Жуков Георгий Сергеевич,
бывший уполномоченный СНК СССР и ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии по иностранно-военным формированиям СССР
В номерах 6 и 7 журнала «Коммунист» за 1975 год под рубрикой «Новые документы о Великой Отечественной войне» помещен ряд материалов, касающихся формирования и боевой деятельности на территории СССР: польских, чехословацких, югославских частей помощи Народно-освободительной армии Югославии, Румынии, Болгарии, боевого сотрудничества с союзниками – французами, американцами, англичанами.
Формирование воинских частей на территории СССР является ярким примером выполнения советским народом своего интернационального долга. Этот долг советские люди начали выполнять буквально с первых дней войны. Несмотря на неудачи первого периода войны, в условиях перебазирования промышленности на восток, в условиях острой нехватки оружия, боеприпасов, материалов и продовольствия Советский Союз оказывал щедрую помощь сначала польским, затем чехословацким частям и Национально-освободительной армии Югославии. СССР, что называется, по-братски, делился последним куском хлеба.
Ниже я расскажу об основных этапах той большой работы по формированию подготовки к боевой деятельности, которая проводилась во время войны аппаратом уполномоченных СНК СССР.
Работа аппарата уполномоченного СНК СССР по иностранно-военным формированиям в Советском Союзе получила высокую оценку в воспоминаниях видных советских военачальников.
Достаточно сослаться на такое авторитетное свидетельство как воспоминания генерала армии Штеменко.
Война застала меня в Москве. Я был поднят по тревоге и срочно вызван в Наркомат.
Утром 22 июня 1941 года в 9:00 мой начальник, ныне покойный генерал-лейтенант Петр Васильевич Федотов, поставил мне задачу: c приданным мне батальоном пограничников блокировать здание Германского посольства на Спиридоновке и военного атташата, интернировать состав посольства и атташата, доставить их на Ярославский вокзал, погрузить в вагоны и в пункте, который будет указан в пакете, сдать коменданту спецлагеря. Мне был вручен текст, который я должен был без малейших отклонений изложить послу фашистской Германии графу фон Шуленбургу. Мы с командиром батальона быстро наметили размещение огневых точек и направились к цели. Пограничники действовали слаженно и четко.
Г. С Жуков. Фотография
И вот я в здании посольства фашистской Германии. Трудно передать чувства, которые охватили меня при входе в логово нацистов, вероломно напавших на нашу страну. Поднимаюсь по широкой парадной лестнице. Меня встречает секретарь посла, совершенно безликий серенький человек с лицом, похожим на стертый пятак. Я сообщаю, что имею поручение моего правительства, требую немедленной аудиенции у посла. У входа в большой, несколько старомодный кабинет меня встречает посол фашистской Германии граф фон Шуленбург. Он немецкий аристократ, дипломат старой школы. Первая мировая война застала его в ранге генерального консула Кайзеровской Германии в Тифлисе. Это высокий, статный человек, с лицом, которое называют породистым. Внимательно вглядываюсь в него, не улавливаю ни тени отчужденности или злорадства. Скорее всего, это лицо очень усталого человека. Сообщаю ему: «Господин посол! В связи с тем, что Ваша страна, вероломно нарушив договор, напала на Советский Союз, по поручению моего Правительства сообщаю, что весь состав посольства и других немецких представительных органов объявляю интернированным. Ваша судьба полностью зависит от судьбы нашего посольства в Берлине. Вам дается 30 минут на сборы. Вы должны взять продовольствие на сутки. Имеющееся оружие необходимо сдать. Предупреждаю, что в случае каких-то провокаций огонь будет открыт без предупреждения».
– Можно задать Вам вопрос?
– Пожалуйста, господин посол.
– Вы не будете так любезны сообщить, где мы будет находиться?
– В пункте, определенном моим Правительством.
– Ясно. Мне надо отдать распоряжение. Я хочу это сделать в Вашем присутствии. Пригласить переводчика или вы владеете немецким?
– Обойдемся без услуг переводчика.
Посол встал, подошел к столу, открыл ящик и положил на стол пистолет системы «Вальтер-2» за номером 178440 К.
Спустя известное время генерал Федотов говорил мне, что, когда об этой операции докладывали И. В. Сталину, в частности, об эпизоде с пистолетом, он заметил: «Это, пожалуй, первый наш трофей в этой войне, и пусть он останется у того офицера, который его взял».
Посол позвонил по телефону и попросил пригласить господина Вальтера. Вальтер – уполномоченный фашистской партии, он был кем-то вроде комиссара посольства, тщательно наблюдал за деятельностью посла и строчил доносы на него в Берлин. Вальтер шумно отворил дверь, быстрой походкой прошел в кабинет, но, увидев советского офицера, сник. Про лошадей в таком случае говорят: «Села на пятки». Это хорошо сложенный с бицепсами боксера молодой мужчина с малоинтеллектуальным лицом. Посол изложил ему содержание моих требований. Мы засекли время, и я покинул здание посольства. В него вошли чекисты. Я с группой офицеров направился в здание военного атташата. Меня встретил у самого входа военный атташе генерал Кестринг, плотный пожилой мужчина. Он злорадствовал, но скрывая этого, но натягивал на лицо корректную дипломатическую маску. Я изложил ему те же требования, что и послу. Генерал Кестринг был завзятым фашистом, всегда пренебрежительно относившимся к нашей армии, ее вооружению и полководческому искусству наших военных начальников. Соответствовал его позиции и дух его докладов в генеральный штаб, за что в конечном счете он поплатился головой. После тяжелых потерь, которые начали нести фашистские войска, после грозных дебютов знаменитой «Катюши», выявивших великолепные качества советской артиллерии, и появления на полях сражений замечательных танков «Т-34» Гитлер приказал его расстрелять за предоставление недостоверной информации.
Через 30 минут были поданы машины, и весь состав фашистского посольства и его служб под усиленной охраной был доставлен на Ярославский вокзал, где находился спецпоезд.
Вскрыв врученный мне пакет, я узнал, что поезд следует в Кострому, вблизи которой для немцев оборудуется специальный лагерь. Поезд шел экспрессом, но, когда он остановился, перрон и подходы к вагонам усиленно охранялись нами, так как мы опасались, что советские люди, возмущенные вероломным нападением, могут «поправить физиономии» немецким дипломатам. Немецкая пунктуальность общеизвестна; когда-то командарм Иероним Петрович Уборевич рассказывал о том, как группа советских военачальников слушала скучнейшую лекцию немецкого профессора о военных сообщениях. Он долго и нудно перечислял: «Эшелон 01315, прибытие на станцию погрузки 22 ч 40 мин. 30 секунд. Начало погрузки 22 часа 50 мин. Окончание погрузки 23 часа 35 мин. 27. 5 сек. Следующий эшелон прибывает с разрывом 2.5 сек.» и т. д. Чтобы разрядить обстановку, И. П. Уборевич задал вопрос: «А что будет, если эшелон запоздает?» Немец долго не понимал сути вопроса, а затем сказал: «Военный эшелон? Никогда этого быть не может».
А вот другой пример немецкой пунктуальности: дипломаты действительно взяли продовольствия ровно на 24 часа. В пути я получил телеграмму о том, что на маленьком полустанке (названия, к сожалению, сейчас не помню) поезд будет задержан, а немцам уже есть было нечего. Пришлось закупать для них в местном сельпо бочку селедки, далеко не первого сорта, и буханки черного хлеба. Ничего! Господа дипломаты ели с аппетитом.
Без каких-либо инцидентов немцы были доставлены в пункт назначения и сданы в комендатуру спецлагеря. Несколько позднее через нейтральную страну их обменяли на штат нашего посольства в Берлине.
Первая неделя войны. В Москве полное затемнение. На машинах не зажигают даже подфарники. Идет борьба с сигнальщиками. Без конца поступают заявления: там или тут загораются, мигают электрические фонарики. Понятно – реакция населения. Оно опасается вражеских лазутчиков, хочет обезвредить их. Как правило, абсолютное большинство сигналов подтверждения не находит. Однако это одно из проявлений советского патриотизма, горячей любви к своей Родине. Это моя постоянная работа, и мы реагируем на каждый такой сигнал.
14 июля 1941 года. Ночь. Что называется, кромешная тьма. Меня вызывает генерал-лейтенант Федотов. У него два старших лейтенанта.
– Вас, товарищи офицеры, проводят для получения ответственного задания.
– Есть!
А сам думаю: «куда, какое задание, почему он мне ничего не говорит?». Но спрашивать не принято.
Петляем по Москве, пытаюсь сориентироваться и не могу. Останавливаемся около какого-то забора, похожего на новостройку, однако здесь стоят часовые, и сопровождающие меня предъявляют пропуска.
Коридор, спуск, снова коридор. Мы останавливаемся у порога двери, где стоят двое офицеров. Предлагают войти. Маленькая, с очень низким потолком скромно обставленная комната, никаких портретов. Письменный стол, слева диван, на нем сидит незнакомый мне генерал-майор танковых войск. А за письменным столом полный пожилой мужчина, на котором одежда, что носили до войны партийные работники. Теряюсь в догадках: где я, зачем позвали? Раздается негромкий звонок, и мужчина, взяв папку, исчезает за дверью. Мы успели познакомиться. Генерала зовут Алексей Павлович, фамилия – Панфилов. В свою очередь, представляюсь ему. В это время открывается дверь. Нас приглашают войти. Мы входим, и оба цепенеем. Перед нами в нескольких шагах… И. В. Сталин. Мы, люди старого поколения, знали каким ореолом было окружено имя этого человека, причем не только в советской стране, знаем, что ему воздавали должное такие могикане мировой культуры как Леон Фейхтвангер, Ромен Роллан, Анри Барбюс и многие другие. У нас обоих, у меня, тогда еще сравнительно молодого человека, и у участника Гражданской войны Алексея Павловича Панфилова, язык присох к горлу. И. В. Сталин сделал шаг в нашу сторону и сказал: «Представьтесь». Мы назвали себя, свои воинские звания. Старшего по званию А. П. Панфилова он спросил, владеет ли тот иностранными языками. Алексей Павлович ответил отрицательно. Тогда вопрос ко мне: «А Вы польский знаете?»
– Так точно.
– В какой степени?
– Читаю с листа, без словаря. Понимаю все. Говорю свободно.
– А другие языки?
– Английский, немецкий.
И. В. Сталин и начальник Генштаба РККА Б. М. Шапошников во время подписания пакта о ненападении. 1939 г.
Он немного молча походил по маленькой тесной комнате, затем медленно, растягивая слова, с характерным для него акцентом сказал:
– Мы сегодня подписали военное соглашение с польским эмигрантским правительством в Лондоне о совместной борьбе с немецкими фашистскими захватчиками. Вы будете нашими уполномоченными по формированию польской армии в СССР. Вы когда-нибудь армию-то формировали?
Мы ответили отрицательно.
– Ну так будете. У нас имеется значительное число интернированных польских военнослужащих, есть и генералитет. Последние в НКГБ. Сикорский назначает командующим армией генерала Андерса. Встретьтесь с ними, узнайте, чего они хотят, изучите обстановку и дайте свои предложения в форме проекта Постановления Совнаркома, согласовав его с Генштабом.
Он немного помолчал и сказал:
– А вообще, почаще советуйтесь с нами и будьте скупы на разного рода обещания.
Он позвонил маршалу Шапошникову и сказал:
– Борис Михайлович, к Вам придут сейчас два генерала. Выдайте им мандаты как представителям Генштаба на право формирования польской армии в СССР.
Первая аудиенция у Верховного главнокомандующего на этом была закончена. Позднее я узнал, что были мы на КП Ставки Верховного главнокомандующего, организованного на базе станции метро Кировская. Впоследствии в ходе войны мне не раз приходилось бывать в кабинете Верховного главнокомандующего, но на КП я видел его единственный раз.
Из кабинета в Кремле он не выходил даже во время воздушных тревог. Одет он был просто, скромно – так, как мы знаем его по иллюстрациям и фрагментам кинохроники. Бросалось в глаза, что у него очень усталое, даже, я бы сказал, измученное лицо.
Аудиенция была окончена, и мы отправились в Генштаб. Нас принял начальник Генштаба маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников. Это крупный советский военачальник, очень образованный интеллигентный человек, излучающий огромное личное обаяние.
Разговор он начал так: «Ну-с, батенька, садитесь». Продиктовал адъютанту текст мандатов, уполномочивающих нас на ведение любых переговоров, касающихся формирования польских соединений и частей на советской территории, с польской военной миссией, и дал несколько практических советов, в частности, предложив в качестве района формирования избрать Приволжский военный округ, разместив части на линии Куйбышев – Саратов. Он очень тепло попрощался с нами, как-то особенно задушевно, по-отечески. Пожелал успехов, подчеркнув, что нас ждут большие трудности. Жизнь показала, насколько прав и дальновиден был Борис Михайлович.
Мы принялись за дело. Алексей Павлович Панфилов, генерал-лейтенант танковых войск, в то время занимал пост начальника Главного разведывательного Управления Генштаба Красной Армии. Он участвовал в Гражданской войне, служил вместе с Константином Константиновичем Рокоссовским, с которым его связывала давняя дружба. Во время боев на Халхин-Голе Алексей Павлович командовал танковой бригадой, отличившейся, прорвав оборону японских войск; получил правительственную награду. Это добродушный человек, типично русская широкая натура, великолепный товарищ, из тех, про которых говорят: «снимет с себя последнюю рубаху». В танки он был просто влюблен. Штабная работа тяготила его, он рвался на поле боя. По формированию польской армии мы с ним работали дружно, как говорится, локоть в локоть, но сравнительно недолго. Он был назначен командиром танкового соединения и с честью прошел весь боевой путь.