Ах, Женева!

Застыв на месте, Альберт долго стоял у входа в университет, снова и снова спрашивая себя: неужели всё это правда? Прошло уже несколько лет после выхода его статей, и Женевский университет вдруг решил присудить ему почётную докторскую степень. Учёную степень – ему, который бросил гимназию, не получив аттестата!

Когда пришло письменное уведомление, Альберт подумал, что это обычная рассылка, и выбросил его в мусорную корзину. Но когда позже c ним связались и стали выяснять, получил ли он официальное письмо и приедет ли забрать диплом, он кинулся перетряхивать корзину, молясь, чтобы конверт ещё не выкинули. Письмо нашлось, хотя и изрядно помятое.

– Милева! – воскликнул Альберт. – Беги скорее сюда! Ты только посмотри на это!..

Надо сказать, что после появления первых научных публикаций Эйнштейна в 1905 году коллеги-физики несколько лет никак на них не реагировали. Причин было несколько. Во-первых, его идеи поначалу почти никто не понимал. А во-вторых, в научных кругах о нём ничего не знали.

Кто этот неизвестный молодой исследователь? Откуда он вообще взялся? Он немец? Или швейцарец? Где он преподавал? Как, неужели нигде? Он простой сотрудник патентного бюро?

«Наверное, у него не всё в порядке с головой», – думали многие.

Многие, но не Макс Планк, основоположник квантовой физики и отец квантовой механики, величайшее научное светило своего времени.

Планк думал иначе. Прочитав изложение теории относительности, он сказал:

– Эйнштейн прав! Я хочу с ним познакомиться!

Слова великого учёного всколыхнули Берн, как небольшое землетрясение. Казалось, даже горы вокруг вздрогнули. В швейцарский город полетели письма от выдающихся учёных со всей Европы, а вскоре стали приезжать и они сами. Хендрик Лоренц из Германии, Эрнст Мах из Австрии, мадам Мария Кюри из Франции, Эрнест Резерфорд из Бельгии, Макс Планк и Вальтер Нернст из Берлина… Им всем очень понравилось новое слово «относительность».

Альберт не привык к такому вниманию, оно его и радовало, и смущало. Он радушно принимал гостей, был вежливым и внимательным, отвечал на приглашения и вопросы. Рассказывая о теории относительности, Эйнштейн признался, что расширяет её, чтобы она выглядела ещё более убедительной.

Когда он не знал, как решить ту или иную научную проблему, он брал скрипку и начинал играть. Он мог часами музицировать, глядя в окно. Или уходил на озеро и катался на лодке. Это всё, что ему было нужно.

Наконец учёного заметили и в Берне, где ему предложили должность приват-доцента[3]. Он согласился и стал знакомить с теорией электромагнитного излучения четырёх студентов. Вскоре их осталось трое. А в конце концов – только один, которого Эйнштейн пригласил заниматься у себя дома, где ему было намного проще вести занятия.

Когда ему предложили занять пост старшего преподавателя в Цюрихском университете, он смог уволиться из патентного бюро.

Студенты его любили: он казался слегка сумасшедшим, ни под кого не подстраивался, отличался остроумием и любил рассказывать о том, какие твердолобые учителя преподавали у него в гимназии. Он расхаживал по аудитории, задавал вопросы, с ходу мог объяснить что угодно, не пользовался записями и просил студентов, если нужно, останавливать его. А по окончании лекций любой из них мог составить ему компанию в кафе «Террасс» и продолжить разговор.

– Ну, так мы идём забирать твой диплом доктора наук? – спросила Милева.

Эйнштейн медлил. В смокинге он чувствовал себя пингвином. Но таковы были требования этикета, так что в конце концов он зашагал вверх по лестнице. Милева шла за ним.

– Альберт!

– Что?

– Носки!

– Что носки?

– Ты без носков! Нет… нет… Ты не можешь прийти на торжественную церемонию… без носков!

– А почему бы и нет?

– Потому что так не делают!

– А почему так не делают?

– Потому что есть правила, есть абсолютные нормы!

– Ну и что? Не зря же я придумал относительность! И потом, Милева, неужели ты думаешь, что мне не вручат диплом, если я буду без носков?