Об этом мне тем более не хотелось говорить, недолго и в ересь впасть. К старости человек становится боязлив и суеверен.

— И труслив, — сказал Бензенюк. — Ты ведь не подпишешь письмо, которое я тебе вчера показывал?

Письмо было в защиту писательского поселка, в котором мы проживали. Сирые и убогие слезно молили власти предержащие о милости. По сути, в письме все излагалось правильно, мне не нравился лишь его тон.

— Подпишу, — сказал я и шевельнул плечами.

— Осмелел, — хмыкнул Бензенюк. — Что так?

— А сколько той жизни осталось? Не те, так эти, но конец одинаков.

Мысль была настолько очевидная, что стушевался даже мой собеседник. А это, повторяю, был ушлый товарищ.

16

За окном уже была непроглядная темень, а мы с Иваном сели за стол при солнечном свете. Затягиваются застолья.

— А что еще делать? — допил из своего бокала остатки вина Бензенюк. — Старики.

— Ты еще жениться собираешься.

— Вынужденный шаг. Здоровье ни к черту, сын раз в три месяца приезжает. Смотрящая нужна.

— Сиделку можно взять.

— Рано.

Заиметь хорошую сиделку никогда не бывает рано. Наоборот, они появляются слишком поздно. Но говорить об этом человеку, у которого нет даже жены, бессмысленно. Я прошел к бару и достал новую бутылку вина.

— Последняя, — сказал я.

— Совсем? — удивился Бензенюк.

— Сегодня, — поправился я.

— Много еще в баре?

— Тебе хватит.

— А я больше и не хочу. Не открывай.

Я, не говоря ни слова, достал из шкафчика стола штопор, аккуратно приставил его к пробке и вскрыл бутылку. Между прочим, «Гевюрцтраминер» из Эльзаса. Не самый распространенный сорт винограда даже в Европе.

— Пьем всякую дрянь, — пробурчал Бензенюк. — Потом сердце из груди выскакивает. До утра заснуть не могу.

— Такое случается от водки, — сказал я. — Ты бы ее пил поменьше.

— Совсем не пью!

С водкой, предположим, мы оба завязали. Но изменило ли это расклад в нашей сегодняшней партии?

— Конечно, нет, — хмыкнул Бензенюк. — Результат предопределен. Но сдаваться все равно не хочется. Вероятно, нас так запрограммировали.

— Кто? — спросил я.

— Ну кто... Тот, кто сидит вверху. — Он кивнул на потолок.

Да, хотелось бы знать, сидит ли там кто-нибудь или нет. Впрочем, и это знание ничего не изменит. Кто-то как пил вечерами вино, так и будет пить, некоторые с рыжеволосыми шалавами развлекаются.

— Кончились наши развлечения, — буркнул Бензенюк. — Кашель уже третий месяц не проходит. Может, действительно поехать в Израиль на лечение? В связи с последними событиями там сейчас посвободнее.

— Где? — спросил я.

— В больницах, — вздохнул Бензенюк. — И в ресторанах. Не хочешь вместе со мной смотаться?

— Нет, — сказал я. — У меня и кашля нет.

— Зато есть что-то другое.

Да, в нашем возрасте это «что-то» есть у каждого. Но я, как истинный страус, предпочитаю засовывать голову в песок, а не озираться по сторонам, подобно верблюду. Сам ведь говорил, что конец одинаков.

— Деньги нужны для того, чтобы этот конец оттянуть, — глотнул из бокала Иван. — Неужели не ясно?

— Ясно. — Я тоже сделал глоток. — А в Израиль не поеду. Жена не отпустит.

Это был железный аргумент. Бензенюк мою жену знал и не упускал случая отдать ей должное. Не отпустит.

— Жаль, — оглянулся по сторонам Иван. — Где, говоришь, ты ее нашел?

— Это было пятьдесят лет назад, — сказал я. — В той пропавшей стране не только девушки — евреи были другие.

— Евреи во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Но я бы не возражал, чтобы они к нам вернулись. На фестиваль с их участием дадут значительно больше денег.

— Даже сейчас?

— Сейчас тем более. Нам ведь, кроме них, дружить больше не с кем.

Это была интересная мысль.

— А с китайцами? — спросил я.

— Ты бы еще индусов вспомнил! — ухмыльнулся Бензенюк. — За все тысячелетия, что мы жили с ними рядом, так и не подружились. А почему?

Бензенюк, как всегда, был прав. Купец Афанасий Никитин хаживал к ним за три моря, а в друзья не попал. Рерих с Блаватской старались... Не наш размерчик.

— По цвету кожи не подходим, — сказал Бензенюк. — Ну и по тому, что в головах. Черт их разберет, этих кришнаитов.

— Там буддистов полно, — вспомнил я. — У этих вообще одна реинкарнация.

— Исламисты есть, но они отделились. В Пакистане и Индии один народ.

— Там народов как на дереве листьев. Недаром касты придумали именно в Индии.

— Касты есть всюду, — поморщился Бензенюк, — только по-другому называются. У нас что, сплошь равенство и справедливость?

Сегодня мой товарищ был не похож на себя. Выпьет еще бокал — и станет марксистом.

— Я бы стал, но поезд уже ушел, — тяжело вздохнул Бензенюк. — К евреям хорошо бы примкнуть, но из-за мамы не возьмут.

— А ты поищи. Сам же говорил — вопрос денег.

— Мало ли что я говорил... Сейчас, правда, дитя можно зачать в пробирке, но у евреев это не прокатит. Ортодоксы.

— Не все, — сказал я.

— На нас с тобой хватит, — искоса взглянул на меня Иван. — Итак, отказываешься со мной ехать?

— Куда? — удивился я.

— В Израиль. Я уже билет купил.

Умеет он все-таки удивлять, мой старинный друг. Полдня пьем вино, и только за полночь выясняется, что он уже купил билет.

— А виза? — по инерции спросил я.

— Не нужна.

— Братья, стало быть?

— Почти.

— О своем решении скажу завтра.

Сейчас мы с ним были похожи на министров иностранных дел независимых государств, решающих важные дела. Еще чуть-чуть — и заговорим на иностранном языке. Может быть, даже на английском.

— А я говорю на английском, — сказал Иван.

Как пишут в современных детективах — это был контрольный выстрел в голову.

«Неужели шпион? — подумал я. — Только нелегалов не хватало в моем доме».

17

Как всегда, меня спасла жена.

— Какой Израиль? — саркастически рассмеялась она. — Ты меня еще в Новый Иерусалим не свозил.

Действительно, я обещал съездить с ней в Новоиерусалимский монастырь и до сих пор не собрался. А этот монастырь мне и самому нравится, и в первую очередь потому, что его возводили белорусские мастера Петр Заборский, Степан Полубес и другие. И неважно, что основал его патриарх Никон, один из самых неоднозначных персонажей русской истории. Некоторые даже считают, что раскол, им учиненный, является самой большой трагедией на Руси.

Кстати, именно из-за этого монастыря я мог прославиться на всю страну. Лет десять назад я трудился в газете «Литературная жизнь», в которой, помимо прочего, занимался проблемами Подмосковья. Точнее, публиковал поэтов из подмосковных литобъединений, а им было несть числа. В каждом подмосковном городе было не меньше трех десятков стихотворцев, и среди них попадались даже хорошенькие поэтессы. Но я не об этом.

Однажды ко мне пришел гражданин преклонных годов, в руках он держал папку для бумаг. И я сразу понял, что в папке отнюдь не стихи.

Из разговора выяснилось, что в папочке содержались документы, посвященные реставрации Новоиерусалимского монастыря. Как раз недавно при пожаре сгорели строительные леса, возведенные вокруг монастыря, и докучливые обыватели активно обсуждали это событие. В первую очередь людей интересовало, сколько миллиардов сгорело при пожаре. И вот гражданин, в прошлом работник Министерства культуры, пришел ко мне с документами.

С первого же взгляда я почувствовал к этой папочке неприязнь. Больше того, мне не хотелось на нее смотреть. Я и отворачивался, и рылся в ящиках стола, включал и выключал компьютер, а взгляд все равно фокусировался на папке. У меня даже дыхание сбилось, а оно никак не связано с глазами.

— Изволите посмотреть? — спросил посетитель.

Я нехотя кивнул.

— Вот список членов благотворительного фонда, созданного для реставрации монастыря, — достал бумажку гражданин. — Его возглавляет...

Он назвал фамилию, от которой меня перекосило.

— А вот заявление в прокуратуру настоятеля...

Чем больше человек говорил, тем мрачнее я становился. В конце нашей беседы глас посетителя ничем не отличался от прокурорского. Я же походил на Акакия Акакиевича из гоголевской «Шинели» и, может быть, выглядел еще ничтожнее.

— Ну? — вопросил напоследок посетитель.

— Иду к главному редактору, — выдавил из себя я.

Человек кивнул, разрешая мне это сделать.

— Завтра, — добавил я. — Сейчас редактора нет на месте.

Человек встал со стула, раскланялся и удалился из кабинета, оставив папку на столе. Он был вежлив до тошноты, что только усугубляло ситуацию.

К редактору я попал лишь на третий день.

— Ну? — спросил он, уставившись из-под очков на папку.

Непостижимым образом она притягивала взгляды всех, кто находился с ней рядом. Даже Ольга, секретарь редактора, уставилась на нее как на гремучую змею, когда я проходил мимо.

Я вкратце изложил суть дела.

— Посмотришь?

Я попытался положить папку на край редакторского стола.

— Ни в коем случае! — отодвинулся от стола вместе с креслом редактор. — Положи ее в самый нижний ящик своего стола и никому не показывай. Даже заму, не говоря уж про отдел «Общество». Ты отдаешь себе отчет, с чем мы имеем дело?

— Отдаю, — сказал я и убрал со стола папку.

Она стала во много раз тяжелее.

— И вообще не нужно было ее брать, — мрачно посмотрел на меня редактор. — Хватит того, что ты забыл поздравить с юбилеем губернатора.

Я действительно проморгал юбилей, и редактор напоминал мне об этом на всех планерках. В приватных беседах тоже напоминал, хотя на самом деле я все же исхитрился заслать к губернатору журналиста. Интервью тот взял прямо на юбилейном банкете, и мы сразу поставили его в номер.

— Да, про нужные юбилеи мы не помним, — тяжело вздохнул редактор, — а пожар в монастыре в каждую дыру суем. Не действуй мне на нервы, и без тебя тошно. Вон с моих глаз!

С редактором мы были старинные приятели, и подобный тон в нашем общении был обычным делом.

Я повлекся к себе в комнату, явственно ощущая след пинка на одном месте.

Папка была засунута именно в нижний ящик стола. Посетитель по телефону периодически интересовался ее судьбой, но газетным работникам редко удается найти время для дружеской беседы с хорошим человеком. С плохими людьми они общаются сплошь и рядом, и даже собачатся с ними, — хорошие люди остаются на задворках как общественной, так и частной жизни.

— Оставьте папку на столе охранника, — сказал посетитель, позвонив в очередной раз. — Завтра я ее заберу.

Как человек, служивший в министерстве, он знал, когда и где нужно забирать папку с важными документами.

Я немедленно отнес папку туда, куда было велено.

— Статья? — спросил Роман, один из охранников.

— Не подошла по объему, — объяснил я. — Слишком большая.

— И охота им писать здоровенные статьи, — тоном знатока сказал Роман.

Проработав охранником в газете не меньше года, Роман считал себя вправе обсуждать редакционные дела не только с посетителями, но и с сотрудниками. Причем людей с улицы он любил значительно больше. Видимо, они представлялись ему не такими заносчивыми.

— Объяснить причину отказа? — спросил он.

— Не надо, — ответил я.

Роман придвинул папку к себе, собираясь ознакомиться со статьей.

— И этого не надо, — положил я руку на папку. — Редактор не разрешает.

Редактора в нашей газете побаивались даже охранники. Роман с недовольным видом отвернулся от меня.

Я не был уверен, что он не заглянет в папку перед сном. Как все охранники на посту, ночью он спал на раскладушке, хранившейся в комнатке у входа, и времени для ознакомления с рукописями у него было полно.

— Хозяин папки сказал, что проверит ее на отпечатки пальцев, — сказал я. — У тебя давно их брали?

Роман хмыкнул. Он любил шутки.

18

Бензенюк снова пришел ко мне на следующий день. В руках у него был батон колбасы, наши люди иногда говорят — палка.

Я насторожился. Во-первых, с колбасой ко мне он не приходил никогда. Во-вторых, очень уж воинственный был у него вид.

— Мы у тебя колбасу вчера ели? — спросил Иван. — В смысле — закусывали?

— Нет, — сказал я.

— На, прочитай, — сунул он мне в руки батон.

— Что прочитать? — спросил я.

— Прочитай, как она у них называется.

Я поднес батон близко к глазам. Буквы, оттиснутые на колбасной оболочке, виделись плохо.

— Сырокопченая, — по слогам проговорил я.

— А точнее?

— Конченая, — рассмеялся я.

— Ну? — поднял вверх указательный палец Бензенюк. — Сырокопченая колбаса. Зернистая. До ручки дошли!

— Подумаешь! — пожал я плечами. — Никто и не заметит, что вместо «п» стоит «н». Странно, что ты это увидел.

Бензенюк не носил очки, но зрение у него было хуже моего.

— А это невестка углядела. Вчера дала мне батон, сегодня позвонила. Глазастая девушка.

— И симпатичная, — сказал я.

Я не упускал случая напомнить об этом товарищу. Не у всякого старика жена сына симпатичная женщина, чаще наоборот.

— Она еще и не спорит, — согласился Иван. — Татарки не так воспитаны. Сыну ни в чем не возражает, а делает по-своему. Умная.

Я отдал батон Бензенюку. Он положил его в пакет.

— Но я пришел к тебе не из-за колбасы, — оглянулся по сторонам Иван. — Помнишь, я тебе книги давал? Рыбакова и Кожинова?

— Помню, — сказал я. — Вон на журнальном столике лежат. Можешь забрать, я прочитал обе.

— Даже Кожинова?! — удивился Бензенюк.

Это была толстая книга, страниц на восемьсот. Я прочел ее по диагонали. Исследование, кстати говоря, еврейского вопроса в России в первой половине двадцатого века. Много полезной информации, практически никому уже не нужной.

— Не скажи, — покачал головой Иван. — Чем дальше, тем больше она будет востребована. У нас много мам, о которых надо знать.

— Кому?