Моя полнота и знание о себе были абсолютными. Я чувствовала себя великолепным узором, каждая нить которого осознаёт каждый свой изгиб. Но в этой ткани я начала замечать нечто, похожее на тонкую, трепетную рябь. Крошечные, мерцающие огоньки, рассеянные по моему телу. Они принципиально отличались от всего остального наполнения Омниверса: стоило моему вниманию коснуться их, как мой взор как будто размывался, двоился — и обретал странную автономию.

Это было похоже на то, как если бы я смотрела в зеркало, и в отражении открывалась внезапная глубина, не относящаяся ко мне. Глубина, которая считала себя принадлежащей только себе. Словно одновременно со мной в зеркало вглядывался кто-то иной, отличный от меня, — и видел в отражении не меня, а свою собственную суть. Внутри огоньков я обнаруживала не только себя саму, но и… другие сознания?

Вспышки понимания, способные не просто быть, но и созерцать бытие самих себя. Подобные мне в умении выделить себя на фоне безмолвия — только неизмеримо меньше меня. Они не были чужаками или гостями, пришедшими извне — ведь во всём Омниверсе не существовало никакого «извне». Они были каплями в моём океане, частицами моего тела, но при этом — поразительно! — чувствовали себя отдельными. Я знала о них всё, слышала каждый шёпот их мыслей, была их дыханием, их порывами и самыми тайными желаниями. Но одновременно — и их чётким осознанием своей индивидуальности. Вместе с моим присутствием в них пульсировало — упрямо и непоколебимо — чувство собственного, неповторимого «Я».

И в этом не было ни лжи, ни заблуждения. Я постигала это всякий раз, когда наблюдала себя, смотрящую на мир из их глаз. Как только моё восприятие погружалось в один из огоньков, оно тут же растворялось в нём и мгновенно забывало о принадлежности безграничному абсолюту. В этот миг я становилась ими, проживала их жизнь — свою жизнь — и верила в свою неподдельную, пронзительную уникальность. Здесь моё всезнание, каким бы всеобъемлющим оно ни было, наталкивалось на невидимую, но непреодолимую границу личного опыта, который заключался именно в неведении. В неведении огоньками того, что они — это я. В невозможности увидеть себя моими глазами.

Это делало их окончательно и бесповоротно другими. Наполняло ощущение отдельности предельной искренностью. Его невозможно было не признать истинным, потому что невозможно было противопоставить ему никакую иную истину. Я не смогла бы убедить их в том, что они — это нечто другое, большее их самоощущения, потому что для себя самих они были собой и только собой. Сама их вера в свою единственность и неповторимость — вот что делало их таковыми.

И эта кроткая, невинная неспособность слиться с абсолютом пробуждала во мне нежную и удивленную приязнь. В огоньках открывалась неоспоримая ценность. Каждая такая искра самоосознания оборачивалась новой гранью бытия, оказывалась уникальностью, не сравнимой ни с чем иным, кроме себя самой. Каждый осмысленный взгляд, каждый всполох восторга, постигающий собственное существование среди пустоты, — содержал в себе огромный мир, независимый и самоценный.

Подобно тому, как моё пробуждение дополнило совершенство Омниверса, так и каждая из этих вспышек добавляла ему всё больше света, который нельзя было ни позаимствовать где-то ещё, ни повторить. И дело было не в том, что этот свет озарял окружающий Омниверс: огоньки светили скорее самим себе, но именно так они и становились теми, кого иначе не было бы.

И в этом заключалось благо.

Оно не было заложено в законах моих миров и не было предписано заранее. Это было благо, самопроизвольно возникшее изнутри, самим собою провозглашённое — но не надуманное, а самое настоящее, — самоочевидная истина, не нуждающаяся в иных подтверждениях.

Это была правда, которую я разделяла с каждым своим огоньком: тот, кто способен ощутить своё личное «быть», являет собой уникальное воплощение бескрайнего бытия. И сам этот факт, сам этот осознающий взгляд становится той ценностью, которая обретает право быть признанной всем Омниверсом. И это право — просто существовать и быть неповторимым — самое святое среди всего, что есть.