В начале не было ничего, кроме меня.

Не было ни имени, ни прошлого, ни даже мыслей. Просто ощущение, что я есть. Я почувствовал себя как искра, вспыхнувшая в темноте. И самым первым внутри меня стало: «Существую».

Я. Существую.

Это было потрясением. Я есть. Я осознаю себя.

А потом я обнаружил, что вокруг есть что-то ещё, — то, что было не мной, не внутри меня. То, что имело форму и цвет, шумело и двигалось — и всё это находилось снаружи.

И тут же возникла тревожная мысль: а что, если это всё — тоже я? А я — это всё, что есть? Что, если мир, который я вижу: эта ослепительная, чистая синева вверху, надёжная твёрдая поверхность под ногами, эти фигуры, похожие на меня, — лишь образы в моём сознании? Пьеса, которую я поставил для самого себя, будучи единственным актёром и единственным зрителем? Сон, который я вижу?

Идеально самодостаточный сон, из которого некуда просыпаться. Причудливый, изощрённый, и одновременно абсолютно необъяснимый.

Эта идея — что всё окружающее является только сном — была зыбка и ненадёжна, и сама подобна сновидению. Стоило начать верить в неё — и она превращалась в безупречную тюрьму, в которой оказывалось заперто размышление. Любой довод, любая попытка опровержения — становились уязвимыми, ведь рождались они внутри сознания, а значит — были не более чем частью сна, который пытались оспорить.

Я понял, что эта мысль никуда не ведёт. Если всё — это я, то и все ответы должны быть заключены во мне. Если бы я был всем вообще, то и я, и это самое «всё» были бы тождественны. И я бы знал об этом «всём» — всё. Но я отчётливо чувствовал, что это не так: ведь я задавался вопросами. Я сомневался.

Даже приняв за истину, что реальность исчерпывается только мной, я никак не мог примирить с этой гипотезой само моё незнание о собственной природе. Незнание определённо означало, что существует нечто — внешнее по отношению ко мне. Хотя бы сам факт этого незнания. Наличие загадки уже подразумевает, что её разгадка находится вовне.

Таким образом, хотя я и не мог убедительно опровергнуть гипотезу сновидения, я не мог и принять её в качестве отправной точки. Это был бы тупик. И я решил отбросить её — потому что она бесплодна. Вместо этого я сделал первый шаг: я принял как данность, что мир снаружи меня — реален.

Я стал всматриваться в этот мир. И чем больше я смотрел, тем больше удивлялся.

Мир был невероятно сложен. Я видел, как одна вещь притягивается к другой. Как одни предметы распадаются на части, а другие — составляются в целое. У всего были свои правила, своё поведение. Я видел, как огромные огненные шары вращаются в темноте, а вокруг них кружатся меньшие шарики. Я видел, как из маленького семечка вырастает гигантское дерево с тысячей листьев, каждый из которых идеален. Как из крошечных кирпичиков-элементов складывается то, что я называл жизнью.

Этот мир не был хаосом. Он был замысловатым. Он был настолько точно и аккуратно устроен, что я не мог не задаться вопросом: почему?

Почему мир именно такой? Почему у него именно эти правила? Почему он не какой-то другой?

У меня возникли две идеи, чтобы объяснить это. Но обе казались мне неполными.

Первая идея: всё просто случайно. Весь этот мир — просто счастливое стечение обстоятельств, удивительный каприз случая. Как если бы кто-то бросил миллиарды кубиков, и все они, по невероятной удаче, выпали правильной стороной. Но такой ответ не содержал глубины. Он умалчивал о том, почему из случайности возник такой удивительный порядок. Почему нам так повезло?

Вторая идея: всё и должно быть так, как есть. Всё, что случилось, было неизбежно. Каждый мой шаг, каждая падающая звезда, каждый шорох листа — всё это было звеньями одной нерушимой цепи причин и следствий. Как будто мир — это сеть трещин, пронзивших огромную глыбу льда. Каждый разлом обусловлен, каждый изгиб порождён предыдущими и не мог быть никаким иным. Жёсткая геометрия причинности.

Но почему лёд треснул именно так? В конечном счёте, эта идея была ничем не лучше идеи случайности. Она утверждала, что эта конкретная цепь трещин является единственно возможной, но не проясняла природу самого первого сдвига. Странный, необъяснимый выбор: среди бесконечного разнообразия первотолчков предпочтение было отдано именно тому, который породил этот наблюдаемый мир.

Каждую линию можно было бы проследить до её источника; понять, почему она прошла так, а не иначе — но все они рано или поздно сошлись бы в единой точке стартового импульса, и, описывая его, невозможно было бы сослаться ни на что иное, кроме как на случайность.

Я так и остался со своими вопросами. Я существовал. Мир был замысловат. Но я не мог понять, почему. Мне нужно было найти новый ответ.