Кое-какие сведения о речицких ребятах до меня все же доходили. В университете я узнал, что утонул в Днепре Вовка Сакович, по-уличному Шлёп. Он не только был одноклассником, но и жил в соседнем доме, на улице Заслонова. Лично мне запомнился не сам Шлёп, а его брат Витька. В драке тот саданул мне кулаком по челюсти, щека распухла, и я пару дней полоскал рот раствором соды. Самое обидное, Витька был на год младше, а это не лезло ни в какие ворота. Я должен был расквасить ему физиономию, а не он мне. Но что было, то было.

У Вовки же во время ныряния разорвалось под водой сердце. Так мне сказали — «разорвалось».

Но в Речице каждый год кто-нибудь тонул в Днепре. Это была неотъемлемая часть жизни на реке.

Приблизительно в то же время погиб в армии Ёська Зайонц. Их было два брата-близнеца, Мишка и Ёська. Мишка хорошо учился, ни с кем не ссорился, его, впрочем, никто и не трогал ни в школе, ни на улице. А у Ёськи на затылке было большое белое пятно в черных волосах. Отвечая на уроке, он густо краснел, запинался, и тройки ему ставили из жалости. Но самое главное, он не умел дать сдачи, чем пользовалась мелкая шпана из младших классов. Мы, конечно, при случае ставили их на место, но за всеми не углядишь.

Мишка, кстати, брата защищал редко. Видимо, стеснялся.

Так вот, Ёську призвали в армию, и его задавил грузовик, сдавая назад.

Конечно, ни в какую армию Ёську призывать было нельзя, но в те времена об этом не спрашивали. Да и не думали. Служить шел каждый, кто не поступил в институт. Бывали, конечно, исключения в виде отсутствия ноги или руки, но их было мало.

Сам я сразу после школы поступил в университет и с одноногими или однорукими не сталкивался. Кстати, именно в семидесятых–восьмидесятых годах прошлого века евреи массово стали уезжать на историческую родину. Впрочем, по слухам, они охотнее ехали в Германию или Америку. Для меня все эти страны были одинаково далеки, и я не вникал в детали отъезда своих бывших товарищей. Хочется — делай, только потом не жалуйся на судьбу.

С этими примитивными убеждениями я и жил, пока не встретился с Бензенюком. А это был знающий господин. И ушлый.

— Говоришь, нет у тебя подходящей родни? — задумчиво посмотрел в окно Бензенюк. — И платить не хочешь?

— Нет, и не хочу, — сказал я. — Но, если и заплатишь, не факт, что тебе выдадут искомое. Сейчас ведь проходимцев больше, чем порядочных. Одни фейки в Интернете.

— Да, фейков хватает, — согласился Бензенюк. — Но ты анализируй, сопоставляй. Голова ведь есть на плечах.

— Голова была раньше, теперь просто деталь гардероба. Без головы и на люди не покажешься. Это у Гоголя носу можно было гулять по Невскому проспекту и никто не удивлялся. Сейчас обязательно спросят: что это он без головы расхаживает? Неприлично.

Мы засмеялись, Бензенюк даже закашлялся.

— Что, кстати, с твоим кашлем? — спросил я. — Анализы сдавал?

— И анализы, и УЗИ. А сказать толком ничего не могут. Врачи сейчас, должен тебе сказать...

Я покивал. Врачи, как и Восток, дело тонкое.

— К врачам надо в Израиль ехать, — сказал я. — Говорят, там медицина на высшем уровне.

— Все равно платить надо, — вздохнул Бензенюк. — Может, Мертвое море и вылечило бы, но до него ведь доехать надо.

— Заплатишь — доедешь, — хмыкнул я.

— А ХАМАС? — покосился на меня Бензенюк. — Поймают, и поминай как звали. Ты же за меня не заплатишь.

— Не я, так другие заплатят. Ты у нас человек известный.

Бензенюк скривился. Он не любил, когда о его персоне начинали говорить личности вроде меня. Что называется, не по Сеньке шапка.

Я понял, что беседу нужно уводить со скользкой дорожки.

— Все нынешние болезни от ковида, — сказал я. — Запустили в организм заразу, поди теперь разбери, как она действует. Говорят, как раз по генам она и бьет. И по ДНК.

— Что ты в этом понимаешь! — махнул рукой Бензенюк. — Никто не понимает. Но запустили его неспроста. Хотят в живых оставить один золотой миллиард, ну и миллиардов пять для обслуги. А ты и для обслуги не годишься.

— Почему? — обиделся я.

— Ничего делать не умеешь. Даже двор перед крыльцом не подметешь.

— Сейчас не подмету, а раньше мог. Случай только не представлялся.

— «Случай»! — фыркнул Бензенюк. — Мозгов нам не хватает! — Он постучал указательным пальцем по голове.

Мне показалось, что по дому пошел звук, как от стука по пустой бочке. Я оглянулся по сторонам. Никого. Нервы ни к черту, оттого и мерещится всякая хрень...

— Ждешь кого-нибудь? — с подозрением посмотрел на меня Бензенюк.

— Нет, — сказал я.

— И не надо, — кивнул Иван. — Мне сейчас даже Нинка не нужна.

— Где она, кстати?

— Лечится. Приехала из Крыма мамаша и отправила ее в диспансер. Но она ведь допилась до того, что гаишники права отобрали. Совсем крышу снесло у девицы.

Я Нинку видел один раз, и она мне понравилась. Длинноногая, складная, с тяжелой шапкой рыжих волос. Когда взяла меня за руку, чтобы погадать, сердце ёкнуло. И ведь знаешь, что от такой гадалки надо держаться подальше, а руку не отнял. Хорошо, Иван сразу все понял и увел девушку к себе. Она при этом упиралась.

Но сейчас речь не о Нинке. Своих школьных друзей вспоминаем. И не только школьных.

12

Как я уже говорил, в Ганцевичах, где я родился, и в Новогрудке, в котором оканчивал школу, из одноклассников у меня было по одному еврею. Мишка и Борька, фамилии Цирюльник и Рувимчик. В Речице, кстати, в моем классе были два Абрамовича: один белорус, второй еврей. Издержки, так сказать, черты оседлости.

Новогрудок был знаменит по двум причинам. Во-первых, он был первой столицей Великого княжества Литовского. Во-вторых, в нем родился великий поэт Адам Мицкевич. Точнее, он появился на свет на хуторе Заосье под Новогрудком, но крестился в фарном костеле Преображения Господня под Замковой горой, на которой двумя клыками вонзались в небо остатки замка, некогда самого большого в здешних местах. Да и о месте проживания Мицкевича говорил музей его имени неподалеку от школы, где я учился. Находилась она, конечно, на улице Адама Мицкевича.

С моей точки зрения, наряду с замком второй достопримечательностью нашего городка был пруд возле больницы. В нем водились караси и пиявки, причем вторых было значительно больше. Если я по неосторожности входил в воду, пиявки со всех сторон устремлялись ко мне. Двигались они толчками и все равно напоминали торпеды. Я вылезал из воды и брезгливо стряхивал с ноги особо шуструю пиявку. На суше, кстати, они были безвредны.

В фарном костеле в 1422 году польский король Ягайло венчался со своей четвертой женой Софьей Гольшанской, но меня это тогда не интересовало. Я ловил карасей и на танцах в школе или в городском парке присматривался к одноклассницам. Уже надо было выстраивать судьбу.

— Тебе кто больше нравится? — спросил Сашка, мой одноклассник и лучший друг.

— Танька Ивницкая.

— Она на голову выше! — удивился моему выбору Сашка.

— И что? — пожал я плечами. Отчего-то разница в росте не представлялась мне непреодолимым препятствием.

— На тебя Томка поглядывает.

Томка Гастило была на голову ниже меня.

— Ну и женись на ней, — сказал я.

— Я поеду поступать в институт.

— А я в университет.

На этом наши притязания на брак с одной из новогрудских панёнок закончились. Видимо, мы еще не были к ним готовы. Были бы прихожанами костела Преображения Господня — другое дело. Там династии, троны, перекраивание карты мира.

Костел Преображения Господня, кстати, заложил великий литовский князь Витовт. А сам Ягайло был сыном тверской княжны Юлиании — стало быть, наполовину русский.

Да и пример Адама Мицкевича говорил, что соответствовать новогрудским барышням сложно. Марыля Верещака отвергла его окончательно и бесповоротно. Вслух мы об этом не говорили, но помнили.

Кстати, место венчания польского короля тоже свидетельствовало о многом. Там, где венчаются короли, обычно собирается много людей — первые лица королевства, гофмейстеры и шталмейстеры, просто зеваки. Здесь можно было неплохо подзаработать. Значит, евреи здесь должны были быть, и они были.

Но Борька Рувимчик в моем десятом «Б» классе был один, и он не был похож на торговца. Бензенюк объяснил мне, чем отличаются территории, включенные в состав рейха, от не включенных. Холокост в Западной Белоруссии был намного более лютым. Однако Борька учился все-таки со мной, а не с ним. В больших черных глазах Борьки отражался не только ужас холокоста, пережитый его предками, но и еще что-то. Я в эти глаза боялся смотреть.

А так Борька параллельно с нашей школой учился в музыкальной, и, по заявлениям его родителей, его ждала слава Менухина. Или Когана. Борька о славе особо не распространялся, но многозначительно хрустел косточками пальцев на руках. Пальцы, надо сказать, были длинные.

После окончания школы мы разъехались по разным городам. В институт поступили почти все мои одноклассники, за исключением Барсука, Палкина и Дрозда, которые плохо представляли, для чего эти институты существуют, и нескольких девушек, по-настоящему озабоченных своей судьбой. Самая красивая из них была Томка Шабетник. Но при взгляде на нее любому становилось понятно, что брачный венец ее интересует в последнюю очередь. А может, и вовсе не интересует.

Борька же сразу после выпускных экзаменов загремел в дурдом.

— Наверное, перенапрягся, — сказал Саня, приехавший ко мне в Минск в гости. — У него и до этого были обострения, а здесь не выдержал.

— Неужели были? — удивился я.

— Конечно, — тоже удивился Саня. — Об этом все знали. Его и в Гродно на обследование возили. Если бы просто играл на фортепиано, может, и обошлось бы. Не нужно было израильские марки собирать.

— А он собирал?

— У него были самые лучшие, — вздохнул Саня. — Каждый месяц оттуда письма приходили. Кому они теперь достанутся?

Да, у каждого из нас были свои проблемы. Как раз в то время, когда ко мне приехал Саня, я стал чемпионом университета по вольной борьбе, и мне было не до Борьки, попавшего в сумасшедший дом. Передо мной открывались перспективы, при которых мировой триумф не представлялся чем-то недостижимым. Тем более его свидетелем был Саня, а уж он постарается, чтобы о моих претензиях на мировую славу узнало как можно больше людей, и в первую очередь новогрудских жителей.

— Ты сам каким видом спорта занимаешься? — спросил я.

В Новогрудке мы с Саней играли в настольный теннис.

— Парусным, — напыжился Саня. — У нас на Киевском море собственный яхт-клуб.

Саня учился в институте инженеров гражданской авиации, и летчики в нашей стране вполне могли себе позволить заниматься яхтингом. У меня самого фамилия Кожедуб. Более знаменитой летной фамилии в стране не было.

— Да, — согласился Саня, — ты борец, я яхтсмен. А Борька в дурдоме.

— Вылечат, — сказал я. — У нас сумасшедших хорошо лечат.

13

Итак, каждый из нас отправился торить собственный путь.

Из меня борца-чемпиона не вышло. Хоть я и стал призером республиканского первенства, после университета в инструкторы общества «Трудовые резервы» не пошел. Поломанные уши всех без исключения инструкторов этого общества на спортивные подвиги не вдохновляли.

«Останусь простым смертным, — сказал я себе. — Накачанные мышцы и приемы вроде “Кочерги” или “Мельницы” дело хорошее, но ведь и голова для чего-то нужна. Займусь ей».

По распределению я поехал учительствовать в сельскую школу, где, кстати, работал физруком, затем Институт языкознания в Академии наук, редакция литературно-драматических программ телевидения, журнал «Маладосць» и в конце концов Москва, столица нашей тогдашней родины. Когда я переезжал в Москву, мне как-то не приходило в голову, что в один прекрасный момент Белоруссия станет заграницей. А стала.

И вот я сижу в компании с Бензенюком и вспоминаю дела давно минувших дней. Хотя на самом деле гораздо интереснее сегодняшние события.

— Ты про американского президента Трампа что-нибудь слышал? — спросил я.

— Которого недострелили? Конечно, — хмыкнул Бензенюк. — Он нам еще покажет кузькину мать. Они с Хрущевым одного замеса.

Сравнение Трампа с Хрущевым было оригинально, однако сейчас я хотел заострить внимание своего собеседника на другом.

— Его зять, Джаред Кушнер, из ортодоксальной семьи Кушнеров, между прочим, новогрудских евреев. Во время войны его дед, Иосиф Беркович, бежал из гетто в партизанский отряд, познакомился там с Раей Кушнер, женился на ней и после войны уехал в Америку.

— Так этот дед Беркович или Кушнер? — перебил меня Бензенюк.

— Почему-то взял фамилию жены. Но дело не в фамилии. Чарльз, отец Джареда, до сих пор возит своих потомков в Новогрудок и рассказывает им про гетто и партизан. Проводит, так сказать, работу по патриотическому воспитанию.

— И правильно делает, — кивнул Бензенюк. — Евреи патриоты не меньше нашего. А может, и больше. У них пятитысячелетняя история за плечами. Сионизм, кстати, тоже у вас зародился?

— В черте оседлости, — сказал я. — Во всяком случае, Хаим Вейцман, Голда Меир и Бен-Иехуда наши. Не говоря уж о Марке Шагале и Хаиме Сутине. Между прочим, сейчас их картины одни из самых дорогих.

— Почти все знаменитые художники умерли в нищете, — поставил меня на место Бензенюк. — Ван Гог вообще сумасшедший, как и твой одноклассник. Что-нибудь знаешь о нем?

— Нет, — помотал я головой. — Как-то не до Борьки было. А вот про Саню знаю. Умер в Израиле.

— Где? — уставился на меня Иван.

— В Хайфе. Софья, его жена, киевская еврейка. Увезла после распада СССР в Хайфу, где он работал в торговом центре полотером. Ездил на машине ночами по залу и чистил полы. Говорят, ему нравилось.

— Кто говорит?

— Николай, его младший брат. Шел поздно вечером на работу, присел на скамейку возле автобусной остановки и умер. Видимо, климат не подошел.

— Да, климат у них не ахти. Привычка нужна. Но умереть мог и не от климата. Он ведь у тебя летчик?