Следопыт вошел в комнату умирающего с тяжелым чувством грусти и сожаления. Не то было с Капом: грубый, упрямый, буйный и вдобавок с педантическими замашками, старый моряк не был расположен глядеть даже на самую смерть с тем трепетом, с каким обычно все привыкли ее встречать. Несмотря на все происходившее, несмотря на непритворную любовь к своему зятю, он вошел в комнату умирающего с равнодушным видом и сейчас же начал рассказывать о последних происшествиях и о смерти Мюйра и Ароухеда.

— Оба отдали свои якоря, не успев моргнуть, брат Дунгам, — прибавил он, — и ты можешь утешать себя тем, что незадолго перед тобой другие отправились в великое путешествие, и отправились такие люди, которых ты не слишком любил. Будь я на твоем месте, меня бы это очень утешило. Моя мать говаривала, друг Следопыт, что следует не разнеживать душу умирающего, а, напротив, укреплять ее всякими благоразумными мерами. Эти новости очень утешат нашего бедного Дунгама, если он чувствовал к покойным то же, что чувствую я.

Роса, услышав о смерти мужа, встала и неслышными шагами вышла из блокгауза. На лице Дунгама не выразилось никакого особенного чувства, потому что нити, связывавшие его с жизнью, так ослабели, что он совершенно забыл Ароухеда и нисколько не заботился о Мюйре. Он слабым голосом спросил о Джаспере. Юноша не замедлил явиться. Сержант посмотрел на него с нежностью, и в глазах его выразилось раскаяние в оскорблении, которое он так несправедливо нанес молодому матросу. В блокгаузе в это время находились Следопыт, Кап, Мабель, Джаспер и умирающий. Все стояли вокруг сержанта, ожидая его последней минуты. Мабель преклонила возле него колени, то прижимая к своему лбу руку, покрытую холодным потом, то смачивая водой запекшиеся губы отца.

— Теперь — ты, а завтра — мы, сержант, — сказал Следопыт, который так часто бывал свидетелем смерти, что не чувствовал особенного благоговения при виде умирающего, хотя и понимал, какая разница между смертью в пылу битвы и в тишине домашнего круга. — Ты исполнил в жизни свой долг и теперь, когда отправляешься в далекое странствование, у тебя должно быть и легкое сердце и быстрые ноги.

— Я надеюсь, мой друг; я старался исполнить мой долг.

— Да, да, — вмешался Кап, — хотя было бы лучше, если бы ты лег в дрейф на открытом месте и послал лодку разузнать, что делается на берегу! Но что и говорить: никто из нас не сомневался, что ты думал сделать все к лучшему…

— Да, я думал сделать все к лучшему.

— Батюшка! Милый батюшка!

— Магнит захвачена врасплох этим шквалом, — проговорил Кап, — она ни сказать, ни сделать ничего не может, чтобы помочь своему отцу обойти подводные камни. Зато уж нам надо как-нибудь постараться провести его благополучно. Я боюсь, чтобы дитя не заставило сержанта дрейфовать теперь, когда он выплыл на фарватер[64] в самую надежную часть канала.

— Мабель, дитя мое! — сказал, наконец, умирающий. — Мабель, я оставляю тебя, мое дитя; где твоя рука?

— Вот, милый батюшка, вот обе…

— Следопыт, — прибавил сержант, шаря рукой по постели и ошибочно беря руку Джаспера, — возьми ее, будь ей отцом, будь тем, чем хочешь, чем хочет она. Благословляю вас, благословляю обоих!

В эту минуту ни у кого не хватило смелости сказать сержанту об его ошибке, и он умер минуту или две спустя, держа в своих руках руки Джаспера и Мабель. Девушка не знала сама и не видела, с чьей рукой соединена ее рука до той минуты, когда восклицание Капа возвестило ей о смерти отца. Тогда, подняв лицо, она встретила глаза Джаспера, устремленные на нее, и почувствовала горячее прикосновение его руки. Но в это мгновение только одно лишь чувство владело ею, и она отошла в сторону, почти не отдавая себе отчета в том, что случилось.

Следопыт взял за руку Джаспера и вышел с ним из блокгауза.

Оба друга в глубоком молчании прошли мимо костра, через прогалину, и остановились на противоположном берегу острова. Следопыт заговорил первым:

— Все кончено, Джаспер, все кончено! Ах, бедный сержант Дунгам окончил свой поход… И чья же рука? Рука минга остановила его. Да, никогда нельзя знать, что случится с нами впереди, и завтра, послезавтра, может быть, то же самое будет и со мною.

— А Мабель? Что будет с Мабель, Следопыт?

— Ты слышал предсмертные слова сержанта: он поручил дитя свое мне, Джаспер, и поручение это свято.

— Это такое поручение, Следопыт, от которого всякий с радостью освободил бы тебя, — возразил молодой человек с горькой усмешкой.

— Я часто думал, что оно возложено на недостойного. Я не тщеславен, Джаспер! Я не тщеславен, кажется, нет! Но если Мабель Дунгам простит мне все мои недостатки и все мое невежество, мне не следует противиться, хотя я и хорошо знаю свое ничтожество.

— Никто не будет упрекать тебя, Следопыт, если ты женишься на Мабель Дунгам, точно так же, как никто не стал бы упрекать тебя, увидя на груди твоей бесценный алмаз, подаренный тебе другом.

— Так ты думаешь, что будут упрекать Мабель, друг Джаспер? Да, и у меня были беспокойные мысли об этом. Ведь не все же смотрят на меня такими глазами, как ты и дочь сержанта. (Джаспер Пресная Вода вздрогнул, как будто внезапно почувствовал физическую боль.) А люди, — продолжал проводник, — завистливы и имеют дурные нравы, особенно те, что живут в гарнизонах. Уж такова натура! Знаешь, Джаспер, иногда приходит мне в голову мысль: чтобы Мабель полюбить тебя! Да, да, я иногда желаю этого, а также, чтобы и ты полюбил ее, потому что мне всегда казалось, что с тобой она была бы гораздо счастливее, чем со мной.

— Довольно говорить об этом, Следопыт, — прервал Джаспер нетерпеливо и почти задыхаясь, — ты будешь мужем Мабель, и не надо никого другого, даже в разговорах, даже в мыслях! А я… я последую совету Капа: пойду на океан, познакомлюсь с соленой водой и, может быть, стану человеком.

— Ты, Джаспер Уэстерн! Ты хочешь покинуть озера, леса и границы? Ты хочешь променять их на города и поселения и на небольшую разницу во вкусе воды? Разве нет у нас солончаков, если уж соль так нужна тебе? Не должен ли человек довольствоваться тем, чем довольствуются все другие? Я надеялся на тебя, Джаспер! Я надеялся на тебя и думал, что теперь, когда Мабель и я будем жить в одной хижине, ты через несколько времени также выберешь себе подругу и поселишься в соседстве с нами. Есть чудное место милях в пятидесяти к западу от гарнизона: там я и думаю поселиться. А милях в десяти оттуда есть славная пристань, возле которой ты можешь держать свой куттер и разъезжать на нем в часы досуга. Я радовался, воображая, что ты со своей женой заняли бы одно из этих мест, а я с Мабель — другое. Мы жили бы так близко друг от друга! Охотясь, я успел бы дойти до твоего жилища, нисколько не утомившись, и, если можно быть счастливыми на земле, мы были бы счастливы вчетвером!

— Ты забываешь, мой друг, — отвечал Джаспер, взяв руку Следопыта и стараясь улыбнуться, — ты забываешь, что у меня нет больше никаких привязанностей, и не думаю, чтобы я мог полюбить кого-нибудь так, как люблю тебя и Мабель.

— Благодарю тебя, мальчик, благодарю от всего сердца. Ты говоришь, что любишь Мабель; но любовь твоя к ней не больше, как дружба, а я чувствую к ней совсем другое. Теперь, знаешь, я не сплю так крепко, как спит природа в полночную пору, как спал прежде я сам: целую ночь мне все снится Мабель Дунгам. Молодые лани бегают и резвятся вокруг меня, и когда я поднимаю ружье, чтобы пристрелить одну из них, лани оборачиваются, и мне тогда чудится, будто они улыбаются и смеются, как будто хотят сказать: «Стреляй в меня, если смеешь!» Потом я слышу звуки ее сладкого голоса среди пения птиц… И вот, не дальше как в последнюю ночь, мне снилось, будто я должен перейти через Ниагару; я схватил Мабель на руки и ни за что на свете не хотел разлучиться с нею. Самыми горькими минутами были те, когда представлялось мне во сне, будто я теряю Мабель по какому-то необъяснимому несчастью: то она меняет свое отношение ко мне, то вырывает ее у меня кто-то…

— О, Следопыт, если это так горько тебе во сне, то каково же тому, кто чувствует это в действительности? Каково же тому, кто знает, что это наяву? Кто чувствует, что здесь нет уже никакой надежды?!

Эти слова вырвались у Джаспера, как выливается жидкость из внезапно разбитого сосуда. Он произнес их невольно, почти бессознательно, но с выражением истинного чувства, которое не позволяло сомневаться в их глубокой искренности. Следопыт вздрогнул и с минуту глядел на своего друга, как громом пораженный; и, несмотря на все его простодушие, истина, наконец, сверкнула ему прямо в глаза. Нужно ли говорить, как быстро начинает работать мозг, когда, наконец, находит ключ к тому, чего прежде не подозревал, как быстро бегут тогда догадки и встают воспоминания в подтверждение того, что открылось внезапно и неожиданно. Следопыт был так доверчив от природы, так благороден, так склонен думать, что все друзья его желали ему такого же счастья, какого он желал им, что никогда до этой несчастной минуты у него не возникало подозрения о любви Джаспера к Мабель. Но вспышка его друга была так сильна и так естественна, что не могла оставить в нем ни малейшего сомнения. Он вспомнил тогда и о молодости Джаспера, и о его привлекательной наружности, и о всех качествах, из-за которых Мабель могла предпочесть Джаспера. Благородная правдивость, которая была характерным отличием проводника, взяла верх над всеми его чувствами. Взяв Джаспера за руку, Следопыт подвел его к пню и почти насильно заставил юношу усесться. Потом проводник сам сел возле него.

Джаспер в ту минуту, когда прорвалось его чувство, и устыдился и встревожился. Он много отдал бы, лишь бы вернуть сказанное, но он был так откровенен, так искренно говорил со своим другом, что ему и в голову не приходило что-либо утаивать от Следопыта или отказаться от объяснения, которого, по-видимому, тот хотел потребовать.

— Джаспер, — начал Следопыт таким торжественным тоном, что юноша вздрогнул, — это удивило меня. Я не думал, что ты питаешь именно такие чувства к Мабель. Если только мое тщеславие, мои дерзкие помыслы не обманули меня так жестоко, то я жалею тебя, мальчик, от всей души. Да, я знаю теперь, как нужно жалеть того, кто отдал свое сердце Мабель и не имеет надежды, что она ответит ему взаимностью. Все дело должно выясниться, Пресная Вода, как говорит делавар, чтобы не было между нами ни облачка!

— Что тут выяснять, Следопыт! Я люблю Мабель Дунгам, а Мабель Дунгам не любит меня. Она избрала тебя, она предпочитает тебя, и я не могу придумать ничего лучшего, как только отправиться на соленую воду и забыть вас обоих.

— Забыть меня, Джаспер! Но за что же? Чем я это заслужил? Откуда же ты знаешь, что Мабель предпочитает меня? Почему ты это знаешь, друг?

— Разве она не выходит за тебя замуж? Неужели же Мабель решится выйти замуж за человека, которого не любит?

— Сержант сильно упрашивал ее, а она — такое покорное дитя, что ей, может быть, было трудно противиться желанию умирающего отца. Говорил ли ты когда-нибудь, что любишь ее, Джаспер, что питаешь к ней такие чувства?

— Никогда, Следопыт! Я никогда бы не оскорбил тебя этим!

— Я верю тебе, парень, верю тебе и думаю, что ты отправишься на соленую воду и твоя тайна умрет с тобою. Но этого не должно быть! Мабель все узнает: она должна сама сделать выбор, даже если мое сердце разорвется от такого испытания! Так, стало быть, ни одного слова не было сказано между вами, Джаспер?

— Ни одного слова определенного, ни одного слова прямого. Но я признаюсь тебе в моем безумии, Следопыт, и не утаю ничего от такого благородного друга; потом — конец делу! Ты знаешь, как молодые люди понимают друг друга или думают, что понимают, не говоря, однако, между собою открыто и ясно, как они узнают мысли друг друга — или думают, что узнают, — по тысяче различных мелочей?

— Нет, Джаспер, я этого не знаю, — ответил откровенно проводник. — Нет, Джаспер, я ничего такого не знаю. Мабель всегда обращалась со мной ласково, и то, что хотела сказать мне, всегда говорила ясно.

— Так ты, стало быть, слышал от нее, что она любит тебя, Следопыт?

— Постой, Джаспер, нет, на словах было не так. Она сказала мне, что мы никогда не можем, никогда не должны быть мужем и женой, что будто она не стоит меня, но тут же она говорила, что почитает меня, уважает меня. А потом сержант сказал мне, что уж всегда так бывает с молодыми и застенчивыми девушками, что мать ее то же делала и то же говорила и что я должен быть совершенно доволен, если она согласилась почему бы то ни было выйти за меня… В конце концов я поверил, что все это правда.

Несмотря на всю свою дружбу к счастливому сопернику и искреннее желание ему счастья, Джаспер почувствовал, что при этих словах сердце его наполнилось безудержным чувством радости.

— Скажи мне еще что-нибудь об этом умении говорить без помощи языка, — продолжал Следопыт, лицо которого становилось все сумрачнее и сумрачнее. — Я умею так говорить с Чингачгуком, но я не знал, что это искусство известно молодым девушкам, а особенно Мабель Дунгам.

— Я говорю о взоре, об улыбке, о дрожании руки, когда молодая женщина случайно коснется меня. Я был настолько наивен, что трепетал от одного дыхания Мабель, даже от легкого шороха ее платья, и мои безумные помыслы обманули меня. Я никогда ясно не говорил о своем чувстве Мабель, а теперь это было бы бесполезно, потому что для меня нет уже никакой надежды!

— Джаспер, — возразил Следопыт просто, но с таким достоинством, которое делало бесполезными дальнейшие возражения, — давай потолкуем о похоронах сержанта и о нашем отъезде с этого острова. Позже будет достаточно времени, чтобы подробно поговорить о дочери сержанта. Мне нужно получше вникнуть в это дело, потому что отец поручил мне свое дитя.

Джаспер был даже рад прекращению этого разговора, и друзья расстались, озабоченные каждый своими обязанностями.

После полудня похоронили всех умерших. Могила сержанта Дунгама возвышалась в середине прогалины, под тенью высокого вяза. Мабель горько плакала, и слезы несколько облегчили ее горе. Ночь прошла спокойно, так же как и следующий день. Они не могли еще отправиться в дорогу, потому что Джаспер объявил, что ветер слишком силен. Та же причина удержала капитана Санглие, который покинул остров только утром на третий день после смерти Дунгама, когда погода успокоилась и подул попутный ветер. Перед отъездом он простился со Следопытом. Очевидно, он смотрел на проводника, как на существо особого порядка, и дорого ценил время, проведенное в его обществе. Оба они расстались со словами взаимного уважения, оставаясь, однако, загадкой друг для друга.