Солдаты подняли тело Мюйра, отнесли его в сторону и накрыли шинелью. В это время Чингачгук вышел из кустов и молча присел к костру. Санглие и Следопыт заметили на его поясе окровавленный скальп, но ни тот, ни другой не стали расспрашивать: они поняли, что Ароухед убит. Француз продолжал невозмутимо есть свой суп. Желая получить более точные сведения об измене Мюйра, Следопыт стал предлагать Санглие вопросы, на которые тот охотно отвечал, не видя больше необходимости скрывать действия убитого агента. Оказалось, что Мюйр предложил свои услуги неприятелю вскоре после того, как пятьдесят пятый полк прибыл на границу; как на преимущество своей агентуры перед другими он указал на свою дружбу с комендантом Лэнди, благодаря, которой он мог сообщать французам наиболее точные сведения. Предложение его было принято, и капитан Санглие несколько раз виделся с ним в окрестностях Освего и однажды провел даже целую ночь в крепости. Ароухед служил посредником для передачи сообщений, а анонимное письмо к майору Дункану было сочинено Мюйром, затем переписано во Фронтенаке и передано, наконец, самим тускаророй в руки майора. Возвращаясь после исполнения этой миссии, Ароухед и был захвачен «Бегуном». Таким образом, Джаспер являлся намеченной жертвой, гибель его должна была скрыть Мюйра. За особое вознаграждение Мюйр взялся сопровождать экспедицию на Тысячу Островов, обязуясь дать сигнал, когда наступит момент, наиболее удобный для атаки. Он же и сообщил неприятелю о положении этого острова.

Отличаясь пристрастием к прекрасному полу, Мюйр мог жениться на Мабель, как и на всякой другой, но особенно напирал на свой мнимый восторг перед ней, чтобы иметь повод просить майора о своем участии в экспедиции. Эпизод с Мабель особенно смешил Санглие, заставляя его во время рассказа едко посмеиваться над изобретательностью квартирмейстера.

Окончив свой рассказ, Санглие неожиданно протянул руку Следопыту и сказал:

— Нате, пожмите ее! Вы-то честный человек, а это много значит. Мы пользуемся шпионами как средством, извлекая из них пользу для себя. Но я их ненавижу! Вот вам моя рука.

— Я охотно жму вашу руку, капитан, — отвечал Следопыт, — вы — враг законный, простой и храбрый. Что касается тела квартирмейстера, — оно никогда не коснется английской земли. Пусть остается на том месте, которое было свидетелем его подлости, и пусть измена служит ему надгробным памятником. Я допускаю, капитан Каменное Сердце, что подобные сношения со шпионами могут входить в обязанности солдата, но, говорю вам откровенно, я был бы не способен на это, и радуюсь, что это дело останется не на моей, а на вашей совести. Джаспер, поди-ка сюда на минутку. Мне нужно сказать тебе, мой мальчик, два слова.

Проводник отвел молодого человека в сторону и, крепко сжимая его руку, сказал дрогнувшим голосом:

— Ты знаешь меня, Пресная Вода, и я знаю тебя; все происшедшее ни на минуту не изменило моего мнения о тебе. Никогда я не верил их сказкам, хоть дело и казалось мне одно время серьезным. Я всегда знал, что измена не в твоей натуре но, признаюсь, не подозревал я и квартирмейстера.

— И это — человек, имевший грамоту его величества!

— Не в этом суть, Джаспер! Он приносил присягу — и не исполнил своего долга.

— А любовь его к Мабель, к которой он в действительности ничего не чувствовал!

— Это было очень дурно с его стороны. У покойного текла в жилах кровь минга! Только выродок может обманывать женщину. Вот и мне вверено одно такое существо… Сержант на смертном одре дал мне в жены свою дочь, и Мабель, дорогая моя девочка, согласилась на это. Я чувствую, что должен теперь заботиться о двух жизнях, думать о двух существах, радовать два сердца. Ах, Джаспер!.. Мне кажется подчас, что я недостаточно хорош для этого милого ребенка!

При этой новости у Джаспера захватило дыхание. Как он ни старался скрыть свое волнение, но щеки его покрылись мертвенной бледностью; все же ему удалось ответить твердым голосом:

— Не говори этого, Следопыт, ты достаточно хорош даже для самой королевы.

— Да, да, на твой взгляд. Действительно, я без промаху могу убить лань и минга, глаз мой безошибочно определит след в лесу и положение звезд. Конечно, живя со мной, Мабель не будет чувствовать недостатка ни в дичи, ни в рыбе, ни в голубях. Но найдет ли она во мне человека, равного по развитию, способного вести приятную беседу тогда, когда, по прошествии нескольких лет, люди дают друг другу должную оценку?

— Оценив тебя должным образом, самая избалованная женщина может быть с тобою счастлива, Следопыт! Этого тебе нечего бояться. Но довольно говорить об этом, — прибавил Джаспер, крепко сжимая руку друга и бессознательно направляясь к огню, — довольно. Ты достоин Мабель, и Мабель достойна тебя. Ты ее любишь, и она платит тебе тем же; сам отец выбрал тебя ей в мужья, — кто же осмелится оспаривать у тебя это право!.. Что же касается квартирмейстера, то его лживая любовь к Мабель еще хуже измены королю.

При этом они так близко подошли к огню, что пришлось переменить разговор. Как раз в это время показался Кап, только что покинувший умирающего брата и ничего не знавший о происшедшем. Обычная самоуверенность оставила его. Он шел грустный, задумчивый и скромный.

— Скверная штука смерть, с какой стороны ни смотри на нее! — оказал он, подходя к собеседникам. — Вот сержант Дунгам — славный солдат, надо отдать ему справедливость! Он опускает свой канат в настоящую минуту и ведь так цепляется за него, точно он и не должен пройти через клюз[63]. А все почему? Любит дочь. Я, по крайней мере, видя, что другу необходимо совершить длинное путешествие, всегда желаю ему скорейшего отплытия и благополучия.

— Не убить же сержанта, чтобы ускорить его смерть? — возразил Следопыт с укоризной. — Жизнь дорога даже старикам. Чем меньше она стоит, тем больше ее ценят.

Капу и в голову не приходило ускорять смерть своего несчастного зятя. Моряка обидело, что его слова неправильно истолковали.

— В ваши годы и при вашем благоразумии, Следопыт, — сказал он, — нехорошо нападать на человека, мысли которого омрачены скорбью. Сержант Дунгам — мой зять и друг. Я его уважаю, почитаю и знаю, что он жил, как следует. Не такой уж великий грех — пожелать кому-нибудь хорошей якорной стоянки в небесах. Все мы смертны, и лучший из нас не будет этого отрицать. Но где же квартирмейстер? Он должен пойти проститься с бедным сержантом, который покидает этот мир немного раньше нас.

Проводник рассказал ему про смерть Мюйра и про его измену. Кап слушал, разинув рот от удивления, а по окончании рассказа два или три раза оглушительно кашлянул, точно облегчая дыхание.

— Превратна и беспокойна ваша жизнь между пресной водой и дикими, Следопыт, — промолвил он наконец, — и чем скорее я уеду отсюда, тем выше стану в собственных глазах! Предатель, говорите вы, готовый продать свою страну, да еще кому? Негодному французу?

— Готовый продать все: страну, душу, тело, Мабель и все наши скальпы, не заботясь о том, кто покупатель. Соотечественники Каменного Сердца платили ему.

— Узнаю их! Всегда рады купить, когда не могут победить или удрать.

Господин Санглие иронически приподнял шляпу и поклонился с поразительной галантностью.

— Я ведь шел сюда за Мюйром, — обратился Кап к Следопыту, — думая, что сержант перед смертью захочет сказать несколько слов своему заместителю. Но, оказывается, поручик действительно подвинулся по службе.

— Относительно заместителя нечего беспокоить сержанта. Маленьким, изнуренным отрядом, я думаю, может командовать и капрал. Обо всем остальном я позабочусь. Нам придется только похоронить мертвеца и сжечь дотла форт и хижины, построенные на неприятельской земле, чтобы не оставлять их в руках врагов. Возвращаться сюда не к чему, раз это место стало всем известно.

— Все это прекрасно, любезный друг, но подумаем теперь о моем бедном зяте. Хоть он и солдат, нельзя, по-моему, позволить ему уйти без слова утешения.

— Верно, верно, — ответил проводник, направляясь к блокгаузу. — Я часто присутствовал при последних минутах умирающих: одни отходят в вечность тупыми и невежественными, другие умирают с радостью, точно избавляются от большой тяжести. Я думаю, что в эту минуту все наши поступки встают перед нами.

— Да, вы правы, Следопыт. Пришла раз такая минута, когда я был на волосок от смерти; с какой быстротой перелистал я тогда журнал моей жизни! Большим грешником я никогда не был: не грабил, не предавал, не поджигал, но мог упрекнуть себя в мелочах — в контрабанде и других подобных проделках. Что прикажете делать? Я — моряк!.. Верно, и ваша профессия тоже не без пятен?

— Многие разведчики и проводники — отъявленные мошенники и, подобно квартирмейстеру, служат обеим сторонам, но я в этом неповинен. У меня три раза в жизни были искушения. Однажды я нашел на нашей территории двадцать шесть прекрасных бобровых шкурок, принадлежавших французскому охотнику, который не имел права охотиться в наших лесах. Я знал, что закон будет за меня, если я их возьму; очень уж они меня манили! Но я представил себе отчаяние бедняги, возлагавшего на них, быть может, все свои надежды, — и оставил шкурки на прежнем месте. Охотники обозвали меня дураком, но я прекрасно спал в ту ночь, — значит, я поступил правильно… В другой раз (тогда я еще был молод) я увидал в лесу редкое дорогое ружье, с которым я мог бы быстро выдвинуться. Очень уж хотелось мне взять его. Но я преодолел себя и позже со своим карабином восторжествовал над противником, стрелявшим в цель из того ружья… В третий раз я набрел в лесу на шестерых спящих мингов. Их ружья и томагавки лежали в стороне, так что я мог ими преспокойно завладеть. Но честный человек не должен нападать ни на спящих, ни на безоружных. После некоторого колебания я спрятался и стал ждать их пробуждения. Когда они, вооруженные, двинулись в путь, я стал стрелять в них, перебегая из одной засады в другую. В результате из шести негодяев в деревню вернулся только один, да и то прихрамывая. Великий Змей, следовавший за мной на большом расстоянии, конечно, не упустил случая овладеть их скальпами. Вот видите, — прибавил Следопыт, подходя к блокгаузу, — можно поступать справедливо, не изменяя ни чести, ни долгу службы.

Кап, не вполне уяснивший себе эту мораль, что-то пробормотал в ответ.

Они с минуту стояли перед дверью, точно собираясь с мыслями, и наконец вошли.