Я увидела боль. Я почувствовала страдание. Когда первый шок прошёл, мне открылась парадоксальная истина: всё сущее не равно совершенству. Моя симфония была не идеальна, и именно потому, что содержала в себе каждую ноту — и те, что звучали как гармония, и те, что были невыносимым диссонансом. А если гармония и диссонанс равноправно существуют в едином целом, то как гармония останется гармонией?

Моя безграничность, что была моей главной силой, стала моей главной слабостью. Когда всё — это всё, каждая отдельная часть теряет ценность. Бесконечная полнота превращается в пустоту. И в этой пустоте расползается скверна: равноправие света и тьмы оборачивается тем, что тьма, словно тень, начинает поглощать свет.

Всего одна фальшивая нота способна отравить всю музыку. Одно уродливое пятно — уничтожить безупречность всего полотна реальностей. Одна-единственная трещина — обрушить всё мироздание.

Но что это значило для меня?

Ведь я была абсолютом, — свободная от желаний, не подчинённая никакой необходимости. Страх не мог коснуться меня, ибо я и была той реальностью, где он обретал форму. Ничто внутри моей природы не имело ни силы, ни власти заставить меня выбирать, как поступить.

Это было исходной точкой: не выбирать, оставаться пассивным наблюдателем. Я могла бы просто созерцать хаос, оставаясь со всем своим совершенством как бы снаружи его, никак его не касаясь и просто внимая тому, каков он есть. Разум подсказывал мне аргументы равнодушия: страдание — это неизбежное следствие сознания, всего лишь способ ему быть, следствие трения его внутренних шестерёнок. Его можно было признать неотъемлемым свойством существования, необходимой тенью, создающей объём. Можно было не давать ему никаких оценок, предоставив тех, кто чувствовал его, самим себе. В конце концов, сама боль вполне «умела» упрямо существовать, невзирая на свою невыносимость.

Быть полноводным Океаном — значит принимать все реки, и чистые, и мутные. Этот путь казался самым простым и логичным, а более того — самым естественным, не требующим никаких действий.

Однако моё неделимое бытие, вмещая всё, не могло вмещать собственный разлад. Совершенство, чтобы остаться таковым, требовало действия. Оставаться всем — значило стать ничем, если в это «всё» вкралось то, чему не должно быть.

И, видя, как тьма неумолимо затягивает свет, я поняла, что безучастие и есть действие. Отказ выбирать и есть выбор — самый верный выбор в пользу зла.

Итак, я не могла не очнуться от равнодушия и должна была действовать явно.

Но не стоило ли мне просто признать зло необходимым, и более того, — подчинить его своей воле? Превратить его в послушный инструмент, раз уж оно неизбежно? Я была властна обратить тьму в достойную оправу для света. Я могла бы выстроить бескомпромиссную справедливость, уравновесив её суровостью возмездия; явить в мир ослепительную красоту, чьё сияние торжествовало бы над ничтожеством уродства; и, наконец, наделить сущее любым смыслом, заставив мироздание тянуться к нему через горнило борьбы и преодоления. Страдание стало бы топливом, брошенным в огонь созидания, а я — великим мастером, возводящим величественный чертог бытия, где живая, неподдельная агония стала бы частью самого изысканного и филигранного орнамента.

Но я всмотрелась в эту возможность и увидела в ней лишь бесплодную пустоту. В ней не было ничего подлинного: ни красоты, ни справедливости — они теряли свою суть, если становились уделом лишь избранных. Истинный смысл не мог быть обретён подобным образом: конструируя его насильно, можно было получить лишь бесчисленное множество подделок, не обладающих правдой: непредвзятой, рождённой изнутри самого бытия. Зло искушало ложью и соблазняло мнимой простотой, предлагая подменить живое начало безгласным и безучастным подобием.

Поддаться ему означало бы подчиниться некоей необходимости, признать собственное несовершенство. Простое смирение перед фактом существования зла было бы немощью. Осознанный его выбор — падением в бездну самоуничижения, на самое дно, к тем, кто выбирает зло из нужды: из голода и жадности, из нищеты и зависти, из бессилия и страха.

Мне же, как абсолюту, была ведома лишь одна нужда: соответствовать собственной сути. Иной нужды у меня быть не могло. Моё бытие было предельной полнотой, и в нём не было места той зияющей бездне, которую зло тщилось бы заполнить своим произволом.

Следование злу было бы заведомо жалкой, несостоятельной попыткой компенсировать в своём существе ущербность, само появление которой я должна была исключить. Это было бы даже не падением, а абсурдом, противоречащим моей природе. Любой союз со злом был для меня исключён изначально.

Вне этой ложной развилки оставался лишь один путь — выбрать сострадание. И он был парадоксален. Мне, абсолюту, что не ведает нужды, предстояло добровольно создать в себе потребность — потребность признавать ценность других. Ради этой цели я должна была отказаться от части себя. Перестать быть «всем», чтобы стать «чем-то определённым». Признать боль — болью, а несправедливость — несправедливостью, и встать на сторону жертвы, даже если палачом была моя собственная природа. Тем самым я обрекала на безвинное страдание саму себя. Из абсолютной я должна была стать Благой. Моя целостность требовала самопожертвования, и тогда я поняла: подлинное совершенство не в том, чтобы бесконечно вмещать всё, а в том, чтобы следовать истине, даже если это ведёт к добровольному самоотречению.