— Всем. Рыбаков в своем романе-воспоминании так и пишет: дедушка и бабушка евреи из-под Чернигова. Ты ведь тоже оттуда?

— Мои родители из-под Гомеля. Бабушка Рыбакова тоже гомельская. Я же тебе говорил — у нас много жило евреев.

Вторая книга была роман-воспоминание Анатолия Рыбакова, и я ее прочитал более внимательно. Дедушка Рыбакова по матери был родом из-под Чернигова, откуда и мои корни. В маленьком городке Сновске он владел лавкой скобяного и москательного товара, был старостой синагоги, и маленький Толя по выходным сопровождал дедушку в синагогу, неся в руках молитвенник и сумку с талесом. После революции дедушка обнищал, а Толя стал комсомольцем. Дедушку он любил, но вынужден был от него отказаться: эксплуататор. История для того времени типичная.

Меня в романе дедушка заинтересовал больше, чем автор знаменитого романа «Дети Арбата». От Арбата и его детей я был далек точно так же, как и они от меня. А когда я прочел, как Сталин стоял у окна и размышлял об уничтожении своих соратников по партии, верхушка которых состояла преимущественно как раз из евреев, я отложил роман в сторону.

Повторяю, я был далек от партии и ее верхушки. А вот дедушка Рыбакова был представителем той среды, в которой рос и я. У нас в Речице еще доживали свой век старики, бывшие когда-то лавочниками, мельниками, извозчиками, плотогонами, рыбаками... И у них были жены, дети, внуки, и с последними я занимался в Доме пионеров — в изостудии и шахматной секции.

Мне хотелось узнать об их жизни как можно больше, ведь это были не последние люди. Взять хотя бы банкира Парвуса, родившегося в местечке Березино. Именно он дал Ленину деньги, чтобы тот устроил революцию в России. Да, деньги были германского Генерального штаба, пломбированный вагон, в котором Ленин приехал в Петроград вместе с ними, тоже немецкий, но кто обстряпал дело? Парвус. Проходимец, авантюрист, агент, шпион — называйте как хотите, но родился и вырос он в Белоруссии. Человек исключительных способностей, сказали бы сейчас.

Но я не о Парвусе.

Евреи практически все уехали из Речицы. Нет их, видимо, и в Сновске. Я там никогда не был, но отчего-то уверен, что ни лавки дедушки Рыбакова, ни домика, в котором он умер, там нет. А хорошо ли это?

Вопрос был риторический. Что было, то было, и изменить ход времени земной человек не в силах. По миру был брошен клич, чтобы евреи возвращались на историческую родину, и они поехали. Я подозреваю, что в Израиль отправились наиболее простодушные из них, та же Зинка Рувимская, например. А в Советском Союзе простодушных людей было не так много. Как мне известно, некоторые бывшие наши граждане отправились в Германию, Швейцарию, Англию, Америку и даже Австралию. Сердцу, как говорится, не прикажешь, куда захотели, туда и поехали.

Я никого не осуждаю. Если бы мне самому предложили лет тридцать назад уехать, неизвестно, где бы я оказался. И так не в Минске доживаю свой век, а в Москве. И это без никаких предложений, по собственной воле.

С евреями другое дело. Там, где они жили, местечки и города приобретали иной вид. Лавочники, шинкари, учителя, врачи, старьевщики — все они меняли не только облик места обитания, но и саму среду. Я уж не говорю о еврейке-красавице, которая лишала сна многих хлопцев или парубков. А они были в каждом селении.

Даже у меня такая была. После школы я поступил в университет в Минске, Борька Гончаров, одноклассник, в мединститут, и родители сняли нам квартиру на Немиге. Мы занимали комнату в доме, принадлежавшем евреям. Это была большая семья — бабушки, дедушки, сыновья, дочки, внуки.

Одного из сыновей, Гришу, должны были призвать в армию, и бабушка Гриши сказала:

— Если пошлют на Арабскую войну, он может перебежать к нашим.

На нее зашикали. Бабушка не заметила, что в зал, где все они сидели, вошел я. Я сделал вид, что ничего не слышал.

Так вот, жена старшего сына, Миши, была Софа. И она поистине была прекрасна. Высокая, гибкая, волоокая, с тяжелой грудью и шапкой густых черных волос, она сразу положила глаз на Борьку, который тоже был высок и гибок. Я, конечно, смертельно ему завидовал, но что поделаешь. Софа прижимала Борьку к стене, когда он проходил мимо. Она как бы в шутку целовала его, но губы при этом у обоих припухали. Их возню слышал не только я в своей комнатке, но и все остальные в доме. Софочке на это было плевать.

— А Миша? — спросил я, когда Борька, весь красный, вошел в комнату.

Борька пожал плечами.

— Сессию завалишь, — сказал я. — У вас все кости в скелете знать надо.

Борька опять пожал плечами.

— У нас программа гораздо легче. — Я намекал Борьке, что Софочке надо бы тискаться у стены со мной, а не с ним.

— После Нового года перееду на другую квартиру, — пробурчал Борька.

Он тоже отдавал себе отчет, что над учебой в мединституте нависла серьезная опасность.

Но до Нового года было еще полтора месяца.

— Одна надежда на бабушку, — сказал я. — Ее все слушаются.

Борька тяжело вздохнул, в упор глядя на меня голубыми глазами. Они у него были самые красивые в классе, об этом говорили все наши девочки.

Не знаю, сказала ли что-нибудь Софе бабушка, но та почти перестала выходить из своей комнаты. Однажды из нее донесся отчетливый звук пощечины. Мне, правда, было непонятно, кто кому ее отвесил. Миша, кстати, волком смотрел не только на Борьку, но и на меня.

После Нового года мне выделили место в общежитии, а Борька переехал на другую квартиру. Больше мы с ним не виделись. А вот Софочку я помню до сих пор и все так же завидую Борьке.

Но все это дела давно минувших дней. Сейчас мы с Бензенюком выясняли, надо ли нам ехать в Израиль.

19

— Я знал, что тебя не отпустят, — сказал Бензенюк. — Была бы жена еврейкой, отпустила бы, а так придется сидеть на даче. А я поеду.

— Маму можно купить и здесь, — пожал я плечами. — Тем более там воюют.

— Всюду воюют, — усмехнулся Иван. — Но я еду прежде всего лечиться. Документы выправлю после поправки здоровья.

— Можешь опоздать.

— Туда как раз лучше опоздать.

Мы замолчали. В принципе я понимал, что означает «туда». Но уточнять не хотелось. На склоне лет становишься суеверным.

— А я и в молодости плевал через плечо, — кивнул Бензенюк. — И черных котов недолюбливал. У тебя были черные коты?

— Нет, — сказал я.

— И не надо. Собаку заведи. Зря ты тогда спаниеля не взял.

Пару лет назад Иван предлагал мне породистого спаниеля, их разводила одна из его знакомых. Сам он взял щенка, некоторое время погулял с ним, потом вернул назад. «Уезжаю часто, — объяснил он мне. — Собаки не любят, когда хозяин часто ездит в командировки». Точно так же этого не любили и кошки, но я не стал говорить об этом Бензенюку. Он был далек от собак и кошек еще больше, чем я от детей Арбата.

— Сейчас речь не о собаках, — сказал я. — Ну, выправишь ты документ о еврейских родственниках. И что — уедешь в Израиль? У тебя там ни кола ни двора, есть-пить тоже надо. Не такое простое дело — переезд в другую страну.

— Пока мы рассуждаем теоретически, — посмотрел в окно Бензенюк. — Подождем, когда все устаканится.

— У них или у нас?

— Всюду. Любая война рано или поздно заканчивается.

— Не любая, — хмыкнул я. — До ядерной мы еще не доходили.

Бензенюк тоже хмыкнул. Как и я, он был офицер запаса и кое-что в войнах понимал. Правда, не до конца.

— Уж лучше останемся писателями, — сказал я. — Мы шире смотрим на мир, чем те же вояки.

Бензенюк скривился. С его точки зрения, статус писателя сейчас значительно ниже, чем у военнослужащего. Я уж не говорю о чиновниках, те у нас вообще полубоги. Впрочем, таковыми они были во все времена, взять хотя бы Хлестакова. Как написал в сочинении один школьник, Хлестаков сел в бричку и крикнул: «Гони, голубчик, в аэропорт!»

Всем нам пора в аэропорт, Бензенюк вон уже и билет в Тель-Авив купил.

— Билет можно сдать, — вздохнул Бензенюк. — Вопрос еще не до конца проработан.

Стало быть, мой товарищ над вопросом работает давно. Это у тебя конь не валялся ни там, ни здесь. Но я всегда отличался безответственностью и безалаберностью. Люди вовсю закупают крупу, соль, спички, а я сижу в буфете Дома литераторов, пью водку и закусываю бутербродом с семгой. Вот и дозакусывался.

— Да ладно! — взглянул на меня Бензенюк. — Все хороши. Я до сих пор нужной премии не получил. У тебя хоть тощенькая премия, но есть. В каком году тебе ее дали?

— Давно, — сказал я.

Бензенюк все знал о премиях писателей, с которыми общался. И денно и нощно работал над тем, чтоб самому получить хоть какую. Может, в Израиле ему и пообещали премию?

— У них, как и у нас, премии хилые, — посмотрел в окно Бензенюк. — Нормальные деньги у одной Нобелевки.

Я с уважением посмотрел на него. Правильно, если уж мечтать, так о короне императора. Или о скипетре. Что из них главнее?

— Главнее доллар, — хмыкнул Бензенюк. — А им награждают не у нас.

«Что-то новенькое», — подумал я.

— Доллар, милок, и в Африке доллар, — усмехнулся Бензенюк. — Его еще долго отменять будут.

— Предположим, тебе дали премию в сто тысяч долларов, — сказал я. — И что ты с ней будешь делать? Здесь ты на доллар ничего не купишь, вывезти за границу не дадут. Обдерут, как Остапа Бендера на румынской границе.

С некоторых пор я стал воспринимать этот литературный персонаж как живого человека. Больше того, даже Паниковский был для меня живее, чем многие люди. С этим ощущением как-то легче жилось.

— Хороший персонаж и становится живым, — кивнул Бензенюк. — Мне, например, Наташа Ростова всегда нравилась.

— Какими данными — внешними или внутренними?

— Всякими, — ответил Бензенюк. — Но мы отвлеклись от темы. Что будем с евреями делать?

— Ничего, — пожал я плечами. — Живут себе и живут. Жениться на еврейке надо было лет пятьдесят назад. Тогда и маму не было бы причины искать.

— Да, все надо делать вовремя, — согласился Бензенюк. — Но это не наш путь. Илья Муромец сколько лет на печи лежал? Тридцать?

— Мы уже все пятьдесят на ней сидим.

Вновь всплыла эта красивая цифра — пятьдесят. Вроде и не сто, а впечатляет.

— Все надо было делать ровно пятьюдесятью годами раньше, — поднял вверх указательный палец правой руки Бензенюк. — А я решил жениться на Нинке. Она наполовину еврейка.

— На алкоголичке? — удивился я.

— А где взять нормальную? Они все как раз остались там, в полувековой давности. Ей, кстати, под пятьдесят. Через пять лет состарится.

— В пятьдесят пять баба ягодка опять, — согласился я. — В наше время возраст сдвинулся на десять лет.

— На двадцать, — поправил меня Иван. — Многие наши друзья успели умереть до шестидесяти, мы с тобой проскочили. Самое время жениться.

Я молча пошел к бару. Обстоятельства складывались таким образом, что не выпить было нельзя. И не сухого вина — водки.

Для поиска корней, как и для их удаления, надо было приложить немалые усилия.

Силы у нас еще были.