Следопыт, выходя из блокгауза, встретил Мюйра, который отвел его в сторону, чтобы переговорить наедине. Обращение квартирмейстера было ласково до приторности, но под этой лаской, видимо, скрывалось лукавство.

— Любезный мой друг, — начал Мюйр, — ты для всех нас теперь еще в тысячу раз дороже после услуг, недавно оказанных тобою. Ты еще больше упрочил свою славу в последнем деле. Правда, тебя не произведут в офицеры, да ты, верно, и не добиваешься этого; но ты составил себе громадную известность как проводник, как советник, как верный подданный и несравненный стрелок. Не знаю, пользуется ли в Америке большею славою сам главнокомандующий! Тебе бы прожить остаток дней в спокойствии. Женись-ка, друг любезный, не откладывая, да подумай о своем счастье, потому что о славе тебе уже нечего думать. Возьми себе в жены Мабель Дунгам, и у тебя будет красивая новобрачная и доброе имя.

— Мне что-то странно слышать, квартирмейстер, такой совет от вас. Я слышал, будто вы — мой соперник.

— Да, я был твоим соперником, и, скажу тебе, грозным соперником! Пять раз я принимался волочиться — и ни разу не дал промаха. Да, Следопыт, я был твоим соперником, но теперь это кончено, и я от всей души, искренно желаю тебе успеха у Мабель. Если сержант переживет свою рану, то, будь уверен, я непременно замолвлю ему словцо за тебя.

— Благодарю вас за ваше расположение, квартирмейстер, хотя в вашем ходатайстве я не нуждаюсь. Сержант Дунгам — старинный мой друг. Это дело я считаю верным, как только можно считать верным дело в военное время. Мабель и отец ее согласились на мое желание, и весь пятьдесят пятый полк не может помешать этому. Ах, вряд ли увидит бедный отец то, чего он так давно желал!

— Но, умирая, он будет утешен тем, что его желание исполнилось. Расставаясь с этим миром, только тот чувствует утешение, кто уверен, что любимые им существа будут счастливы после его смерти. Все миссис Мюйр чувствовали это перед своей кончиной.

— И немудрено, квартирмейстер, что все ваши жены утешали себя этим.

— Тсс! Довольно, любезный! Я не думал, что ты такой остряк. Ну, да старые друзья не обижаются на шутки. Хотя я и не могу жениться на Мабель, однако я буду считать долгом питать к ней уважение, расхваливать и ее и тебя всем при каждом случае. Но, Следопыт, тот, кто лишается счастья обладать такой девушкой, должен быть хоть чем-нибудь утешен. Не правда ли?

— Конечно, конечно, квартирмейстер, — отвечал простодушный проводник, — я по себе знаю, как тяжело было, бы лишиться Мабель. Может быть, вам и неприятно будет видеть ее моей женой, но смерть сержанта, вероятно, заставит нас отсрочить наш брак, и у вас будет еще довольно времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

— Я перенесу этот удар, да, перенесу его, хотя бы порвались все струны моего сердца; но ты мог бы помочь мне. Ты сам понимаешь, что эта экспедиция престранная. Я, имеющий патент на звание офицера, сейчас только простой волонтер, тогда как беспатентный офицер — командир. Я согласился на это по многим причинам, хотя вся кровь во мне кипела от желания начальствовать над теми, которые шли сражаться за честь отечества и права его величества…

— Квартирмейстер, — перебил проводник, — вы так скоро попали в руки неприятеля, что совесть ваша может быть покойна на этот счет. Полноте, перестанем говорить об этом!

— Именно, я так же думаю, Следопыт! Об этом никому из нас не нужно говорить. Сержант Дунгам уже вышел из строя…

— Что такое? — спросил проводник.

— Сержант не может больше командовать, и, по моему мнению, неприлично капралу быть во главе такого победоносного отряда. Я хочу требовать власти, принадлежащей мне как человеку, имеющему диплом на звание поручика. Солдаты не посмеют воспротивиться этому. Ну, а ты, любезный друг, теперь, когда пользуешься такой известностью, теперь, когда Мабель твоя и когда совесть твоя чувствует, что ты исполнил свой долг, — что, надо признаться, всего дороже, — ты уж, конечно, будешь скорее моим союзником, чем противником?

— Я думаю, поручик, что вы имеете полное право командовать солдатами пятьдесят пятого полка. Никто здесь, вероятно, не станет противиться этому, хотя вы и были военнопленным, а есть люди, которые нелегко покоряются власти пленника, обязанного им своей свободой. Впрочем, я все-таки думаю, что никто здесь не воспротивится вашим желаниям.

— Это очень хорошо, Следопыт, и, когда я буду отдавать отчет во всем и сделаю донесение о захвате французских ботов, о защите блокгауза и вообще о всех действиях, ты увидишь, что я не забуду о тебе и твоих заслугах.

— Оставьте меня и мои заслуги в покое, квартирмейстер! Лэнди знает, каков я в лесу и каков в крепости, а генерал знает это еще лучше, чем он. Не беспокойтесь обо мне; расскажите лучше о собственном приключении и позаботьтесь отдать справедливость отцу Мабель, который все-таки пока еще командир.

Мюйр объявил, что он чрезвычайно доволен этим указанием, и подтвердил, что непременно отдаст всем должную справедливость. Между тем они приблизились к группе, расположившейся около огня. Здесь квартирмейстер впервые после отъезда из Освего начал показывать власть, которая принадлежала ему по чину. Отведя в сторону капрала, он ясно и твердо объявил ему, что намерен вступить в права, которые дает ему чин, и поручил ему известить об этом всех солдат. Эта смена начальства была встречена спокойно. Все знали о законных правах поручика на звание командира, и никто не собирался противиться его распоряжениям.

В это время капитан Санглие завтракал с беззаботностью философа, с равнодушием ветерана, с искусством и ловкостью француза и с прожорливостью страуса. Он уже тридцать лет жил в колониях, прибыл туда из Франции с отрядом, в котором занимал почти такое же место, как Мюйр в пятьдесят пятом полку. Его железное сложение, его жестокость, ловкость, с какою он умел управлять индейцами, его отчаянная храбрость — все эти достоинства давно сделали его известным главнокомандующему, который и поручил ему руководить военными действиями союзных индейцев. Это назначение доставило ему чин капитана, и вскоре после своего производства он перенял много привычек и даже взглядов у своих союзников. Часто предводительствовал он отрядами ирокезов, когда те отправлялись на грабеж. Он составлял планы кампаний, которые по своему значению и по своим последствиям далеко превосходили обыкновенную политику индейцев, и потом старался уменьшить бедствия, им же самим причиненные. Так как имя его было связано с многими бесчеловечными поступками его подчиненных, в американских провинциях он слыл злодеем. Имя Санглие — кабан, как называл он сам себя, или Каменное Сердце, как обыкновенно называли его на границах, — наводило ужас на детей и женщин в этой части света.

Встреча Следопыта и Санглие напоминала свидание двух полководцев. Заняв место у костра, они с минуту не произносили ни слова и только внимательно оглядывали друг друга; и тот и другой чувствовали, что находятся в присутствии грозного врага, и тот и другой понимали, что им надо отнестись к своему противнику с доверием, которого заслуживает воин; оба видели бесконечную разницу между своими характерами и интересами. Следопыт уважал Санглие за его отвагу, как человек, много испытавший, и не верил всем дурным слухам, которые распускали о нем. Но он не одобрял его эгоизма, его хладнокровных расчетов. С другой стороны, проводник был загадкой для капитана Санглие. Француз решительно не понимал его. Ему не понятны были его бескорыстие, справедливость, искренность.

Пока два героя молча осматривали друг друга, капитан Санглие поднес руку к шапке. Грубость пограничной жизни еще не совсем уничтожила в нем прежнюю вежливость, не совсем изгладила на лице его выражение той учтивости, которая кажется врожденной привычкой французов.

— Мосье Следопыт, — сказал он с дружеской улыбкой, мешая французские слова с английскими: — une militaire[54]… то есть честь войны, le courage et la loyauté[55]. Вы говорите по-ирокезски?

— Да, я понимаю язык этих гадин и в случае необходимости могу говорить на нем, — отвечал Следопыт, — но ни этот язык, ни это племя мне не по вкусу. По-моему, встретить минга, мистер Каменное Сердце, значит встретить негодяя. Я часто видал вас, хотя, признаться, это было в битвах, и всегда в передних рядах, надо признаться… Вы уже, верно, знакомы с нашими пулями?

— Только не с вашими, мосье Следопыт! Пуля, пущенная вашей благородной рукой, — верная смерть. Вы убили на одном из островов моего лучшего воина.

— Очень может быть, хотя, правду сказать, все они страшные негодяи. Я не хочу оскорблять вас, мистер Каменное Сердце, но, надо признаться, вы живете в дурном обществе.

— Да, сэр, — ответил француз, который, решившись быть вежливым и с трудом понимая по-английски, воображал, что ему отпускают комплименты. — Вы очень добры; но un brave[56] всегда comme çа[57]… Постойте! Что это такое? Что делают с этим jeune homme[58]?

Обернувшись в ту сторону, куда указывал Санглие, Следопыт увидел, что двое солдат грубо схватили за плечи Джаспера и намеревались скрутить ему руки.

— Это что такое? — закричал проводник, устремляясь к солдатам и откидывая их одним движением руки. — У кого хватит совести обращаться так с Пресной Водой? Кто, наконец, осмеливается позволять это на моих глазах?

— Это по моему приказанию, Следопыт! — ответил квартирмейстер. — Я беру на себя ответственность за это распоряжение. Не станете же вы опровергать законность приказа офицера его величества?

— Я стал бы опровергать самого короля, если бы он заявил, что Джаспер заслуживает подобного обращения. Разве не ему обязаны мы целостью наших скальпов? Не он ли помог нам одержать победу? Нет, нет, квартирмейстер, если только в этом вы проявляете свою власть, то я первый отказываюсь признавать ее за вами.

— Это пахнет непослушанием, — отвечал Мюйр, — но проводнику многое можно простить. Действительно, Джаспер сделал вид, что помогает нам в этом деле, но мы не должны забывать прошлого. Разве сам Лэнди не обличал его перед нашим отъездом из Освего? Разве мы сами не убедились, что тут должна иметь место измена и предателем может быть только Уэстерн? Ах, Следопыт, Следопыт, никогда вы не сделаетесь великим государственным человеком или великим полководцем, если будете доверять внешности людей. Я полагаю, что лицемерие еще больше свойственно людям, чем зависть; это бич человеческой природы.

Капитан Санглие только пожал плечами и смотрел то на квартирмейстера, то на Джаспера.

— Наплевать мне на вашу зависть, ваше лицемерие и даже вашу человеческую природу! — отвечал Следопыт. — Джаспер Пресная Вода — мой друг; он храбрый парень, честный, верный юноша! Никто из пятьдесят пятого полка не посмеет поднять на него руку, пока я тут! Вы можете распоряжаться солдатами, но никак не мной и Джаспером!

— Bon[59]! — воскликнул француз.

— Вы, значит, не желаете слушаться рассудка, Следопыт? Не забыли же вы наших подозрений и доказательств? А вот вам еще один факт: видите ли вы этот лоскуток? Мабель нашла его здесь на дереве за час до нападения врага. Не потрудитесь ли вы признать в нем конец флага, развевавшегося на «Бегуне»? Не может быть более убедительной улики.

— Честное слово, это уж слишком! — пробормотал Санглие сквозь зубы.

— Какое мне дело до ваших флагов и сигналов, когда мне известен человек! — возразил разведчик. — Джаспер весь исполнен чувства чести, а это слишком редкое качество. Никто не смеет относиться к нему, как к какому-нибудь мингу. Нет, нет, оставьте его в покое, или же мы посмотрим, кто одержит верх: вы ли с вашими солдатами пятьдесят пятого полка, или Змей, «оленебой» и Джаспер со своим экипажем. Вы настолько же преувеличиваете вашу силу, господин Мюйр, насколько умаляете достоинство Пресной Воды!

— Treś bon[60]! — пробормотал Санглие.

— Ну, так ладно же! Я буду говорить яснее. Вот этот самый капитан Санглие и Ароухед, этот храбрый тускарора, объявили мне, что этот несчастный юноша — изменник! Надеюсь, после этого вы не станете, Следопыт, оспаривать мое приказание?

— Scélérat[61]! — прошептал француз.

— Капитан Санглие — храбрый солдат, — сказал Джаспер, — он не захочет оклеветать честного матроса. Скажите, капитан Каменное Сердце, есть здесь изменник?

— Да, да, — прибавил Мюйр, — пусть говорит открыто, раз вы этого хотите, несчастный! Посмотрим, избегнете ли вы наказания. Капитан, видите ли вы изменника между нами или нет?

— О, да, сударь, конечно, вижу!..

— Слишком много лжет! — сказал Ароухед громовым голосом, толкая Мюйра в грудь рукой. — Где мои воины, где мои скальпы англичан? Слишком много лжет!

Приняв этот жест индейца за удар, Мюйр отступил и схватился за ружье. Но тускарора был слишком ловок для него. Бросив вокруг себя яростный взгляд, он выхватил из-за пояса утаенный им кинжал и в мгновение ока вонзил его по самую рукоятку в грудь квартирмейстера. Видя, как тот падает с выражением удивления на лице, Санглие взял щепотку табаку и сказал спокойным голосом:

— Voilà, l’affaire finie! Mais ce n’est qu’un scélérat de moins[62].

Убийство произошло так неожиданно, что, когда Ароухед, издав дикий крик, прыгнул в кусты, никто из белых не бросился за ним. Один Чингачгук не растерялся: не успели кусты скрыть Тускарору, как делавар уже устремился туда…

Джаспер Уэстерн, говоривший по-французски и пораженный восклицаниями и жестами Санглие, обратился к нему.

— Скажите, мосье, — сказал он по-английски, — я изменник?

— Вот он, — холодно ответил француз, — это наш шпион, наш агент. Скажу по совести: это был большой негодяй! Вот он!

Санглие нагнулся над телом квартирмейстера и, пошарив в одном из его карманов, вытащил оттуда кошелек, который вывернул на глазах у всех. Несколько двойных луидоров покатились к ногам солдат, не упустивших, конечно, случая подобрать их. Отбросив с презрением кошелек, Санглие невозмутимо вернулся к своему супу и стал с аппетитом уничтожать его.