У Беллы был большой горбатый нос — по-нашему шнобель, — и она густо краснела, когда учителя ей делали замечания. При этом девочка ходила с большим бантом в густых черных волосах и белом фартуке. Фартук был до скрипа накрахмален, во всяком случае, мне так казалось.

Она жила в многоквартирном доме на улице Розы Люксембург.

— Сколько у вас комнат? — спросил я Беллу.

— Четыре.

У нас было всего лишь две.

— А детей сколько?

— Каких детей? — удивилась Белла.

— Ну, сестер, братьев.

— Одна, — пожала плечами Белла.

— Зачем тогда столько комнат?

Белла снова пожала плечами.

«А с ней не договоришься», — подумал я.

Впрочем, я и не собирался о чем-либо с ней договариваться. У нее даже марок не было.

Много лет спустя мне пришло в голову, что Беллу надо было бы расспросить про фамилию. Вдруг она родственница того самого Кагановича? Но, как говорили в Речице, хорошая мысля приходит опосля. Я тогда не интересовался ни наркомом путей сообщения, ни тем, как люди при помощи женитьбы исправляют свою родословную.

Белла, повторяю, на роль привратницы, впускающей тебя в землю обетованную, не годилась. Но так я думал тогда. Сейчас она представлялась идеальным вариантом для этого.

Итак, мы в Речице занимались каждый своим делом. Я с утра до вечера ловил на Днепре рыбу. Миша играл на фортепиано. Белла, наверное, читала книжки. В моем классе было полно девочек и мальчиков, и у всех были свои интересы. Национальность для нас не имела значения.

— Я русский, я русский! — кричал Миша, когда мы играли в войну.

Он действительно был русским, а я немцем. В следующий раз мы менялись окопами, и никого это не удивляло.

Другое дело, мы не ходили друг к другу в гости. Не знаю, что нас останавливало, но ни я к Мише, ни он ко мне не захаживали. Что уж говорить про Беллу.

Как-то летом я оказался в центре города и спустился по дорожке из парка на городской пляж. Мы здесь бывали редко. Наши места — Почтовая улица, льнозавод, речка Ведричь, впадающая за ним в Днепр. Устье Ведричи, кстати, было лучшим местом для рыбалки. На городском пляже загорали и купались те, кто жил в центре.

Я брел в сторону льнозавода — и вдруг натолкнулся на Беллу. Она, как всегда, была одна, но это была не та Белла, которую я знал. Белая кожа, тяжелые шары груди, узкая талия и широкие бедра — словом, уже вполне оформившаяся девушка.

«И совсем не обязательно смотреть на нос, — подумал я. — Вон какие глазищи!»

Белла улыбнулась и помахала рукой. Я залился густой краской и пошел вдоль берега дальше. Жизнь шла своим чередом, абсолютно не сообразуясь с твоими намерениями или устремлениями.

Наша семья уехала в Новогрудок, я забыл своих речицких друзей и вспомнил о них лишь недавно.

— Наверное, все твои одноклассники давно в Израиле, — сказал Бензенюк. — Все ведь идет по плану.

— Какому плану? — не понял я.

— Переселения на историческую родину. Под это выделены гигантские деньги. Мировое правительство только им и занимается.

О плане я ничего не знал, но в том, что Миша и Белла уехали в Израиль, не сомневался. Впрочем, евреи уехали почти из всех городов и местечек Беларуси, даже из Бобруйска. Однажды я попал в город, ставший знаменитым после «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Все знали эту фразу: «При слове “Бобруйск” собрание болезненно застонало».

На банкете я совершенно случайно оказался рядом с главой местной администрации.

— Как здесь живут аборигены? — спросил я главу, оглядываясь по сторонам. — Не обижаете?

— Нету, — вздохнул глава. — Даже Рабинович недавно уехал. А так звонят, расспрашивают.

— Из Израиля? — уточнил я.

— Большей частью из Германии, Америки. Но есть и израильские. Разметало людей по свету, как пыль.

Это было хорошее сравнение.

В моей Речице, как мне говорили, тоже никого не осталось. Одной из последних уехала Зинка Рувимская, подруга моей сестры. Она, кстати, чем-то была похожа на Беллу, нос только меньше.

— Чем там занимается? — спросил я при встрече сестру. — По-прежнему электричеством?

Зинка окончила ПТУ по специальности «электрик» и однажды отремонтировала в нашей квартире электропроводку.

— Разводит свиней, — ответила сестра. — Говорит, хорошо бизнес идет.

— Какие свиньи? — удивился я. — Там же одни иудеи с мусульманами.

— Наших евреев полно, — пожала плечами сестра. — Они без корейки на гриле не могут.

Утверждение было спорное, однако я не стал на нем заострять внимание. Каждый волен заниматься бизнесом по душе.

Я вспомнил, как еще студентом приехал на каникулы к родителям и Зинка попросила меня показать приемчик. Тогда я занимался борьбой и хвастался этим направо-налево. Мы были в квартире вдвоем, и я продемонстрировал ей «Мельницу». Зинка шарахнулась о мебельную стенку головой, я попытался остудить вспухающую шишку губами, и мы целовались с ней до тех пор, пока не пришла из магазина сестра.

— Стенку не сломали? — обеспокоилась Галя. — У Зинки голова крепкая.

Наши поцелуи ее не волновали. Мы же с Зинкой еще долго не могли прийти в себя. Хорошее было время...

— Сейчас наши пути разошлись, — перебил мои воспоминания Бензенюк. — Они там, а мы здесь. О спасении надо думать.

Это была здравая мысль. О спасении надо думать не только нам, но даже и тем, кто живет за океаном. Во всяком случае, мы с Бензенюком о нем думали, сидя у меня на даче.

7

— Так ты говоришь, по маминой линии у тебя ничего нет? — спросил Бензенюк, пожевав губами.

У него была привычка жевать губами, говоря о серьезных вещах. Я к ней привык, а некоторых воротило. В основном это были собратья по перу. Бензенюк о них знал, но не обижался.

— Если у тебя есть друг венгр, тебе не надо искать врага, — говорил он. — Это сербская поговорка, но и нам подходит. У писателей, как и у венгров, друзей нет.

Все сентенции Бензенюка были спорны, однако я привык и к этому. Пусть говорит.

— И скажу! — задрал подбородок Бензенюк. — Евреи разъехались из России по всему свету, а без нас не могут. Даже сионисты.

— Они уехали из Союза, — сказал я. — По большей части они ведь жили на Украине и в Беларуси.

— И в других союзных республиках! — с вызовом посмотрел на меня Иван. — Та из Ташкента, этот из Таллина.

Он, конечно, имел в виду знакомых нам писателей. Но тут и не поспоришь. Евреи уезжали из любых городов и весей необъятной страны. О Речице я уже говорил. Но они уезжали и из Минска, и из Москвы, и даже из Жмеринки.

— Отовсюду! — кивнул Бензенюк. — А все потому, что существует программа по отъезду. Хорошо бы к ней присоединиться, но не возьмут. Заплатить надо.

Он вздохнул. Я знал, что Бензенюк мужичок прижимистый, даже скупой. Но кто из нас без недостатков?

— Никто, — согласился Бензенюк. — У тебя небось деньжат поболе моего?

— Откуда?! — изумился я.

— От верблюда. Сколько ты женат?

— Лет сорок.

— А говоришь — денег нету. Есть!

— Считал?

— Не считал, но знаю. Вас, кореек, издалека видно.

Опять наступил на любимую мою мозоль. Знает, подлец, что Ильфа и Петрова я люблю больше других.

— Я тоже люблю, но сейчас не об этом. Что делать-то будем? — Он выжидательно уставился на меня.

Я пожал плечами. Никаких свежих идей в моей голове не было. Да и несвежих тоже. «Отцвели уж давно хризантемы в саду...» Был бы голос, спел. Но, как говорит Бензенюк, нету.

— Не до песен, — откашлялся Иван. — Писателям теперь совсем некуда деваться, окончательно скинули с корабля современности.

— Неужели окончательно? — Я невольно передернул плечами.

— Конечно! — посмотрел на меня Бензенюк. — Разве не видишь, что литературы на нашем лайнере современности нет совсем? Детектив запихнули в подсобку, между прочим, самую маленькую на корабле, остальных за борт. На палубе голосят певцы-эстрадники, актрисульки дрыгают ногами в танцхолле, кураторы сидят в баре. А нас нигде нету. И не будет!

«Умеет, гад, формулировать, — подумал я. — Где научился?»

— Где-где? В Интернете! — нахмурился Бензенюк. — Ты вон Бунина читаешь, а я давно понял, что это лишнее. Аналитика нужна. А ее мало.

— Почему?

— По капусте и по кочану! Сказали же тебе — выживет один золотой миллиард. А он целиком связан с еврейским вопросом.

Не сговариваясь, мы вздохнули. Причем мой вздох был тяжелее.

— Если мы уже за бортом — потонем, — сказал я. — Без специальных плавсредств долго не протянешь.

— А я о чем? Израильское гражданство и есть плавсредство. Стоит только дорого... — Он закряхтел.

Я знал, что на израильский паспорт у Бензенюка деньги найдутся. В отличие от меня, он умел шустрить на финансовой ниве. Но и здесь были свои тонкости. В Израиле, например, финансовая нива отличалась от нашей.

— Да знаю! — махнул рукой Бензенюк. — Меня к ней на пушечный выстрел не подпустят. А сейчас эти пушки бьют от материка до материка. Тут надо заходить с другого бока.

— С китайского?

— А ты что, китайский язык выучил?

Мы засмеялись. И я, и Иван даже английского не знали. Впрочем, Бензенюк мог на английском спросить, сколько стоит чашка кофе. Я нет.

— Припрёт, и ты спросишь, — сказал Бензенюк. — Но до этого еще далеко. Пока здесь помучаемся.

Я достал из бара вторую бутылку вина. Кстати, со своим вином Бензенюк ко мне на дачу никогда не приходил. Глупых поступков он не совершал. Впрочем, как и не делал лишних телодвижений. Немец!

— Не немец, а всего лишь человек, родившийся в Германии, — хмыкнул Иван. — Между прочим, впитал там в себя много полезного.

— С молоком матери?

— С воздухом. Ты хоть знаешь, где наша прародина?

— Между Вислой и Одером, — согласился я. — Мне и Сикстинская Мадонна нравится.

— Она выставлена неподалеку от дома, в котором я родился, — небрежно сказал Бензенюк. — Ты почему не наливаешь?

Я налил.

— Другое вино? — посмотрел на меня Бензенюк, отхлебнув из бокала.

Он был внимателен к мелочам, потому и вылавливал в Сети детали, которые ускользали от моего внимания.

— Другое, — сказал я.

— Лучше, чем из первой бутылки?

— Лучше.

Вино отличалось сортом винограда, но по качеству приблизительно одинаковое. Иван различал вино по цвету — красное оно или белое.

— Могу сухое отличить от сладкого, — сказал Бензенюк.

Я в этом не был уверен.

— Нет, говоришь, у тебя матери? — почесал затылок Бензенюк. — Надо придумать.

— Мы только этим и занимаемся, — хмыкнул я.

— А друзья?

Да, это было гораздо более перспективное направление.

8

С друзьями-евреями у нас с Бензенюком был полный порядок. По жизни они всегда были рядом, более того — занимали доминирующее положение.

— Особенно у тебя, — кивнул Бензенюк.

— Почему?

— Ты же из Белоруссии.

Что правда, то правда. У нас без евреев не обходилось ничего. На что уж мой отец был далек от национального вопроса, и тот говорил: «Для Калмановича сделаю все». Зяма Калманович помог ему, когда отца в Ганцевичах выгнали из партии и он какое-то время сидел без работы, стало быть, и без денег.

— Дети малые, жена не работает, в хлеву порося визжит с голоду, — рассказывал он. — Тогда с этим было строго.

— С чем? — спросил я.

— С инакомыслием. Бухгалтер всюду нужен, а не берут. Райком запрещает.

— И как ты выкрутился?

— Зяма помог. Привез два мешка комбикорма, дал денег. «Потом рассчитаешься», — говорит.

— Кем работал?

— Заготовитель в райпотребсоюзе. Я там был бухгалтер, потом перешел в межколхозстрой. Единственный, кто мне помог. Остальные по хатам попрятались.

— Долго так продолжалось?

— Уехал в колхоз бухгалтером, вас только в выходные видел. Кое-как перебились... Через год все наладилось, но поначалу было трудно. Без Калмановича с голоду померли бы. Так вот, если бы Зяма пришел и сказал: «Костя, нужны деньги», — последнее продал бы и отдал ему. Таких, как он, мало.

— Куда он уехал из Ганцевичей?

— В Свердловск. Больше никогда не виделись. Но я его помню.

Это был единственный случай, когда отец говорил о евреях. Больше он с ними не сталкивался.

Иное дело я. У меня знакомых евреев было полно. Начнем с того, что самой красивой девушкой на моем курсе была Ленка Кофман, во всяком случае, мне так казалось. Но мы с ней не подходили друг другу, она была значительно выше ростом. При этом не прочь была приобнять мягкими руками и чмокнуть в макушку. Я не вырывался.

Позже я работал на телевидении, и там каждый второй был евреем. Особенно чтимой профессией у них считалась режиссерская. Но это и понятно — руководитель: пойди туда, принеси то, сядь там. В принципе режиссер и редактор обладали равными правами, но в режиссерской армии было больше народу: ассистенты, помощники, звукорежиссеры, осветители, актеры, в конце концов. У редактора армии не было. Актеры и те отмахивались, когда ты указывал им на неправильно произнесенное слово. «Подумаешь!» — отвечали они. Я за непослушание мог понизить актерскую ставку, но кому от этого лучше? Актер отказывался с тобой работать, и ты вынужден был искать другого. А у них круговая порука. Приходилось все отдавать на откуп режиссеру. Кроме собственной зарплаты, конечно. У меня и режиссера она была приблизительно одинаковая. Существовал еще гонорар, но это отдельная тема разговора.

— А я гонорары почти не застал, — сказал Бензенюк. — Вступил в Союз писателей, когда их уже не было.

Он был на десять лет младше и многого из прежней жизни не знал.

— Про гонорары лучше забыть, — согласился я. — Их нам уже никто не вернет. Страна не та.

— Если власти понадобится идеология, заплатят, — взбил чуб на голове Бензенюк. — Тебя, правда, спасать родину не позовут, староват.

— Но и ты не юноша бледный со взором горящим, — фыркнул я. — Рядом будем стоять с протянутой рукой на паперти.

— Не будем! — помотал головой Иван.