намного сильнее, чем раньше. Так, Огюст Рахоби, младший брат Ракотонариво, инженер, проводивший много времени во Франции, и Эстер, тетка Клода, стали регулярно навещать Бетафо, и гораздо пристальнее следить за тем, кто обрабатывает их поля и что на них выращивают.
В конечном счете, однако, вернулось не так много народа, особенно на северо-востоке. Одной из причин стало организованное сопротивление бетафских «черных». Главным их оружием был страх перед колдовством.
Прежде всего, вернувшихся старались не пускать в Бетафо. Если кто-нибудь приезжал в Аривонимамо, заранее предупредив об этом, арендаторы на следующий же день посылали туда на телеге, запряженной быками, причитавшуюся с них плату (треть урожая или около того). Если владельцы земель всё же хотели посетить Бетафо, сразу возникало множество трудностей: кто-то ночью собрал кукурузу с их поля; бобы испортились, половина риса исчезла, а того, кто отвечал за это, нет дома. Следовали бесконечные отговорки, происшествия, оправдания. Тот, кто настаивал и дальше, обнаруживал следы колдовства: странные предметы в поле, змеи у него в доме… Нарсис, сын Миаданы, говорил, что арендаторов заботили не посевы: они боялись, что андрианы придут и вернут свои земли.
Рахоби-инженер довольно регулярно посещал Бетафо после смерти брата, а когда был за границей, вместо него приезжала жена. Иногда они даже оставались ночевать. Примерно тогда же Рахоби решил восстановить фамильный особняк в Ацимонкади и стал заявляться один-два раза в месяц, наблюдая за ходом работ и состоянием своих полей. Ходили слухи, что после ухода на пенсию он переедет в Бетафо и будет жить здесь с некоторыми членами семьи – или, по крайней мере, проводить здесь значительную часть времени. Внезапно работы остановились: Рахоби начал получать угрозы. После этого он и его жена ни разу не ночевали в Бетафо и даже не приезжали, когда начал пропадать их урожай.
Итак, бетафские майнти пытались предотвратить возвращение Клода. Первые крупные проблемы у Миаданы и Клода начались после переезда в Бетафо, когда они стали сами заниматься полями, ранее сдававшимися арендаторам-майнти. Первым стало поле, которое обрабатывал Норбер. В Аривонимамо наняли работника, которому поручили нелегкую задачу – подготовить почву для пересаживания растений. Спустя несколько дней он слег, пришлось найти другого. Тот сделал примерно треть работы, после чего заболел его сын, живший в Аривонимамо. На следующий день он пришел на поле, увидел странную змею, глядевшую на него, и отказался возвращаться туда. «А мы заплатили ему сполна заранее, – жаловалась Миадана. – Делать было нечего». Тогда они взяли третьего работника, заплатили ему всю сумму авансом, как второму, и он подготовил поле, так что семья могла обрабатывать его самостоятельно.
Все родственники Миаданы были убеждены, что к этому причастен Норбер (или его жена). Запугивания такого рода сочетались с затягиванием времени и крючкотворством; выдвигались сложные юридические доводы, основанные на уверенности в том, что ни один судебный орган не способен обеспечить права собственника. Как следствие, даже во время моего пребывания там семейство так и не смогло вернуть себе все поля, записанные на имя матери. Особенно сложно было выцарапать что-нибудь у Огюстена.
По словам членов семейства, в столице у них никогда не было серьезных проблем со здоровьем, если не считать язвы Клода. А в деревне они то и дело болели. Нарсис настаивал на том, что дело не только в зависти и даже не только запугивании – дело в утверждении авторитета. «Черные» околдовывают «белых», чтобы те постоянно испытывали беспокойство и перешли на положение просителей (ци майнци мангатака ани амини). В конце концов, почти все целители – потомки рабов, и их отношения с больными обставлены формальностями иерархического свойства: нужно просить знахаря о помощи, относиться к нему как к престарелому отцу, не говоря уже о том, чтобы следовать его указаниям и позволять ему накладывать табу. По словам Нарсиса, если его семья постоянно будет обращаться с просьбами к Рацизафи, это даст последнему возможность полностью перевернуть их прежние отношения.
Когда семья Миаданы вернулась в Бетафо, Рацизафи отправился к ним одним из первых и сообщил матери Клода, что всегда считал себя их другом: ее отец был одним из его «воспитанников» [217]. В то время его репутация только начинала складываться, он уже имел богатых клиентов-горожан – людей вроде Миаданы, – помимо андриан из Бетафо. Рацизафи надеялся, что они тоже согласятся принять его отеческую заботу и покровительство.
Поначалу это казалось вполне возможным. Члены семейства стали регулярно навещать Рацизафи в Морафено после того, как их дети стали заболевать один за другим, а доктора из Аривонимамо не смогли ничем помочь. Первой стала Ниво, дочь Клода и Миаданы, которой тогда было тринадцать или четырнадцать лет: она страдала жаром, и кроме того, у нее появились странные высыпания на ногах. Рацизафи рассказал им, что бывший «опекун» положил что-то в их горшок с водой [218], дал девочке какой-то отвар, и всё прошло.
Со временем отношения сделались более прохладными – отчасти потому, что Миадана и ее родственники обращались к Рацизафи только за лечением, не спрашивая его советов во всём остальном. Они так и не сделались его полноценными клиентами. Но была и другая причина: Рацизафи уделял всё меньше внимания местным андрианам и всё больше – богатым клиентам из города, платившим много денег. Миадана была уверена, что он попросту «доит» ее семейство: когда кто-нибудь заболевал, он прописывал то, что снимало симптомы, но не излечивало недуг, и им приходилось платить ему месяц за месяцем. Наконец, когда у младшей дочери стали появляться приступы жара в течение большей части года, Миадана пришла к Рацизафи и пожаловалась на отсутствие денег: «Отец, у меня и вправду нет больше ни гроша». Она попросила дать снадобье, которое окончательно прогонит хворь, чтобы та не возвращалась. Видимо, именно тогда они заподозрили, что болезни насылают друзья Рацизафи, а не их родственники-андрианы, как утверждал он сам.
Наконец, указания Рацизафи, которые следовало выполнять по ходу лечения, делались всё более и более нелепыми. Миадана рассказала, что в последний раз они обратились к нему за год до моего приезда, когда заболела она сама. Рацизафи посоветовался со своими духами, играя на валихе и смотря сквозь бутылку с водой, определил причину и виновника, наконец, соскоблил стружку с нескольких кусочков дерева и дал ее Миадане вместе с порошком. Порошок следовало принимать с водой – но не со всякой. Воду надо было взять из семи разных родников, которые он перечислил – каждый располагался на вершине какой-нибудь горы возле Аривонимамо, – причем в течение одного дня. Затем Миадана должна была добавить в воду семь цингала – длинноногих насекомых, скользящих по поверхности воды в прудах и на рисовых полях: они известны тем, что очень быстро шныряют между кувшинками. Миадана с удовольствием рассказывала о том, как они бегали, задыхаясь, с холма на холм, прежде чем отправиться на ловлю насекомых, вооружившись старым пластиковым стаканчиком из-под йогурта; примерно через три часа им удалось поймать лишь одного. «Семь?» – сказала она. Это просто смешно. Им никак не удавалось поймать семь цингала. Они отправились на поиски другого лекаря – Дада Левы в Киандзе, который исцелил ее с помощью простого окуривания.
Мне говорили, что Рацизафи вообще был склонен к розыгрышам [219].
После этого они не бывали у Рацизафи. Когда через полгода у Миаданы начались приступы бреда, или амбалавелона, она притворялась, что ест, но на самом деле не клала еду в рот, а когда дети рассказали ей, что она делала, сочла их сумасшедшими; классические симптомы одержимости злым духом – они даже не подумали обратиться к Рацизафи, а пошли к медиуму в городе.
«Мы привыкли жить в столице, – постоянно говорили мне Миадана и ее родные, рассказывая, с чем столкнулись в Бетафо, – что мы знали?» Всё это звучало довольно жалобно: они явно испытывали неловкость, поняв, каким вызывающим поначалу казалось их поведение.
Андрианони, квартал, где живут майнти, заселен представителями трех больших семейств [220]. Единственным, с которым у них изначально установились хорошие отношения, было семейство Армана – в основном потому, что сам Арман чувствовал расположение к Миадане и Клоду и старался проявлять дружелюбие. На первый взгляд это кажется удивительным. Арман, внук рабов, большую часть жизни занимался самым унизительным ручным трудом; пробился благодаря учебе в коллеже; теперь он был предприимчивым бизнесменом и революционером, верным сторонником «троцкистской» MFM – партии, которая в то время активнее всех выступала за радикальное преобразование малагасийского общества [221]. Что касается Миаданы и ее родственников, то в США они считались бы классическими либералами. Они родились в комфортной обстановке и имели привилегию в виде доступа к образованию, но, кроме того, тщательно усвоили универсалистские принципы, на которых основывалось это образование – в частности, идеал просвещенной терпимости: можно говорить сколько угодно, что он покоился на сознании своего превосходства, но они искренне верили в него. Многим казалось, что это две противоположности, два зеркальных образа: из всех бетафских «черных» никто не поднимался так высоко и так быстро, как Арман, из всех андриан никто не скатывался вниз с такой быстротой, как семья Миаданы. Но наборы понятий, которыми оперировали те и другие, во многом совпадали. Более того, их роднила вера в социальный прогресс. На практике она сводилась – как минимум – к представлению о том, что ненависть и разногласия, порожденные прошлым неравенством, можно и нужно постепенно преодолевать, пытаясь переустроить общество на более разумных началах. Все они сходились хотя бы на том, что дискриминация и расизм [222] – это плохо и приличный человек должен всеми силами противостоять им.
Родственники Армана в целом соглашались с ним, но два других семейства были настроены куда более недоверчиво. Главой одного из них был Огюстен [223], другого – старик Ингахирайни, большинство потомков которого, по мнению Миаданы и ее родных, были чрезвычайно замкнутыми и подозрительными, так что с ними нельзя было подружиться. Разумеется, причиной большинства трений была земля. До приезда семейства Миаданы Огюстен и Норбер, старший сын Ингахирайни, обрабатывали поля, принадлежавшие матери Клода, теперь же новоприбывшие взяли это дело в свои руки. Но большинство жителей Андрианони также считали чужаков невыносимо высокомерными и заносчивыми, полагая, что их открытые заявления о желании относиться ко всем как к равным опровергаются тысячей негласных намеков – манерой одеваться и говорить, даже осанкой. В среде, очень чувствительной к негласным намекам, всё это воспринималось как намеренное оскорбление.
Пожалуй, стоит напомнить о том, как выглядел образ старинной знати с тампон-тананы – великих андриан, представителями которой, как предполагалось, были Миадана с родственниками и другие семейства, не проживавшие на своих землях. Речь идет не только о далеких, обросших легендами аристократах в шелковых одеждах и женщинах с диадемами на голове; каждые несколько лет в Бетафо массово прибывали их сегодняшние воплощения. Разумеется, представители великих андриан ежегодно являлись за частью урожая, но они были немногочисленными и в большинстве своем не заезжали дальше Аривонимамо; великие андрианы в полной мере демонстрировали свое могущество, лишь когда одного из них хоронили [224]. Так, в сентябре 1989 года Рахоби умер в Париже, и его останки доставили в Антананариву для погребения рядом с прахом брата в «Тело Милахатре». В тот день деревня Бетафо полностью преобразилась. Все широкие тропы и открытые пространства были забиты машинами и арендованными фургонами, вокруг гробницы стояли группки людей в траурных нарядах: мужчины – в костюмах-тройках с массивными дорогими часами, женщины – в шелковых платьях, жемчугах, золоте и серебре. Собралось несколько сотен человек, которые в большинстве своем не проживали в Бетафо: друзья семейства, принадлежавшие к числу самых состоятельных людей страны и демонстративно появлявшиеся во всём великолепии. По сравнению с тем, что я привык видеть, зрелище было ослепительным. Следует помнить, что многие сельские жители ежедневно ходят в рваных футболках и платьях, с их спины буквально свисают куски ткани. Даже воскресные наряды, как правило, сводились к малабари – длинной клетчатой рубашке – для мужчин, жакетам и простым хлопковым платьям – для женщин. Таким образом, в глазах местных всё это было немыслимой роскошью.
Предыдущие обитатели тампон-тананы, Раоэлизака и Сели, сознательно делали всё, чтобы их имена связывались с роскошным образом жизни и, шире, со старой знатью. Сели, например, прославился тем, что всегда носил туфли, хотя большинство бетафцев ходили босиком или в сандалиях; он часто появлялся в костюме, его рубашка и брюки были неизменно чистыми и выглаженными при помощи угольного утюга. В деревне это больше чего-либо другого свидетельствовало о том, что человек держит наемных работников. Один Сели не ступал по грязи, а нанимал батраков, один он держал слугу-майнти, который постоянно был при нем, чтобы стирать и гладить его одежду. Имея такого соседа, Миадана и ее родственники, вероятно, осознали: если они, настоящие великие андрианы, будут носить простую одежду и мараться в грязи на собственных полях, все поймут, что они не собираются задирать нос.
Кое-кто ценил их усилия, но для некоторых бетафцев семейство ассоциировалось только с бывшими хозяевами деревни, и ни с кем другим, а потому такие жесты воспринимались как снисходительные; возможно, по той причине, что они старались быть как все, каждая мелкая особенность одежды и поведения – красивые сандалии, отглаженные брюки, широкая и уверенная походка – воспринималось как утверждение превосходства, как нечто, брошенное в лицо другим.
Вскоре после переезда, рассказывала Миадана, она решила украсить тампон-танану цветами. Члены семейства подумали: будет хорошо, если в посадках примут участие и другие. Дети Миаданы и Клода договорились с ребятами из Андрианони, и те принесли лопаты. Но немного спустя об этом узнал Норбер и велел своим детям вернуться домой.
Миадана. …Он сказал им: «Не делайте за андриан их работу!» Потом он подошел к нам – мы никому ничего не приказывали, – и я спросила его, почему он так поступает; я сказала: «Послушайте, здесь нет никакой дискриминации; мы все просто люди, которые живут вместе в одном месте». Тогда он сел и рассказал нам вот что: «Отец вашего деда бросил человека в загон для свиней, потому что тот потерял его свиней. Нашего деда. Он связал нашего деда и бросил в загон для свиней, когда тот пошел искать свиней, дал ему свиных помоев вместо еды и не выпускал его, пока тот не нашел свиней».
Я была смущена и напугана, потому что он говорил: «Не делайте за андриан их работу, пусть андрианы ведут себя как рабы!» Я была поражена, ведь всё случилось совершенно неожиданно. И потом он рассказал эту историю. Через некоторое время мы попытались поговорить с ним: «Это не наша вина, – сказали мы, – это случилось давным-давно. Мы не виноваты».
По-видимому, из этого ничего не вышло. Почти все родственники Норбера отказывались общаться с ними, отвергали все попытки Миаданы сблизиться с ними и убедить их, что она хочет с ними поладить. Завязывая разговор, она всякий раз слышала в ответ: «Да кто вы такие? Вы – потомки тех, кто бросал людей в загон для свиней» [225].
Как я уже говорил, Норбер был своеобразным человеком, но его родственники большей частью слушались его – и это служило камертоном для восприятия местными жителями актов самопрезентации со стороны Миаданы и ее близких. Для тех, кто помнил о несправедливости, имевшей место в прошлом, новые туфли наделялись новым значением; зависть, подозрительность и желание, сплетенные воедино, создавали своего рода «треугольник неприязни» между Норбером, его женой Жюльеттой и Миаданой.
Сперва они не замечали этого. Но если Миадана выходила на улицу в элегантных туфлях, или в новом платье, или с зонтиком от солнца, у Жюльетты через несколько дней появлялось то же самое. Очевидно, она сильно давила на супруга, который был небогат (он подолгу – особенно зимой – отсутствовал, торгуя железными изделиями за пределами Бетафо). Теперь от него требовалось удовлетворять прихоти Жюльетты, соперничавшей с Миаданой. Казалось, выход очевиден: я уже говорил о том, что соперничество такого рода в конце концов, как правило, смягчается любовной интригой. Во всяком случае, Норберу, похоже, хотелось смягчить его именно таким образом. Если Миадана и в самом деле не желает казаться высокомерной [226] – не желает ставить себя выше общины, – пусть она докажет серьезность своих намерений. Сама Миадана не была готова заходить так далеко.
Вскоре это вылилось в публичный скандал. Начало ему положила ссора между детьми. Вот как Миадана рассказывала об этом Раманане (матери Ирины).
Миадана. Было воскресенье. Тогда я еще не посещала церковь в Бетафо, я по-прежнему посещала церковь в Аривонимамо. И я велела Ниво сходить за водой: «Сходи за водой, чтобы мы сварили рис». Мы всё еще не могли брать воду из собственного колодца. И вот что случилось. Ниво вернулась с ведром: «Только не это, мама! Я больше не пойду туда за водой!»
«В чем дело?»
«Я не пойду снова за водой, пока дочь Норбера не вернется домой».
Всё это подслушали дети. Они шли в место к востоку от деревни и, когда проходили мимо дома Перлине [в Аваракади], увидели их, стоявших у дома. Их было двое, старшая дочь Норбера и Ниво, они стояли там и спорили. У обоих были ведра с водой. И та сказала: «Если ты андриана, то почему не живешь в Рове?» [Дворец в Антананариву.]
«Давай не будем говорить о наших предках».
А Норбер и Ранайво-молния разговаривали друг с другом у окна дома Перлине, дети их не видели. Вот что она сказала: «Если бы у тебя было то, что нужно, ты до сих пор жила бы в Рове, в Антананариву, так почему же ты приехала сюда, в деревню?»
«Я же сказала, давай не будем говорить о наших предках».
А та сказала моей девочке: «Если хочешь быть толстой, как я (видите ли, она очень толстая), посмотрим, как ты съешь десять банок риса».
Тогда эта маленькая девочка говорит: «Ну так дай мне десять банок риса. Но только того риса, который вы собрали с полей нашей бабушки». И это тоже правда. «Ведь это мамины рисовые поля сделали тебя такой толстой!»
«Если хочешь поссориться со мной, съешь десять банок риса!»
А потом она сказала: «Не приставай ко мне, – сказала она, – потому что я скажу тебе так: ты из рода рабов наших предков, и все!»
Дочь Норбера вдруг посмотрела вверх – возможно, она увидела там своего отца. Затем ушла. Ниво удивилась, что та ушла так внезапно; она понятия не имела, что заставило ее убежать.
Затем она направилась прямо сюда, чтобы пожаловаться мне: «Я не собираюсь больше брать там воду, мама». Вскоре появляется Норбер и говорит: «Полагаю, это и есть ваша вода там, к востоку от деревни? Это наши предки обустроили тот источник! Вы больше не должны брать воду там, можете ходить за ней в место к югу от деревни». Он говорил нам, что это запрещено: «Вам больше нельзя ходить туда».
Мы не отвечали, мы просто…
Клод. Что меня действительно поразило, так это его появление на следующее утро, когда он попытался устроить сцену.
Миадана. Мы не спорили. Мы просто слушали. Но вот что он говорил: «Отправьте своих детей во двор, чтобы я мог их побить! Выходите и деритесь! Кто проиграет, получит порку!» (Он также произносил нехорошие слова. Ай-я-яй.) «Если вы не коровы, выходите и деритесь со мной! Если вы не щенки, говорю я, выходите и деритесь со мной во дворе!»
«Ох, идите домой», – сказала я. Он пытается затеять какую-то драку там, во дворе.
«Что касается ваших детей, – говорит он, – то, говорю я, кто стоит выше всех, тот и упадет. А вам лучше поберечься: вам лучше не возвращаться туда. Может быть, поэтому и говорят, что вы на тампон-танане презирали всех – может быть, в прошлом вы побеждали всех вокруг, но на этот раз проиграете!»
В течение трех месяцев после этого, пока не заработал их колодец, им было очень трудно добывать воду. Норбер грозился прогонять детей, если встретит их там, и даже когда он уезжал за город, они не осмеливались бросить ему вызов. Но доступных источников поблизости не было. Миадана подытожила всё следующим образом.
Миадана. Так было в начале… он хотел затеять драку и дать понять, что здесь есть два противоположных лагеря. Всё это бросало тень, потому что… Может, это и правда, что они были рабами наших предков – то есть я не знаю, правда ли это…
Клод. О, конечно, это правда.
Миадана. Вот что случилось. С тех пор мы с ними не ладим. Теперь, если мы встречаем их на пути, то даже не говорим слов приветствия.
Повествование выдержано в таком духе, что Норбер предстает прямой противоположностью ответственного взрослого. Дети эгоцентричны и склонны к ссорам; мелкие стычки между ними неизбежны; суть легитимного авторитета – в том, что его носитель способен запретить им это, но, главное, сделать так, чтобы детские споры не приводили к длительному расколу внутри общины. Когда две девочки-подростка препираются у источника, это не так уж страшно. В нормальных обстоятельствах родители слегка отругают их, и на этом всё закончится. Ежедневные пересуды между жителями Бетафо во многом касались ссор между детьми и стараний уладить эти ссоры. Если же чей-нибудь отец сам ввязывается в конфликт, а тем более – стремится завязать драку с подростками, бросает оскорбления, накладывает запреты, изо всех сил стремится разделить общину надвое – это непроходимая глупость.
Безусловно, Норбер давно славился таким поведением. Бетафские «черные» находили это непристойным. Особенно горячился Арман: «Норбер, – говорил он, – просто не может смириться с существованием рабства» (ци махазака ни фанандезовина). Однажды он даже назвал его расистом, но по большей части старался не затрагивать эту тему. Далее, Норбер вполне успешно раскалывал общину. Он давал понять, что не желает видеть, как члены семьи Миаданы пользуются тем же источником, что и он; более того, он не хотел, чтобы они проходили мимо его дома; никто из родственников Норбера не ставил его на место [227]; описанный случай привел к тому, что два семейства совсем перестали поддерживать отношения. Родственники Армана часто посещали тампон-танану, родственники Огюстена – время от времени, а большинство родственников Норбера отказывались даже ступать на тропу, которая вела мимо нее. Правда, не все – были заметные исключения.
Хаинго, дочь Миаданы, тогда еще жила в Аривонимамо и училась в средней школе, которую посещал и Соанайво, старший сын Норбера. Хаинго была очень привлекательной девушкой, но, в отличие от большинства своих сестер и братьев, сочла, что школа – это очень скучно. Они с Соанайво влюбились друг в друга, и через год Хаинго забеременела. Такие случаи подвергают проверке абстрактные принципы терпимости, и надо сказать, что Миадана и Клод не колебались: они с самого начала были готовы относиться к сыну Норбера как к своему. Оба не возражали против того, чтобы их дочь вышла замуж за потомка их бывших рабов. В то же время такой брак вряд ли улучшил бы отношения с Норбером. Соанайво был одним из сыновей Норбера от первого брака [228], которых тот лишил наследства, женившись на Жюльетте: они ютились, бедные и беспомощные, в квартире на первом этаже дома Норбера в Андрианони.
Лишь немногие обитатели Имерины венчаются в церкви; еще меньше таких, кто регистрирует брак официально – это слишком дорого, а развестись потом сложно. Для сельского жителя брак становится законным после уплаты вуди ондри – довольно скромной суммы, которую семья жениха вручает семье невесты. Важны даже не столько деньги, сколько церемония представления: родственники жениха в цветистых выражениях объясняют, что деньги передаются в знак их желания получить цодрано, благословение родных девушки. Последние занимают первенствующее положение, во всех смыслах. Один человек рассказывал мне, что в былые времена родственники жениха должны были буквально ползти к дому невесты. Поскольку Норбер был отцом Соанайво, именно он должен был возглавить процессию тех, кто просит руки Хаинго. Но Норбер не собирался ползать перед андрианой ни в прямом, ни в переносном смысле слова; он не собирался ни о чем упрашивать (мангатака), даже если бы это означало, что брак его сына в итоге не будет считаться законным.
Хаинго переехала к Соанайво, на первый этаж дома Норбера. Вскоре у них родился мальчик. Для Норбера брак Соанайво с прекрасной дочерью Миаданы – особенно после того, как Миадана отвергла самого Норбера, – вероятно, стал одним из неприятнейших событий, которые он мог себе представить. Всё это раздражало его тем более, что после свадьбы Клод и Миадана передали несколько больших полей к востоку от деревни в управление своему зятю и его брату, «Маленькому Жану», включая те, которые ранее арендовал Норбер.
Через месяц или около того, рассказывала Миадана, Норбер появился в их доме и как можно более отрывисто спросил, не дадут ли они ему свое благословение. Миадана немедленно отправилась за мужем, они взяли воду и листья и совершили краткую церемонию. Когда всё закончилось, он неловко поблагодарил их и ушел.
Похороны Рахоби сами по себе были небольшим сражением за власть. Напомню: он скончался во Франции, где работал инженером-консультантом. Безутешные родственники сразу же пожелали перевезти тело домой и упокоить его в родовой усыпальнице – «Тело Милахатре». Огюстен, как хранитель гробницы, первым узнал о смерти Рахоби. Он рассказывал, что покойного должны были доставить в понедельник, и скорбящие приготовились совершить ночное бдение над телом, а во вторник доставить его в Бетафо для похорон. Огюстен немедленно связался с Рацизафи, чтобы получить астрологическую консультацию, и тот, конечно, решил, что дело так не пойдет. Подходящее время для открытия гробницы наступит не раньше четверга, и если скорбящие хотят избежать беды, нужно подождать. Родственники с решающим правом голоса (вдова Рахоби и его сын) сочли это смехотворным: кто станет сидеть перед телом целых три дня? Они вознамерились похоронить его во вторник, что бы ни говорил Рацизафи. В тот день – в Бетафо прибыли богатые и влиятельные люди, и местные жители уступили им деревню, запершись в своих домах, – Огюстен и Рацизафи оставались на виду, совещаясь в Андрианони, отделенном от гробницы рвом, и переговаривались с собравшимися на похороны; гонцы сновали туда-сюда. Было видно, что их попытки подчинить андриан своей ритуальной власти ни к чему не привели – андрианы попросту игнорировали их. Обращал на себя внимание и Клод, который пару раз поприветствовал друзей и родственников, но в целом оставался в стороне от церемонии. Пока его жена носилась по тампон-танане, завернувшись в старое одеяло – свою повседневную одежду в холодное время года, – он появился в самых рваных тряпках, которые я когда-либо видел на нем: потрепанные серые брюки, грязное коричнево-желтое малабари, простая шерстяная шапочка, которая для городских людей фактически стала атрибутом крестьянина. Он ясно давал понять всем, что не имеет ничего общего со своими богатыми родственниками – до такой степени, что готов выглядеть клоуном в их глазах.
Трудно сказать, какое впечатление произвело всё это. Скорее всего, большинство соседей Клода не считали его полноправным членом общины по одной простой причине: они полагали, что он уедет, как только представится возможность. Через неделю после похорон, например, я застал его у стоянки такси в Аривонимамо в очень красивом костюме-тройке: он спешил в государственное учреждение, надеясь возобновить свое право на пенсию (которую перестали выплачивать) и, возможно, найти работу для своего старшего сына, Дами. Когда мы познакомились, он был озабочен прежде всего тем, чтобы его дети окончили среднюю школу и учились дальше. Тогда один из них нашел бы работу в государственных органах, семья вновь имела бы денежный доход, и это позволило бы задуматься о переезде в столицу [229]. В то же время замужество Хаинго давало возможность оставаться в Бетафо на относительно постоянной основе. Конечно, они с Соанайво также могли уехать, но было легко представить себе, что они остаются, может быть, перебираются в дом на тампон-танане, приглядывают за полями, становятся новыми посредниками между влиятельными семьями и потомками их бывших рабов. Сказать что-либо в точности было трудно.
Тем временем Миадана более или менее прибрала к рукам местную протестантскую церковь. Последний пастор [230] ушел на покой два года назад, преемника ему не назначили; все его обязанности стала исполнять Миадана. Особую известность ей доставило преподавание в воскресной школе. Нети, жена Армана, когда я впервые заговорил с ней о Миадане, рассказала следующее. По ее словам, в Андрианони есть несколько олона хафахафа сайна, людей с извращенным умом, которые до сих пор не хотят иметь с ней дела, но она старается справляться с этим, уча их детей терпимости. Воскресная школа стала чрезвычайно популярной среди детей Андрианони (такая хорошая рассказчица, видимо, должна быть прекрасным преподавателем). Возьмите Андри, предложила она, указывая на своего четырехлетнего сына, он закатит истерику, если я скажу ему, что он должен пропустить хотя бы одно воскресенье. Андри делал вид, что всё это его не касается, потом хихикнул и убежал.
С точки зрения Миаданы, решение выглядело логичным. Конфликты часто произрастали из мелких стычек между детьми; обладая широкими взглядами, она попыталась сделать противоположное – начать объединять людей «снизу вверх», посредством универсалистского образования. Поскольку всё это было замешано на христианском вероучении, вряд ли кто-нибудь запретил бы своим детям посещать школу. Местные жители могли игнорировать церковь, но вступать с ней в открытое противостояние не решались.