Я остался один на один со своими вопросами. Ни неизбежность, ни случайность не были подходящими идеями. Обе они обрывались на некоем «почему». Почему предопределена именно эта цепь событий? Почему именно этот набор случайностей так удачен?

Я пытался найти ответ, вводя какие-то новые сущности: разумный замысел, космическое предпочтение, вселенское чудо. Но каждое из таких объяснений оказывалось лишь глупой декорацией, временной ширмой, что только на время скрывали очевидное: удовлетворительного ответа на моё «почему» не существует.

И тогда я решился на отчаянный шаг — прыжок в пустоту. Я понял, что ищу причину там, где её, скорее всего, нет. И искать её, пожалуй, вовсе не стоит. Может быть, нужно просто сделать ещё одно утверждение, такое же простое и неоспоримое, как и первое моё «существую».

Это было падением, отказом от всех привычных опор и правил, которое должно было привести к полному крушению, но вместо этого позволило заглянуть за горизонт.

Вот она, эта мысль, которая превратила моё падение в полёт: «Всё, что может быть, — просто есть».

Эта мысль казалась безрассудно смелой. Она была ответом, который не был объяснением. Она была констатацией.

Я отказывался от попыток понять, почему наш мир существует именно в таком виде. Я простодушно и безоговорочно утверждал то, что непосредственно очевидно: он просто существует. И тогда конкретный облик того, что я видел, объяснялся единственно возможным способом: тем, что я наблюдаю лишь одно воплощение из множества всех вообще возможных.

Если бы было иначе, если бы из всего, что может быть, существовало лишь что-то одно (например, мой конкретный мир), мне пришлось бы вводить дополнительное, невероятно сложное допущение, гласящее: «Да, могло быть что-то другое, много вариантов другого, но выбрано было только это». Мне пришлось бы вводить правило, объясняющее, почему именно этому миру, а не другому, было «позволено» существовать. Пришлось бы придумывать сложную, загадочную границу между «возможным» и «существующим».

Моя же смелая мысль отбрасывала все эти лишние правила. Она говорила: нет никакой границы. Если что-то возможно, оно существует.

И это уже не было безрассудством. Это было самым простым и изящным ответом, который я только мог найти. Он не требовал ничего, кроме одного простого утверждения. Он отсекал все лишние «сущности», которые мне приходилось придумывать, чтобы объяснить реальность. Это была самая элегантная и простая идея.

Совершив свой прыжок, я обрёл не пустоту, а простор — безграничную свободу мысли, где не нужно было опираться на зыбкие миражи, постигая мир.

Я понял, что реальность не просто велика, а всеобъемлюща. Это не просто мир, который я вижу. Это даже не множество миров. Это всё, что могло бы быть. Каждое измерение, каждая временная линия, каждое смутное подозрение о том, что «могло бы быть иначе» — это всё не просто предположения. Это всё существует. И я назвал эту безграничную, всеохватную реальность Омниверсом.