Ах, Берлин!

Хотя Европа жила предчувствием мировой войны, Альберт Эйнштейн решил вернуться в Германию. Ему предложили возглавить в столице Институт кайзера Вильгельма, и он принял это предложение. Помимо самой должности ему пообещали начать строительство обсерватории, которая перейдёт в полное его распоряжение, чтобы он смог завершить работу над теорией относительности.

– А мы? – спросила его Милева. – Ты и вправду хочешь, чтобы наши дети мотались туда-сюда?

Но Альберт ничего и слышать не хотел. Пришлось всей семье переезжать в Берлин.

Вскоре после приезда один из коллег Эйнштейна по фамилии Фрейндлих пригласил Альберта с женой на семейный ужин. Госпожа Фрейндлих накрыла стол скатертью для особых случаев. И вот, когда все приступили к трапезе, Альберт в задумчивости не придумал ничего лучше, чем отодвинуть свою тарелку и начать выводить новые уравнения прямо на скатерти.

Хозяйка дома побледнела. Супруг еле привёл её в чувство. После этого Эйнштейнов ещё долго никто не звал в гости.

Между тем ситуация становилась всё напряжённее – как в семье Эйнштейнов, так и в стране в целом. Летом 1914 года война казалась уже неизбежной. Альберт отправил Милеву с детьми в Цюрих, в нейтральную Швейцарию, а сам остался в Германии.

Когда в Европе разразились боевые действия, многие учёные, коллеги Эйнштейна, с готовностью предложили свои знания военным. Например, химик Фриц Габер, обладавший немалым опытом, изобрёл способ применять на поле боя ядовитые газы. А его английский коллега Линдеманн помогал Королевским военно-воздушным силам, хотя его и понизили в должности до простого лаборанта. Многие профессорá, уже непригодные для службы, участвовали в митингах и подписывали петиции в поддержку солдат на фронте.

Многие, но не Альберт. Он же, наоборот, подписал воззвание против войны.

– В мирное время учёный принадлежат миру, но во время войны – только своей стране! – заявил однажды его коллега Фриц Габер.

– Главная проблема скорее в том, чтобы понять, нужна ли вообще людям война, – ответил Альберт, – или можно её избежать.

Он не пошёл служить. Не принимал в войне никакого участия. Не помогал ни словом, ни делом. Пока Берлин мало-помалу становился всё безлюднее, Эйнштейн целыми днями напролёт, уединившись в лаборатории, занимался исследованиями.

В разгар мировой войны он пребывал в полном мире с собой. Он спал, пока кто-нибудь не будил его. Ел, если ему предлагали еду. Возвращался домой, когда говорили, что уже ночь. И отправлялся в лабораторию, когда ему напоминали, что пора на работу. Он заметно похудел. Все приходившие ему письма накалывал на мясницкий крюк, который водрузил у себя дома.

– А когда на крюке больше не останется места? – спросил однажды его друг.

– Я брошу всё в печку.

Тонули корабли. Пылали фермы и поместья. Страдали люди. Альберт засыпал над книгами. Он размышлял и худел. Часто предавался фантазиям и, фантазируя, словно возвращался в детство.

К ноябрю 1915 года в главном труде его жизни всё встало на свои места. Общая теория относительности была закончена. Поведение Меркурия – планеты, которая никак не хотела подчиняться законам Ньютона, – получило объяснение благодаря совершенно новой теории. И объяснить всё сумел этот вечный бунтарь – Альберт Эйнштейн.

Для этого ему пришлось отказаться от постулатов своего первого учителя, того самого Евклида, который так вдохновлял его в детстве. Дело в том, что геометрия древнегреческого математика, описывающая прямые линии и треугольники, могла объяснить вещи, которые окружают нас в обычной жизни. Но она не годилась для объяснения законов Вселенной. Вселенная намного сложнее нашей повседневной реальности, и геометрия Вселенной должна быть такой же сложной.

Поэтому Эйнштейн обратился к геометрии господина Римана. Этот математик придумал теоретическое пространство, в котором параллельных прямых не существует, сумма внутренних углов треугольника не равна ста восьмидесяти градусам, а перпендикулярные прямые не сходятся в одной точке. И, исходя из этого, Эйнштейн начал формулировать новые законы Вселенной, которую рассматривал уже не как плоскость с прямыми линиями, а как искривлённое пространство.

Это был мир чистой математики, мир простой, восхитительной красоты. Он описывался настолько гармоничными уравнениями, что при первом же взгляде на них Эйнштейн понял: они не могут быть неверными. «Это ход мыслей самого Бога», – подумал учёный.

Он записывал и переписывал формулы вместе со своим другом Давидом Гильбертом, помогавшим ему в области чистой математики. В этой сфере Альберту не хватало научных знаний для продолжения исследований. Когда Эйнштейн завершил работу, даже Гильберт был потрясен полученным результатом. Казалось, они уловили часть Божьего замысла и заключили его в крепость из цифр и арифметических знаков.

– Альберт, – обратился к другу Гильберт, – ты действительно веришь, что всё можно выразить математическими терминами?

– Да, – ответил тот. – Но это было бы бессмысленно.

– Почему?

– Потому что в нас есть нечто особенное.

Гильберт ждал объяснений.

– То, что отвечает за наши чувства. Мы же не станем утверждать, что симфония Бетховена – просто колебания звуковых волн, испускаемых инструментами? Согласен? Симфония – это прежде всего красота. Цифры и формулы, к которым мы пришли, тоже по-своему красивы. Но настоящая красота – это нечто более великое, чем найденные нами цифры.