Следопыт приблизился к вождю и обратился к нему на языке его племени.

— Благоразумно ли было, Чингачгук, — сказал он с упреком, — устраивать засаду одному против дюжины мингов? Правда, «оленебой» редко обманывает мое ожидание, но ведь от одного берега Освего до другого далеко, а эти негодяи показывают из-за кустарника только свои головы и плечи, и менее опытная рука легко могла бы промахнуться. Тебе, вождь, надо было обо всем этом подумать заранее, непременно заранее.

— Великий Змей — могиканский воин; на военной тропе он видит только своих врагов, и его предки были всегда в тылу мингов с тех пор, как текут воды.

— Я знаю твои способности и уважаю их; но благоразумие так же необходимо воину, как и храбрость. Если бы эти дьяволы-ирокезы не засмотрелись на своих товарищей, они накрыли бы тебя по горячему следу.

— Что замышляет делавар? — спросил Джаспер, видя, что вождь внезапно оставил Следопыта и подошел к берегу, как бы намереваясь опять броситься в реку. — Надеюсь, что он не сделает глупости и не возвратится на тот берег за какой-нибудь безделицей, которую там забыл?

— Нет, нет, он ведь не только храбр, но и благоразумен, хотя и был неосторожен в последней засаде. Послушай, Джаспер, — прибавил Следопыт, отойдя с ним в сторону, — послушай: Чингачгук — не белый, как мы; он могиканский вождь, у которого свои способности, свои привычки. Если живешь с людьми, не совсем похожими на тебя, предоставь им следовать обычаям, отвечающим их природе. Королевский солдат станет клясться и пить, и ты напрасно стал бы мешать ему пить и клясться; красавице — той нужны наряды, и ты не заставишь ее отказаться от них… А натура и наклонности индейца несравненно сильнее.

— Но что он хочет делать? Посмотри! Делавар плывет к телу, которое лежит на камнях… Чего ради он подвергается опять такой опасности?

— Ради чести, славы и доброго имени. Он действует точно так же, как знатные господа, которые оставляют по ту сторону моря свои спокойные жилища и приезжают сюда, чтобы покушать дичи да подраться с французами.

— Я понимаю тебя. Твой друг отправился за скальпом?

— Честь краснокожего этого требует. Может быть, тебе, Пресная Вода, покажется странным, но я слышал и от белых, от людей известных и знатных, самые странные и смешные рассуждения о чести… Да, да, и от белых тоже!

— Великий Змей отважно подставил себя под неприятельские выстрелы, только чтобы овладеть скальпом убитого ирокеза. А мы на этом можем потерять все преимущества, которые дались нам с таким трудом.

— Он думает иначе, Джаспер. По понятиям Великого Змея, гораздо больше чести овладеть этим скальпом, чем оставить поле битвы, усеянное трупами неприятелей, не содрав кожи с их черепов. Знаешь ли ты, что в последней нашей схватке с французами капитан 60-го полка, прекраснейший молодой человек, пожертвовал жизнью для того только, чтобы овладеть трехфунтовой пушкой? Он полагал, что честь повелевает ему это сделать. Я видел молодого прапорщика, смертельно раненного; он завернулся в свое знамя и, обливаясь кровью, умирал, воображая, что покоится на чем-то мягком, мягче буйволовых шкур.

— Да, да, я понимаю, что честь повелевает защищать свое знамя.

— Что ж! Этот скальп — знамя Чингачгука. Он сохранит его, чтобы показать детям детей своих. Но что я говорю, — задумчиво прибавил Следопыт, — ведь могикан одинок. У него нет ни детей, которые бы носили эти трофеи, ни племени, которое бы гордилось его подвигами. Он один в целом мире, и все-таки верен своей природе и своим обычаям. Понятно ли тебе, Джаспер, что во всем этом есть что-то благородное, что-то, заслуживающее уважения?

В эту минуту ирокезы подняли страшный вой, за которым последовало несколько ружейных выстрелов.

Ирокезам так хотелось схватить делавара и помешать ему овладеть скальпом, что они вошли в воду, а некоторые из них шагов на сто приблизились к перекату, надеясь преодолеть силу течения. Чингачгук не заботился о себе. Благодаря долгому навыку, он быстро и ловко покончил со своим делом и возвращался невредимый, потрясая в воздухе трофеем и испуская победные крики самым неистовым и диким голосом… Безмолвные своды лесов и длинная прогалина, образованная течением реки, повторяли этот страшный, торжествующий крик. Испуганная Мабель наклонила голову, а дядя ее едва не обратился в бегство.

— Таких воплей я еще никогда не слыхал! — воскликнул Джаспер, затыкая уши от ужаса и отвращения.

— Это их музыка, мальчик, — хладнокровно отвечал Следопыт. — Звуки эти заменяют им барабаны, флейты и трубы; они не могут обойтись без них: эти звуки возбуждают в них свирепость и жажду крови. В юности эти звуки казались мне страшными, но теперь они так же обычны для моего слуха, как пение птиц. Ну, теперь Великий Змей удовлетворен… Вот он возвращается со скальпом у пояса.

Джаспер с омерзением отвернулся, увидя делавара, выходящего из воды; Следопыт же смотрел на своего друга с философским спокойствием, словно ничего особенного не видел в этом поступке. Делавар, с лица которого совершенно исчезли следы волнения, бросил торжествующий взгляд на товарищей и углубился в чащу кустарника, чтобы выжать воду из своей одежды и зарядить ружье.

— Джаспер, — сказал проводник, — поди-ка отыщи мистера Капа и попроси его присоединиться к нам. Мы не можем терять времени на совещания; надо в одну минуту наметить план действий, иначе минги воспользуются случаем и захватят нас.

Молодой человек позвал Капа, и через несколько минут все четверо собрались на берегу, совершенно скрытые от мингов. Впрочем, это отчасти мешало им следить за неприятелем.

Вечерело. Вскоре должна была наступить ночь, по всем признакам обещавшая быть очень темной. Солнце уже зашло, и сумрак быстро сгущался. Всю надежду путешественники возлагали на эту темноту, несмотря на то, что темнота, скрывая движение врагов, представляла известную опасность.

— Наступила минута, друзья мои, — сказал Следопыт, — хладнокровно подумать и наметить план, чтобы действовать дружно и решительно. Через час в лесах будет темно, как в полночь, и, пользуясь этой темнотой, мы можем достичь крепости. Что вы об этом думаете, мистер Кап? Хотя вы не очень-то знаете, как нужно драться и отступать в лесу, однако возраст дает вам право первому подать голос.

— И мое близкое родство с Мабель должно в этом случае также быть принято в соображение.

— Ну, об этом я не могу ничего сказать. Не все ли равно, отчего происходит привязанность? Я не стану говорить о Великом Змее, но мы с Джаспером готовы защищать дочь сержанта так, как защищал бы ее отец. Правду ли я говорю, парень?

— О, Мабель может положиться на меня! Я буду защищать ее до последней капли крови! — отвечал Джаспер тихо, но с жаром.

— Отлично, отлично, — перебил дядя. — Не будем об этом спорить, потому что вы все, кажется, готовы помогать ей — один охотнее другого. По моему мнению, как только стемнеет, надо сесть в лодку, чтобы неприятельская стража нас не заметила, и плыть к пристани так быстро, как только позволят ветер и морской прилив.

— Это легко сказать, но не так-то легко сделать, — отвечал Следопыт. — На воде мы подвергаемся большей опасности, чем в лесах; к тому же там, ниже, — перекат, а я не уверен, что даже сам Джаспер в темноте сумеет благополучно провести через него лодку. Можешь ли ты, парень, поручиться нам за свою ловкость?

— Я согласен с мнением мистера Капа, что нам лучше отправиться в лодке. Мабель не в состоянии итти по болотам и по древесным пням в такую темную ночь, какая, кажется, предстоит нам; у меня же всегда сердце покойнее и глаз вернее на воде.

— У тебя всегда отважное сердце, парень, и глаз верен настолько, насколько может быть у человека, жившего так долго на солнце и так мало в лесах… Ах, на Онтарио нет деревьев, а как бы порадовалось такой равнине сердце охотника. Что же касается ваших советов, то есть немало доводов и за и против. Вода не оставляет следов…

— А что вы скажете о кильватере[16]? — воскликнул Кап наставительным тоном.

— Что такое?

— Продолжай, — сказал Джаспер, — мистер Кап думает, что он на океане… Вода не оставляет следов, сказал ты…

— Никаких, Пресная Вода, по крайней мере, здесь. Я не берусь судить, что бывает на море. К тому же лодка легка, в ней удобно плыть по течению, и движение не утомит дочь сержанта. Это — с одной стороны. С другой стороны — река не имеет никакого прикрытия, кроме свода неба; перекат трудно пройти даже днем, а отсюда по воде еще добрых шесть миль до гарнизона. Заметьте еще, что ночью в лесу не так-то легко отыскать след… Я, право, в затруднении, Джаспер, что посоветовать в данном случае.

— А что, если мы с Змеем пустимся вплавь за другой лодкой и притащим ее сюда? Кажется, тогда на воде мы будем в большей безопасности?

— Ну, еще бы! Но это можно сделать, когда станет темнее. Да, да, приняв во внимание, что среди нас дочь сержанта, это, конечно, будет лучше всего. Не будь с нами женщины, — людям сильным и храбрым доставило бы удовольствие поиграть в прятки с бродягами, которые находятся на том берегу. Итак, Джаспер, — продолжал проводник, в характере которого не было ни малейшего тщеславия, — возьмешься ли ты доставить сюда лодку?

— Я возьмусь за все, что может помочь Мабель.

— Это благородно, и, думаю, это в твоем характере. Змей, который уже разделся почти донага, поможет тебе. Овладев лодкой, мы, к тому же, отнимем у врага средство вредить нам.

Порешив на этом, начали готовиться к исполнению так удачно задуманного плана. Ночные тени быстро спустились на лес, и, когда все приготовления закончились, уже трудно было различать предметы на противоположном берегу.

Медлить было нельзя; хитрые минги могли изобрести разные способы, чтобы переплыть такую неширокую реку, и Следопыту хотелось поскорее уйти отсюда. В ту минуту, как Джаспер и делавар входили в реку, Следопыт пошел к убежищу Мабель и сказал ей, что она должна отправиться с дядей по течению реки до быстрины. Потом он сел в оставленную для него лодку, которую необходимо было доставить туда же.

Вскоре он причалил к берегу. Мабель и Кап вошли в лодку, заняли обычные свои места, а Следопыт, стоя на корме, держался за сук дерева; он боялся, как бы лодку не увлекло по течению. Потекли минуты мучительного беспокойства за судьбу друзей.

Между тем Джаспер и Чингачгук переплывали глубокий и быстрый поток, чтобы достичь переката, где они могли итти в брод. Вскоре они почувствовали под ногами дно. Тогда, рука об руку, медленно и с величайшими предосторожностями, они пошли в ту сторону, где, по их предположению, находилась лодка. Но тьма была такая, что они ничего не видели, и им пришлось руководствоваться только инстинктом, который указывает жителю леса дорогу после солнечного заката, когда не видно ни одной звезды на небе и когда человеку, не привыкшему к лабиринту лесов, все кажется хаосом. Джаспер всецело положился на делавара, который по своей опытности мог быть лучшим проводником. Трудно, однако, было итти в такой поздний час среди бушующей стихии и сохранить в памяти все детали местности. Когда они достигли средины реки, оба берега исчезли перед ними. Только отдельные вершины деревьев смутно виднелись на фоне облаков. Два раза им приходилось изменять направление, потому что они неожиданно попадали в омуты, а между тем знали, что лодка застряла на отмели. Руководствуясь подобными соображениями, заменявшими им компас, они шли в воде около четверти часа, не видя цели своего путешествия, и это время показалось молодому моряку бесконечным. В ту минуту, когда делавар остановился и предложил своему товарищу возвратиться к земле, чтобы выяснить, какого направления им следует держаться, они увидели человека, идущего в воде на расстоянии руки от них.

— Минг! — сказал делавар на ухо Джасперу. — Змей покажет своему брату, что такое хитрость.

Молодой моряк, заметив незнакомца, сейчас же понял, в чем дело.

Чувствуя, что ему надо во всем положиться на могикана, он решил держаться сзади; друг его пошел в ту сторону, где скрылся ирокез. Он вскоре снова увидел врага и стал приближаться к нему по прямой линии. Вода в этом месте так шумела, что можно было совершенно безопасно разговаривать, и вождь, обернувшись, сказал своему товарищу:

— Положись на хитрость Великого Змея.

— Хуг! — вдруг воскликнул ирокез и потом прибавил на своем языке: — Я нашел лодку, только мне некому помочь. Иди за мной, и мы поднимем ее с камня…

— Охотно, — сказал Чингачгук, который знал язык ирокезов, — веди нас, мы пойдем за тобой.

Ирокез не мог расслышать ни голоса, ни акцента среди шума буйного потока и шел вперед, ничего не отвечая; наши приятели следовали за ним, и вскоре все трое подошли к лодке. Ирокез взял ее за один конец, Джаспер — за другой, а Чингачгук — посередине. Всего важнее было, чтобы враг не угадал в одном из своих новых товарищей белого. Впрочем, это было довольно трудно сделать, потому что Джаспер большую часть своей одежды оставил на берегу.

— Поднимай, — сказал ирокез с лаконичностью, свойственной индейцам. Они без труда приподняли лодку, вылили из нее воду и потом снова осторожно опустили в реку; однако все трое продолжали ее придерживать, боясь, как бы ее не увлекла сила потока. Ирокез, державший лодку за нос, тащил ее к восточному берегу, где друзья ожидали его возвращения.

Судя по тому, что их появление ничуть не удивило ирокеза, Джаспер и делавар догадались, что на реке должны быть еще враги; поэтому они решили вести себя как можно осторожнее. Люди менее смелые и решительные побоялись бы попасть в среду неприятелей; но их сердца были не доступны страху. Они сроднились с опасностями и отважились бы на любой риск, зная, как важно помешать неприятелю захватить лодку. Джаспер твердо решил овладеть ею или изломать ее: от этого зависела безопасность Мабель. Он достал свой нож, чтобы проткнуть дно лодки и таким образом сделать ее хоть на некоторое время негодною к употреблению в случае, если бы что-нибудь заставило могикана оставить ее в руках неприятеля.

Между тем ирокез, медленно бредя по воде, тащил за собой лодку; два товарища волей-неволей следовали за ним. Чингачгук занес было свой томагавк и хотел уже раскроить им череп ничего не подозревавшего индейца, но побоялся, что крик умирающего или труп, который будет увлечен течением, вызовут тревогу, и благоразумно переменил намерение. Через минуту он начал жалеть о своей нерешительности, потому что увидел еще четырех подходивших к ним ирокезов.

После лаконического восклицания, которым обыкновенно индейцы выражают свое удовольствие, все они устремились к лодке. Ирокезов было теперь так много, что в эту минуту хитрость и сообразительность делавара были бесполезны. Пять ирокезов, не останавливаясь и не произнося ни слова, спешили к берегу. Они хотели взять весла, которыми заблаговременно запаслись, и посадить в лодку трех или четырех воинов с ружьями и запасом пороха; только невозможность перенести эти вещи в темноте, не замочив их, мешала ирокезам переплыть реку.

Небольшой отряд, состоящий из друзей и врагов, достиг таким образом восточного берега, где вода, как и у западного берега, была чрезвычайно глубока. Надо было пуститься вплавь… Здесь на минуту остановились, чтобы решить, каким образом переправить лодку к берегу. Один из четырех прибывших ирокезов был вождем, и уважение, которое обыкновенно питают американские индейцы к достоинству, опытности и званию вождя, заставило всех умолкнуть в ожидании его слова.

Благодаря этой отсрочке положение двух друзей, в особенности Джаспера, стало еще более опасным — в них могли узнать врагов. Джаспер из предосторожности бросил свою шапку на дно лодки, и так как на нем не было ни кафтана, ни рубашки, то можно было надеяться, что в нем не узнают белого. Этому сильно способствовало еще и то, что все ирокезы были впереди, а он стоял за кормой, которая скрывала его от неприятеля. Не таково было положение Чингачгука: он находился в самой середине своих смертельных врагов; но все его чувства были настороже, и он готов был в любую минуту ускользнуть или нанести удар, если представится случай. Боясь обернуться, чтобы его не узнали стоявшие сзади, он с неистощимым терпением выжидал той минуты, когда можно будет действовать.

— Двое станут по концам лодки и будут толкать ее вперед. Остальные переправятся вплавь и приготовят оружие, — сказал ирокезский вождь.

Индейцы молча повиновались и оставили Джаспера у кормы, а ирокеза, нашедшего лодку, — у носа. Чингачгук так глубоко погрузился в воду, что ирокезы, пройдя мимо, не заметили его. По шуму, производимому пловцами, по всплескам воды, по взмахам их рук, по окликам вскоре стало ясно, что четыре ирокеза, присоединившиеся к первому, уже плывут по глубокому месту. Убедившись в этом, делавар тотчас поднял голову, расположился по-прежнему и решил, что минута действовать наступила.

Будь на месте старого воина человек с меньшим самообладанием, он, вероятно, тотчас нанес бы давно задуманный удар. Но могикан знал, что несколько ирокезов находятся неподалеку, в быстрине, и не хотел рисковать без крайней необходимости. Он дал индейцу, находившемуся впереди лодки, втащить ее на глубокое место, и они втроем поплыли к восточному берегу. Когда же делавар и Джаспер доплыли до места, где течение было гораздо стремительнее, они, вместо того чтобы перетащить лодку через поток в прямом направлении, повернули ее; она описала кривую линию и благодаря этому замедлила ход. Разумеется, это было сделано не вдруг, не с обычной торопливостью белого, который вздумал бы прибегнуть к подобной хитрости, а напротив, очень медленно и осторожно, чтобы обмануть ирокеза, идущего впереди, заставив его подумать, что они борются с силой течения. Через минуту лодка достигла самого глубокого места у переката. Тогда ирокез заметил, что должна быть какая-то особенная причина, замедляющая ход лодки. Он вдруг обернулся и увидел, что движению лодки мешают его товарищи.

Молодой ирокез тотчас заметил, что он один с врагами. Он схватил Чингачгука рукой за горло, и оба индейца, бросив лодку, вцепились друг в друга, как тигры. Во мраке, окруженные бушующей водой, они забыли все, кроме взаимной вражды и стремления одолеть врага.

Джаспер остался полным хозяином лодки, которая летела по воде, как перо по ветру. Первой мыслью его было пуститься вплавь на помощь могикану, но, вспомнив, что необходимо завладеть лодкой, он, несмотря на то, что слышал тяжелое дыхание двух воинов, старавшихся задушить друг друга, направил лодку к западному берегу и вскоре причалил к нему.

Отыскав друзей, он оделся и вкратце рассказал обо всем происшедшем.

Глубокая тишина последовала за этим рассказом. Все напряженно прислушивались в надежде услышать какой-нибудь звук, по которому можно было бы судить об исходе борьбы между двумя индейцами. Но тщетно — слышался только однообразный, неумолчный рев потока. Ирокезы, находившиеся на противоположном берегу, хранили мертвое молчание.

— Возьми это весло, Джаспер, — сказал Следопыт спокойно, хотя внимательный наблюдатель заметил бы, что голос его звучал грустнее обыкновенного, — и плыви за нами; неблагоразумно больше оставаться здесь.

— А Змей?

— Змей в руках Великого Духа, как он говорит. Останется ли он жив, или умрет, мы ничем ему не можем помочь, а сами погибнем, если сложим руки и станем болтать о своем горе. Этот мрак для нас очень выгоден…

Протяжный, пронзительный крик донесся с противоположного берега и прервал речь проводника.

— Что значит этот вопль, мистер Следопыт? — спросил Кап. — Он походит на крик дьявола и уж, верно, исходит не из человеческой глотки.

— Это крики радости, возвещающие их победу. Нет Сомнения, что тело Великого Змея, живое или мертвое, в руках ирокезов.

— А мы! — воскликнул Джаспер, великодушно упрекая себя при мысли, что такого несчастья не случилось бы с его товарищем, если бы он не покинул его.

— Мы ничем не можем помочь теперь вождю, парень. Нам надо самим как можно скорее убираться отсюда.

— Как? Не сделав ничего для его спасения? Не узнав, жив он или мертв?

— Джаспер говорит правду, — сказала Мабель задыхающимся и дрожащим голосом. — Я, право, не боюсь, дядюшка, и охотно останусь здесь до тех пор, пока мы не узнаем, что сталось с нашим другом.

— По-моему, это резонно, Следопыт, — вставил Кап. — Истинный моряк никогда не покинет своего однокашника, и, признаюсь, я очень рад, что такое благородное чувство не чуждо пресноводному люду.

— Эх, — возразил проводник, с нетерпением отталкивая лодку от берега, — вы ничего не знаете и ничего не боитесь. Если вам дорога жизнь, думайте только о том, как бы достигнуть крепости, и предоставьте делавара его судьбе. Что делать: лань, которая часто ходит на солонцы, в конце концов натыкается на охотника.