— Бортпроводник или что-то вроде этого. Инженер гражданской авиации, одним словом.

— Да, а перешел в полотеры. Не каждый выдержит. Так что ты сказал про Трампа?

— Что с его зятем мы земляки. Я ведь в Новогрудке школу кончал. А дед его зятя там родился. Жалко, они в Америку переехали. Могли вместе в парк на танцы ходить, марки собирали бы.

— После войны евреев в Западной Белоруссии почти не осталось, — пресек мои фантазии Бензенюк. — Ты и сам оттуда уехал. Как, говоришь, в Москву попал?

— Женился на москвичке, — пожал я плечами. — В наше время это было обычное дело.

— Я тоже мог переехать, — сказал Бензенюк. — Во всех славянских странах были претендентки, даже в Польше.

— Польки считаются самыми привлекательными, — согласился я. — Но и стервы первостатейные.

— Про полячек отдельный разговор, — вздохнул Бензенюк. — Тебе, кстати, Тереза тоже понравилась. Помнишь ее?

— Конечно, помню, — теперь вздохнул я.

— Не будем о грустном, — посмотрел на меня Бензенюк. — Тебе не кажется, что третья мировая война начнется на Ближнем Востоке?

— Кажется, — сказал я. — Она вообще где хочешь может начаться. Чем хуже Корейский полуостров? Или Тайвань? Про славян я вообще молчу, тысячу лет друг с другом воюем.

Мы, не сговариваясь, потянулись к пустым бокалам.

— Налить? — спросил я.

Бензенюк кивнул. Сегодня он был на удивление сговорчив. Но и тема разговора тому способствовала. Договариваться надо. А это мы делаем хуже всего.

— Потому что плохо воспитаны, — повертел в руках бокал Бензенюк. — Ты вот Тору читал?

— Даже Талмуда не открывал. А мог бы на старости лет приобщиться.

— Разве на русском языке он есть? — оживился Бензенюк.

— Наверное, — неуверенно сказал я. — Должны же и они думать о расширении сферы влияния.

— В том-то и дело, что евреи никому ничего не должны. Как брали свой процент с каждой сделки, так и берут. На этом и разбогатели. Ты вот в нищете помрешь, а они в роскоши.

Я привык к шуточкам Бензенюка и не обратил на его слова внимания. Разговор был серьезный.

14

— Сейчас у них положение аховое, — сказал я. — Либо они палестинцев уничтожат, либо те их.

— Палестинцы — это филистимляне, — снова подчеркнул мою необразованность в вопросах мировой истории Иван. — Пять тысяч лет жили вместе. Сейчас у них очередное обострение, не больше. Как-нибудь договорятся.

— Не похоже, — засомневался я. — Нетаньяху прет как танк. У него, между прочим, тоже белорусские корни.

— Да ну?!

Бензенюк в изумлении уставился на меня. Я его удивлял редко.

— Дед Нетаньяху из поселка Крево в Гродненской области. Когда-то там был знаменитый замок. Именно в нем по приказу Ягайло удавили Кейстута, претендента на великокняжеский стол. А Витовт, двоюродный брат Ягайло, которого тоже должны были удавить, сбежал из этого замка, переодевшись служанкой. Знаменитая история.

— Все друг друга давят, — кивнул Бензенюк. — Иногда травят. Голову отрубают в исключительных случаях. Но это не наша традиция.

— Европейская, — вынужден был согласиться с ним я. — Но в данный момент мы говорим о другой традиции. Ты хочешь сказать, что евреи всегда воевали с филистимлянами?

— Всегда. И победителей в этой войне быть не может. Договорятся. Не эти правители, так другие. Заокеанский обком партии тоже не дремлет.

— Он-то не дремлет, — сказал я. — Ночами прямо не спит. Мы тут дрыхнем от зари до зари, а они работают. У них, наверное, и в трудовом договоре записано: не спать.

Мы засмеялись.

— Думаю, в истории с литовскими князьями без предков Нетаньяху тоже не обошлось, — вернул разговор в нужную колею Бензенюк. — Чтобы удавить или вывести человека из замка, нужны помощники. Евреи в этом деле лучшие.

— Удавить или вывести?

— Всюду. «Тараса Бульбу» Гоголя читал? Кто там Тараса на казнь Остапа доставил?

— Янкель, — согласился я.

— Вот именно! Всех купит и со всеми договорится. Дела лучше с ними обделывать, чем со своими. Наши, во-первых, продадут, во-вторых, не выполнят. Способности не те.

Кстати, с гоголевским Янкелем у меня в детстве случилась неприятность. На уроке литературы мы проходили «Тараса Бульбу» и по очереди читали вслух отрывки из повести. Мне достался кусок текста про Янкеля. На слове «жид» я споткнулся, мне захотелось заменить его словом «еврей».

— Читай, как написано! — побагровев, закричала учительница Мария Семеновна.

Она была еврейка и ставила мне хорошие отметки. Я в классе читал больше других, писал неплохие сочинения.

Конечно, я догадывался, что замена эта ничего не даст. Здесь как в пословице «Незваный гость хуже татарина». Поменяй «хуже» на «лучше», смысл тот же. Но слово «жид» у нас было ругательством, и мне не хотелось его произносить.

— Читай! — вышла из себя Мария Семеновна.

Я вынужден был покориться, хотя после урока старался не смотреть в глаза Белле, Фиме и даже Ёське.

Сейчас мы говорили о другом. В чем-то Иван Бензенюк был прав. Но не во всем.

— А чью сторону принимать нам? — осведомился я. — Защищать слабых, конечно, надо, но сильные и заплатят, и взаймы дадут. А нам еще долго придется одалживаться.

— Не придется, — сказал Бензенюк. — Неужели ты не понял, что меняется миропорядок?

Да, в мире что-то меняется, только слепец не видит этого. Но что от этого получу лично я?

— Лишнего метра на кладбище, конечно, не дадут, — отодвинул от себя пустой бокал Бензенюк, — но деньжат могут подкинуть. Ездить, правда, станем меньше.

— Куда ездить?

— В Европу, например. Но мне туда и не надо. Отдохнуть можно в Турции или Египте.

— В Таиланд многие едут.

— Там трансвеститы, — побарабанил пальцами по столу Иван. — Нам с тобой они не нужны. А в Турции море, еда хорошая. Сам говорил, что тебе в Стамбуле понравилось.

Я действительно говорил Бензенюку, что мне еще раз хочется съездить в Стамбул, сходить в Айя-Софию. Ее, правда, то ли закрыли на ремонт, то ли собираются закрыть. Но в Турции ведь есть и другие места для отдыха.

— Места-то есть, но кто будет работать? — сдвинул брови Бензенюк. — Ты новый роман настрочил?

— Строчу, — сказал я.

— И на хрена это тебе надо? При Советах хоть платили, а сейчас, чтобы издать, самому заплатить надо.

Бензенюк любил засунуть палец в разверстую рану, поковыряться в ней, а потом еще и посыпать солью. Добрый самаритянин.

— Я справедливый, — сказал Иван. — Ты когда за роман в последний раз гонорар получал?

— Давно, — согласился я. — Уже и не помню. Но ведь не одними гонорарами мы живы. Ты, например, фестивали проводишь.

— А сколько я на них сил трачу! — вскричал Бензенюк. — Тем более сейчас и не приезжает никто. Без Интернета совсем пропали бы.

Да, без Интернета сейчас как без рук. На прием к врачу не запишешься, одно спасение — скорая помощь. Ее можно вызвать по телефону. Но нужен человек, который будет рядом, когда с тобой приключится оказия. Однако не будем о грустном.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал я. — О ком мы до этого говорили?

— Как ты их назвал? — привстал с места Бензенюк — а при его весе нужно усилие, и немалое, чтоб привстать.

Мне стало не по себе.

— Я не тех баранов имею в виду, — сказал я. — Точнее, совсем не баранов.

— Молодец! — снова сел на стул Бензенюк. — Иногда можешь. Я вот так запросто про баранов не завернул бы. Скажу нашим, им понравится.

Только этого не хватало. Пойдет слух — не отмажусь. Дались мне эти бараны...

— Не дрейфь, — осклабился Бензенюк. — Пришло время сказать правду-матку. Ну, так о чем ты?

— О Державине.

— Об артисте? — удивился Иван.

— Гаврииле Романовиче.

Мы уставились друг на друга. Если бы кто-нибудь заглянул в это время в окно, он принял бы нас за полных идиотов.

15

Совсем недавно один мой хороший товарищ прислал мне статью о сенаторе Гаврииле Романове, который по поручению императора Павла I ездил в Белоруссию разбираться с евреями. История для того времени была типичная.

Державин, занимая пост сенатора, в Белоруссию приезжал дважды, и оба раза по еврейскому вопросу. В тысяча семьсот девяносто девятом году он разбирался с жалобой евреев на владельца города Шклов, бывшего фаворита Екатерины II генерал-лейтенанта Семена Зорича. Тот вел роскошную жизнь: устраивал пышные балы, в его придворном театре давали французские и итальянские оперы и балеты, о пирах и говорить нечего. Но на роскошную жизнь нужны деньги. Зорич обложил непомерными платежами не только крестьян, но и евреев. Они должны были в своих корчмах продавать по завышенной цене как можно больше водки и почти всю выручку отдавать Зоричу. Ослушников граф велел пороть, как простых крестьян, а самых упрямых выселять из местечек и отбирать у них дома. И то и другое далеко выходило за рамки установленных правил. Пороть евреев было нельзя, потому что они принадлежали к купеческому или мещанскому сословиям. Выселять из своих домов — тем более.

«Да столько ведер водки, да еще по такой высокой цене распродать невозможно!» — написали евреи в Петербург.

Павел фаворитов своей матушки не любил и отправил в Шклов наводить порядок наиболее авторитетного из сенаторов — Державина.

Положение инспектора было щекотливым. Зорича следовало примерно наказать, но у него оставалось много друзей в Петербурге. Да и сам Державин был помещиком, а не каким-то торговцем.

К счастью, Зорич скоропостижно скончался в том же, тысяча семьсот девяносто девятом году. После него осталось два миллиона рублей долга, однако для власти это уже была не такая большая неприятность. Главное — оставался непререкаемым авторитет высшего в стране сословия.

В следующем году новая напасть, и тоже из черты оседлости.

В Белоруссии случился сильный голод, причиной которого, как уверяла молва, были евреи-арендаторы, спаивавшие крестьян. Генерал-прокурор Сената Обольянинов снова направил в Белоруссию своего друга Державина, написав в поручении: «А как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание на промысел их в том и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение».

Державин пробыл в Белоруссии более трех месяцев. Он, конечно, понимал главную причину голода, но с предложениями по обузданию произвола помещиков не торопился. По распоряжению сенатора под опеку было взято имение только одного польского магната. Как ни странно, фамилия его была Огиньский.

В своем «Мнении об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и прочем» Державин написал: «Сии корчмы соблазн для народа, там крестьяне развращают нравы, там выманивают у них жиды не токмо хлеб, но и орудия, имущество, время, здоровье и саму жизнь».

В частном же письме Обольянинову он посетовал: «Трудно без прегрешения и по справедливости кого-либо обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. И жидов в полной мере обвинить также неможно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надо бы всем сохранить умеренность и через то воспользоваться общим благоденствием. Но где же и кто таков, кто в полной мере соблюдал оную? Всяк себе желает больше выгод».

Своими словами я поведал о мытарствах Державина в Белоруссии Бензенюку.

— Так вот откуда у него эта строчка, — сказал Иван.

— Какая?

— «Я царь — я раб — я червь — я Бог!» Познал всё и вся. Между прочим, он наш первый поэт, которого можно узнать по одной строке. До него таких не было.

— Может быть, все же Ломоносов? — усомнился я. — «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне — дна». До Державина написано.

— Ну-у, может быть... — нехотя согласился Бензенюк. — Приблизительно в одно время оба жили.

На самом деле первым поэтом, узнаваемым по одной строке, был автор «Слова о полку Игореве». «О Русская земля! Ты уже за холмом». Правда, его имя неизвестно. Да и сам текст неоднократно объявлялся подделкой. Хотя лично я в подлинности «Слова» не сомневаюсь. Как и в том, что его автор черниговский боярин. Наверное, потому, что мои предки по отцу из-под Чернигова.

— Говоришь, Державин первый, кто стал заниматься еврейским вопросом? — посмотрел на меня, прищурившись, Бензенюк.

Я пожал плечами. Была ведь еще и ересь жидовствующих, а это пятнадцатый век. Да и в Киеве евреи жили во времена Батыева нашествия. Может, и еще раньше.

— Не будем углубляться, — сказал Иван. — История штука сложная. Сегодня эти победили тех, завтра наоборот. На нашей с тобой памяти сколько непреложных истин сменилось?

— Много, — кивнул я. — Народное достояние и то приватизировали. Первыми, кстати, большевики крестьянина с землей кинули.

— Не они первые, не они последние. Еще и наших детей обманут. А уж эти себя считают умней ветхозаветных пророков. Откуда они такие взялись?

— Оттуда, — сказал я.

Выяснять, почему наши с Бензенюком сыновья ни в грош не ставят своих отцов, мне сейчас не хотелось.

— Не будем, — вздохнул Бензенюк. — Но не обращать на своих детей внимания — очень распространенная ошибка.

— Отцы и дети, — сказал я.

Бензенюк внимательно посмотрел на меня. Видимо, роман Тургенева он не читал. А если и читал, то очень давно.

— Я тоже его открывал студентом, — сказал я. — Даже не помню, как фамилия главного героя.

— Базаров, — пробурчал Бензенюк. — Ну так что будем делать?

— С кем?

— С евреями, с кем же еще.

— А что с ними сделаешь? Они с филистимлянами воюют.

Ни ему, ни мне не хотелось выступать в роли оракулов. Да и что мы знаем, сидельцы дачные? Источник информации у обоих — Всемирная паутина, а это помойка, причем зловонная.

— Помойки во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Думаешь, при Христе была другая?