Страдание было неоспоримо реальным, и поскольку я был бессилен что-либо изменить, мне оставалось лишь одно: осмыслить его природу в контексте Омниверса.

Первый вывод оказался обескураживающе банальным: в неизбежности страдания не было злого умысла. Омниверс вовсе не был злым. Он не имел воли, не делал выборов, не выносил суждений. Он просто был — бесстрастным, безликим вместилищем всего, что только может быть.

Великолепный, величественный Омниверс, строгая и простая в своей сути структура — включал в себя самые изящные законы, самую изысканную красоту, но при этом унизительно примитивным образом оставался совершенно безучастен к тому, что порождал. Рядом с красотой находилось уродство, искусная утончённость соседствовала с взбалмошными нагромождениями — и между ними не делалось никаких различий. В Омниверсе были сгенерированы бесконечные вариации возможного, и ни у одной из них не было ни замысла, ни цели, ни оглядки на последствия.

Одной из таких вариаций и было страдание. Боль. Не наказание, не пытка, ни даже ошибка мироздания; даже не боль в своей изначальной форме — просто очередное безымянное состояние, ставшее болью лишь отражаясь в чьём-то субъективном восприятии.

Таков был второй вывод: всё, что существовало, было безупречно нейтральным, пока не соотносилось с восприятием. Неодушевлённый мир не содержал ни зла, ни добра; он был лишь набором фактов, среди которых взрыв звезды был равнозначен падению песчинки. Пока не было наблюдателя, не было никакой оценки наблюдаемого. Если не было того, кто мог бы задать вопрос — не было вопроса ни о боли, ни о её смысле, да и не было смысла вообще.

Однако Омниверс неизбежно порождал вопрошающих — меня, других Созерцателей — всех тех, кто претендовал на осмысленность мира. Создавал их уже задающими вопрос. И, создавая всё это, он одновременно обессмысливал поиск ответа, вбрасывая их в безбрежный океан любых фактов, каждый из которых не отличался и не был ни лучше, ни хуже другого.

Таков был разочаровывающий парадокс: сознание, единственный источник потенциального смысла среди безжизненных форм, рождалось в мир, где для смысла не было ни места, ни потребности.

И боль, существующая как боль ровно потому, что возникала внутри того, кто ощущал её как боль, была лишена всякой внутренней сути, причины, оправдания и предназначения. Но зато могла быть мучительной, невыносимой и бесконечной. Она была самой настоящей, предельно подлинной.

Страдание ни для кого не было просто фактом, который можно было бы отстранённо наблюдать вместе с множеством других фактов. Оно возникало как переживание, пагубность которого самим переживанием и определялась.

В то время как радость, или счастье, или блаженство были самодостаточны и хороши сами по себе, — страдание приносило одно лишь страдание. Любое переживание могло оказаться иллюзией или самообманом, но страдание обладало уникальной непреложностью: даже будь оно мнимым, невозможно было отрицать его мучительность.

Так, среди вопиющей бессмысленности, среди ледяного бесстрастия — рождалось зло.

Не потому что это была какая-то вселенская неизбежность или мистическое проклятие; не потому что его изобрёл и так назвал кто-то неведомый и страшный — а потому что именно таким его видело каждое страдающее сознание.

Только страдание было единственным безусловным злом, а зло — единственной безусловной реальностью во всём Омниверсе. Ничто иное не обладало такой же страшной способностью наделять смыслом пустоту. Всё прочее бледнело и казалось призрачным перед лицом абсолютной неопровержимости страдания.

И хотя каждый несчастный обитатель Омниверса переживал это зло исключительно субъективно, сама доступность этого переживания, сама отвратительно безразличная возможность его — была объективной.

Это приводило к страшному итогу: Омниверс не содержал в себе ни одной незыблемой истины, за исключением единственной — объективного зла.

Так тьма опустилась на весь Омниверс — непроглядная, страшная, чёрная тень.