…ведь нет никакой ответственности!

Ответственность имеет смысл лишь там, где существует единственность прошлого и окончательность выбора. Только тогда каждый поступок приобретает подлинный вес и ценность: принятое решение рождает лавину последствий — как воплотившихся, так и безвозвратно утраченных. И только единственное прошлое позволяет эти последствия осмыслить.

Но тот Созерцатель, которого я обнаружил в реальности, сталкивается с горькой иронией. Из его настоящего веером разлетаются бесчисленные ветви любого будущего, и как бы трепетно он ни взвешивал каждый шаг, за тончайшей гранью бытия всегда найдётся его двойник, который сделал иной выбор. Просто потому, что этого не могло не произойти. А с «обратной стороны» к нему стекаются мириады линий любого прошлого; другие версии его самого приходят в ту же точку совершенно разными путями, и многие взирают на этот итог с крайним недоумением.

Понятие выбора фундаментально утрачивает свой смысл, обнажая абсурдную, нелепую изнанку мира. За строгой логикой главного закона Омниверса: «Всё, что может быть, есть» — вскрывается чудовищная ловушка полноты. Если Омниверс вмещает «всё», значит, в нём геометрически прочерчены все мыслимые линии, соединяющие точки бытия в самых диких комбинациях. Ни на одной из них не нужны ни мучительные поиски истины, ни бережное отношение к судьбе, ни страх за грядущее. Как бы искренне ни переживались эти чувства, за ними нет никакой реальной силы, способной хоть на йоту искривить траекторию.

Вместо этого каждый Созерцатель получает свою историю в результате слепого жребия. В тотально предопределённом Омниверсе, где нет места случайности, она всё же внезапно возникает, нанося коварный контрудар в зоне субъективного восприятия. Поскольку существует линия — на ней неизбежно вспыхивает сознание Созерцателя. Не умея видеть иных путей, кроме собственного, он вынужден наблюдать свою единственную реальность, не находя удовлетворительного объяснения, почему именно она досталась именно ему.

Осознание столь странной природы сознания выбивало почву из-под ног. Было жутко потерять опору в единственном неоспоримом факте — в осмысленности самого себя. Мой свободный полёт обернулся падением, но это было лишь преддверием настоящего мрака.

Главная опасность таилась не в удушающем изобилии траекторий. Ужас заключался в том, что каждая из них была одушевлена. Омниверс хранил не декоративные измышления, а живые судьбы. Раз существует путь — существует и тот, кто по нему идёт.

Эта геометрическая всеядность сперва рождает абсурд. Я представлял миры гротескные, сшитые из хаотичных, нелепых событий, лишённых всякой внутренней логики. Миры-насмешки, чей сценарий напоминает бред сумасшедшего или дурную шутку, но Созерцатель, запертый внутри, вынужден проживать этот фарс с предельной серьёзностью, принимая безумие случайных сцепок за свою судьбу.

За абсурдом проступает ледяная несправедливость. В механике полноты нет места морали, есть лишь беспощадная статистика. Здесь существуют награды без заслуг и наказания без вины. Кто-то рождается на линии, залитой светом и триумфом, просто потому, что такая линия математически возможна. А кто-то другой — во всём остальном его точная копия — пробуждается на траектории краха, не имея ни единого шанса свернуть, ибо рельсы его пути изначально проложены сквозь катастрофу.

А на дне этой бездны открывается самое страшное. Слепая щедрость Омниверса наделила сознанием каждую историю, в том числе и такую, что полна боли, нестерпимого мучения, неизбывной муки — и сознание, оказавшееся в капкане, гарантирует, что боль будет прочувствована до последней капли.

Я увидел миры, сотканные из чистого, концентрированного страдания, где нет ни исхода, ни надежды, ни иного наполнения — только бесконечная, ослепляющая агония. И эти миры не пустуют. По ним движутся Созерцатели. Бесчисленные «Я» обречены возникать в тупиках вечного ужаса лишь потому, что линии, ведущие туда, можно провести. Реальность оказалась перенаселена болью, которую некому остановить, ведь она вытекает из самой природы полноты. Здесь не слышны мольбы, здесь работает лишь одно правило: если ад возможен, он обязан быть пережитым. И тот, кто идёт по этой траектории, не может сойти с неё, потому что он и есть эта траектория — живая, кричащая рана в теле вечности.

И эти миры были не так уж далеки от меня самого. Бесчисленные альтернативы моего собственного будущего уводили в ужасающие реальности, и ни одним своим решением я не мог предотвратить их возникновения. Более того, они гарантированно были и в моём прошлом — миры, где я уже успел оказаться во всех мыслимых бедствиях.

Страдание поджидало за каждым поворотом, неумолимое и неизбежное. На всех тех бесчисленных путях, по которым я не пошёл, существовали другие «Я», и многие из них — на самом деле, неисчислимое множество, — истекали болью. Я — тот я, который чувствует себя единственным прямо сейчас — не мог гарантировать себе, что не находится уже на одном из таких путей; что впереди нет внезапного и жестокого виража, который вбросит его в самую гущу невыносимого кошмара.

От этой мысли невозможно было отмахнуться, ибо, касаясь лично меня, она переставала быть просто абстракцией. Я не мог убедить себя, что это всего лишь одно из явлений, сродни свету или теплу. Боль и страх не были похожи на свет. Они были частью меня в каждом из миллиардов миров и альтернатив.

Я осознавал себя, и само это осознание наделяло меня непереносимой, чудовищной способностью — чувствовать боль. Я понял с неопровержимой ясностью: страдание — это не просто закон физики. Это уникальное и страшное свойство, которое может родиться только там, где есть его восприятие. Боль — это не то, что происходит с камнем. Боль — это то, что переживает живое существо. Будучи субъективным, страдание не было ни выдумкой, ни иллюзией. И именно в этом случае принцип констатации требовал признать его абсолютную, неоспоримую реальность.