Пожалуй, с папертью я погорячился. Бензенюк в церковь заходил не чаще раза в год, какая паперть?

— Расскажи лучше о своих дружках, — снова отхлебнул он из бокала. — Девиц много было?

— Случались, — посмотрел я на елку за окном. — Ветрено сегодня, ишь, раскачивается. Хочешь сказать, у тебя не было ни одной пассии-еврейки?

— Жен не было, — поставил на стол пустой бокал Бензенюк. — А так они у всех были. Среди нашей элиты это распространенное явление.

Иван себя причислял к элите и при случае не забывал напомнить об этом.

— А мои все уехали, — сказал я. — Состарились, наверное. Там ведь жара, пустыня, кожа плохо сохраняется.

— Не только кожа, — кивнул Бензенюк. — Жизнь быстро проходит. Некоторые даже не успели увидеть, как зима катит в глаза.

В этом он был прав, многие из моих друзей эту самую зиму не успели увидеть.

Первым ушел Миша Бергер. Он был красавец — высокий, с пышной шевелюрой рано поседевших волос, умными глазами и доброй улыбкой. Все три жены его, кстати, были славянки. Но при всех достоинствах у Миши были и недостатки. Во-первых, его мама была белоруска, а во-вторых, он пил.

— Ведро водки может выдуть! — уважительно качал головой Алесь Гайворон, тоже из породы моих друзей-красавцев. — Пишет, правда, мало, но говорит хорошо, любую уболтает.

— И твою жену? — уточнял я.

Алесь умолкал. Представлять свою жену в качестве подопытного кролика ему не хотелось. А кролик, надо сказать, был хорош.

— Пропащий я человек! — говорил Миша, когда мы собирались тесной компанией. — Евреи не считают меня своим из-за мамы, вы обзываете жидом. А я даже не обрезан.

— Никто тебя не обзывает! — возмутился Алесь.

— Вслух не говорите, а думать думаете.

— И не думаем, — поддержал я Алеся.

— Знаю я вас! — отмахнулся Михаил. — Подлецы и прохиндеи. — Это он сказал, конечно, любя.

На днях Миша повздорил с отцом, Моисеем Лазаревичем. Видимо, не сошлись на каком-то политическом вопросе, скорее всего ближневосточном. Отец сорвал со стены ружье, Миша перехватил его, какое-то время они боролись, и ружье выстрелило. Всякое ружье, висящее на стене, когда-нибудь да стреляет, мы это знаем из классики. А Моисей Лазаревич, между прочим, фронтовик, орденоносец, плюс награжден медалью «За отвагу». Мама Миши, Марья Николаевна, за другого замуж и не пошла бы.

Короче, прибежали соседи сверху, пуля попала в потолок квартиры, а это уже пол для тех, кто вверху, развели спорщиков по углам.

— И вот сижу с вами и пью, — разглагольствовал Миша у меня на кухне, — а чего, собственно, я добился? Батька сказал, чтобы домой не приходил. А мне жить негде, с Нинкой недавно развелся.

Нинка была третья жена Миши.

— Поживи у меня, — сказал я.

— С тобой неинтересно, ты каждый день на работу ходишь.

Сам Миша, как журналист-международник, на работе появлялся далеко не каждый день.

— По новой женись, — предложил Алесь.

— Новую еще не подобрал.

Как всякий журналист-международник, Миша, во-первых, был разборчив, а во-вторых, капризен. Ну и требователен, само собой.

Стрельбой в квартире дело не кончилось. Наоборот, все только начиналось.

9

У Володи, еще одного моего приятеля-красавца, умерла бабушка Христя. Была она древняя старушка, и ее уход не представлялся чем-то невообразимым. Как говорится, естественный ход бытия.

— Похоронить надо, — сказал Володя, собрав нас в баре.

Других мест для обсуждения важных дел у нас не было.

— Где? — спросил Алесь. Как всякий куркуль, он был дотошен в мелочах.

— Отвезем на родину, в Столбцовский район.

— Далеко, — покачал головой Алесь.

— Я три литра водки возьму, тебе хватит.

— Может и не хватить, — сказал Миша.

Да, как это мы забыли про Бергера. Тем более в данный момент холостого мужчину.

— Ну, пять, — посмотрел на него Володя.

Вот он мелочиться не любил, наполовину грузин. Его мама, дочка новопреставленной Христи, была белоруской из-под Столбцов. А папа грузином. В Белоруссии он в войну партизанил, считался лучшим подрывником в отряде. На одной из подрывных операций его тяжело ранило, и выхаживала героя Мария, дочка Степана и Христи. Как только Георгий пришел в себя, он, конечно, сразу влюбился. Да и как тут не влюбиться? Рослая, статная, с пшеничной косой толщиной в руку. Ну и все остальное, естественно.

Сразу после войны Георгий и Мария расписались. Георгий попытался увезти молодую жену в Грузию, но стеной встала родня. Уж на что Христя была молчаливая скромница, а тут расшумелась, как ручей в паводок. И не отпустила дочку. Вскоре родился Володя. Георгий хворал, давали о себе знать раны, и Грузия отошла сначала на второй план, а потом и на третий. Через год с небольшим Георгий отошел к праотцам, так и не успев насладиться мирной жизнью.

— Наверное, ему грузинского солнца не хватило, — говорил нам Володя.

— И вина, — добавлял Миша.

Володя лишь однажды побывал у родственников в Грузии. Вернувшись, он купил в магазине «Мелодия» виниловые пластинки с грузинским хоровым пением. Теперь любое застолье с его участием заканчивалось одинаково: Володя включал радиолу, ставил на допотопный проигрыватель пластинку и лил слезы, причем слезы были настоящие, обильные.

— Потеряли товарища, — вздыхал Алесь. — Не надо было его отпускать в Грузию.

— А как не отпустишь? — тоже вздыхал я. — Прародина.

Мы над другом посмеивались, но осторожно. Как истинный грузин, Володя мог и радиолой по голове шарахнуть.

Кроме песен, Володя привез из Грузии саблю.

— Подарок родственников, — сказал он нам. — Там без сабли нельзя.

Мы с Алесем уважительно покивали. Миша не обратил на саблю внимания, но это и понятно — Бергер.

Однажды после застолья я остался у Володи ночевать. Мне выделили комнату с диваном, стоящим у стены, на которой красовался ковер с саблей.

«Хорошее место», — подумал я, устраиваясь на диване.

Но заснуть я не успел. В комнату ворвался Володя, включил свет и сорвал со стены саблю.

— У нас водка кончилась, а он тут спит! — закричал он и изо всех сил рубанул саблей по валику дивана. — Вставай!

Я сделал вид, что глубоко сплю.

Володя некоторое время постоял надо мной. Наверное, вид спящего человека его все-таки отрезвил. Пробормотав что-то по-грузински, он удалился на кухню.

«Чудо! — подумал я. — До сих пор на грузинском он не говорил».

Больше ночевать у Володи я не оставался: все-таки хотелось еще немного пожить. Володя, кстати, на этом и не настаивал. Он предпочитал оставлять у себя на ночь барышень.

Итак, хоронить бабу Христю поехали в деревню все друзья Володи. Из хаты на погост гроб несли Алесь, Миша, Алексей и сам Володя.

— Повезло Христе, — услышал я за спиной. — Вон какие молодцы несут, один выше другого. Меня б так...

Ребята и вправду были за метр девяносто каждый.

Я, самый мелкий из них, тащил крышку гроба.

Подошли к яме, выкопанной соседскими мужиками. Уже у самой ямы Бергер поскользнулся на глине и съехал в нее, как на лыжах. Парни с трудом удержали в руках гроб.

— Хлопцы, а ведь я буду первым, — сказал Михаил, глядя на нас, задрав голову, из ямы. — Примета такая...

Мы помогли ему выбраться, отряхнули измазанные штаны и опустили на длинных веревках гроб в яму.

— Ничего страшного, — сказал Михаилу Алесь. — Случайность.

На поминках мы все выпили больше, чем обычно. Деревенские свои чарки поднимали, отводя глаза. Случай на кладбище все-таки выходил за рамки рядовых.

— Посмотрим, как действуют приметы, — сказал Володя, прощаясь со мной. — Кто писал о предрассудках белорусов?

— Фольклорист Никифоровский, — ответил я. — Книга называется «Приметы и поверья белорусов». Но это было больше ста лет назад.

— Баба Христя умерла в девяносто три. Не потащит же она Мишку за собой.

Об этом случае я вспомнил, когда Михаил скоропостижно скончался в сорок с небольшим лет. Причиной смерти был оторвавшийся тромб.

— Сработала примета, — сказал я Володе.

— Хочешь сказать — это я во всем виноват? — посмотрел тот на меня.

— Не ты, конечно. Но иной раз поплевать через левое плечо не мешает. Да и свечки в церкви надо ставить.

Володя хмыкнул. Он, во-первых, был партийным, во-вторых, главным редактором газеты и, в-третьих, наполовину грузин. Единственным слабым его местом были многочисленные любовницы. Впрочем, с годами этот недостаток проходит, во всяком случае, так считается.

А Мишку Бергера всем нам было жалко. Он ни на кого не был похож.

10

И вот я сижу с Бензенюком на подмосковной даче и вспоминаю своих друзей. И тех, кого уже нет рядом, и живых. Надо сказать, ковид сильно почистил наши ряды. Для этого его и придумали?

— Отчего-то мне кажется, что все пандемии не случайны, — сказал Иван. — Уж слишком все сходится.

— Да, многие пишут об этом. И у нас, и за бугром.

— Забугорью я не доверяю, а вот анализ текущих событий приводит к мысли, что без спецслужб здесь не обошлось. Слишком многое засекречено. И посвящать нас в суть происходящего никто не собирается.

— Больно ты кому-то нужен! — фыркнул я. — Власть вообще плебс в расчет не берет. Причем любая.

— Не надо кощунствовать, — вздохнул Бензенюк. — Тем более мы и не плебс.

Я снова фыркнул. Самомнение Бензенюка все-таки зашкаливало. Сказывается место рождения?

— И Дрезден тоже, — кивнул Иван. — Я специально туда ездил. Нашел дом, в котором родился, сходил в галерею. Она там одна из лучших в Европе. Больше всего канал понравился. Вода вообще мозги прочищает.

С этим я был полностью согласен. Любая вода, даже захудалый пруд, благотворно сказывается на физическом состоянии человека. Я плохо перенес последнюю зиму как раз потому, что давно не был на реке. А ведь в молодости мечтал, что на пенсии куплю домик у реки и буду рыбачить. Ничего нет, ни домика, ни реки, одна жена, которая далеко от себя не отпустит.

— Не прибедняйся, — сказал Бензенюк. — У меня, например, и жены нет. А нужна.

Мы помолчали. Как говорил один киношный персонаж, у каждого свои недостатки.

— Да, так что там с твоими евреями? — прервал молчание Бензенюк. — Отдыхают на исторической родине?

— Может быть. Хотя там сейчас не до отдыха. Война с Ираном начнется?

— Об этом надо спрашивать мировое правительство, — нахмурился Бензенюк. — Прямо скажем, ситуация непростая. Это ведь Сталин их туда отправил.

— Куда? — спросил я.

— В Палестину. С одной стороны пустыня, с другой арабы, в Иерусалиме тоже мечетей не меньше, чем синагог. Пускай, говорит, помучаются.

— Прямо так и сказал?

— Приблизительно. Израиль как государство после войны появился с разрешения СССР. А они хотели в Крыму обосноваться.

— И в Испании, — вспомнил я. — За пять тысяч лет где только они не жили.

— Да, я об этом у Солженицына читал. Но как только тот написал о совместной с евреями жизни, так и пропал из культурного пространства. У них это любимый прием — замалчивание.

Я пожал плечами. Опыт, приобретенный за долгие годы, подсказывал, что с евреями лучше дружить, причем молча.

— Дружи не дружи, но в свои они тебя не зачислят, — усмехнулся Бензенюк. — Даже меня не взяли.

— А тебя за какие заслуги?

— В Литинституте у меня руководитель диплома и рецензенты были евреями. Своим считался. А как только заикнулся о карьерной лестнице, развели руками: «Не наш».

— Так и сказали?

— Да, открытым текстом. Они вообще редкие циники.

«Может, так и надо? — подумал я. — Во всяком случае, это лучше, чем обещать и не делать. Любимое занятие многих моих друзей и знакомых».

— Правда, и не вредят особо, — сказал Бензенюк. — Свои больше гадили. А эти даже на телевидение иногда зовут.

Бензенюк гордился, что раз в полгода его приглашали в одну из литературных передач, которую вел как раз руководитель его диплома в Литинституте. У меня вот руководителей не было.

— Ты вообще приезжий, — кивнул Бензенюк. — Но у вас ведь свои были?

— Полно, — сказал я. — Одна критикесса перед отъездом в Израиль прошлась по моему адресу. Сначала я обиделся, а потом понял, что это лучшая реклама. Для определенной категории литераторов, конечно.

— Антисемитов?

— Ну, так бы их не назвал. Скажем, для людей с ограниченными умственными способностями. Их ведь большинство.

— Ну да, ну да...

Бензенюк повертел в руках бокал. Он снова был пуст.

«Так и третью открывать придется», — подумал я.

— Нет, больше не будем, — поставил на стол бокал Бензенюк. — Завтра надо ехать по делам, а меня уже останавливали гаишники после вчерашнего.

— Дорого обошлось?

— Да уж недешево! Права гаишник оставил у себя, а со мной в банкомат отправил напарника. Сам не захотел светиться. Башка после вчерашнего и так трещит, а ты свои кровные отдаешь. Нет, после выпивки за руль лучше не садиться.

С этим я был полностью согласен. От наших ментов вообще лучше держаться подальше, особенно если рыльце в пушку. До нитки разденут.

— Они здесь часто засады устраивают?

— Случается, — вздохнул я. — То возле церкви, то на кругу. У них все маршруты размечены.

— Работают люди, — согласился со мной Бензенюк. — Особенно перед Восьмым марта лютуют. Жены ведь подарков требуют.

— Не так жены, как любовницы. А ментам не только себе в карман положить надо, но и начальству отстегнуть. Короче, стригут нас, как овец.

Мы с Бензенюком были меньше всего похожи на овец, но я не стал на этом заострять внимание. Сегодня у нас с ним был серьезный разговор.

11

О своих одноклассниках из Речицы я практически ничего не знал. Но Речица была лишь эпизодом в моей школьной жизни, причем не самым продолжительным. В школе номер шесть я учился лишь три года. Но это были очень важные годы — с одиннадцати до четырнадцати лет. Может быть, они вообще самые главные в жизни человека. Именно тогда у меня открылись глаза на жизнь. А в ней, как оказалось, белые полосы строго чередовались с черными.