С той минуты, как принесли свечу, сержант Дунгам не отрываясь смотрел на дочь. Один только раз он оглянулся на дверь, чтобы узнать, достаточно ли она прочна (он лежал внизу), и потом снова взор его обратился к Мабель.

— Слава богу! Милое дитя мое! — сказал он твердо, как будто не испытывал больше страданий. — По крайней мере ты избежала их пуль. Расскажи мне об этих горестных событиях, Следопыт.

— Ах, сержант! В самом деле, это — горестное событие. Я полагаю, что нас предали, и это так же верно, как то, что блокгауз покуда еще принадлежит нам, но…

— Майор Дункан был прав, — возразил сержант, положив руку на плечо своего товарища.

— Только не в том смысле, как ты предполагаешь, сержант! Ты ошибаешься. Я знаю, природа слаба, то есть, я хочу сказать, человеческая природа, и никого не следует переоценивать, ни краснокожих, ни белокожих; но я не думаю, чтобы на границах нашелся человек благороднее и честнее Джаспера Уэстерна.

— Благодарю вас за эти слова, Следопыт! — воскликнула Мабель, растроганная до глубины души, и слезы градом покатились из ее глаз. — Благодарю вас, Следопыт! Храбрый всегда отдаст должное храброму, честный всегда поддержит честного.

Отец посмотрел на нее в эту минуту с выражением глубокой тоски, и Мабель закрыла свое лицо передником, чтобы унять слезы; потом сержант взглянул на Следопыта, как бы желая его спросить о чем-то. Лицо разведчика сохраняло обычное выражение благородства, прямодушия и искренности, и сержант кивнул ему, чтобы он продолжал.

— Ты помнишь, где и когда мы — Змей и я — оставили вас, — продолжал Следопыт. — Нет нужды рассказывать тебе, что случилось перед этим. Теперь уже поздно сожалеть о прошлом. Не так бы, кажется, кончилось все это, если бы я остался в боте. Что делать! Можно стать хорошим проводником, но природа раздает свои дары, как ей хочется, и потому есть проводники хорошие, а есть еще лучше. Я уверен, что бедный Джильберт, занявший мое место, был порядком наказан за свою неосмотрительность.

— Он пал мертвым возле меня, — грустно отвечал сержант. — Мы все наказаны за нашу неосмотрительность.

— Нет, нет, сержант, я нисколько не обвиняю тебя; в этой экспедиции ты славно командовал своими людьми, и никто не мог бы распорядиться лучше тебя. Искусство, с которым повел ты свой бот на неприятельскую гаубицу, могло бы послужить уроком самому Лэнди.

Глаза сержанта оживились, и на лице его появилось даже выражение торжества.

— Да, это было недурно сделано, мой друг, — сказал он, — мы приступом взяли их бревенчатый бруствер.

— Это было славно сделано, сержант, хотя я боюсь, как бы эти бродяги снова не завладели своей гаубицей. Но ничего, ничего! Ободрись, сержант, постарайся забыть все неприятности и помни только о том, что делает тебе честь. Я расстался со Змеем милях в десяти по течению реки. Мы приняли обычные предосторожности, даже на пути в дружеский стан. Что случилось с Чингачгуком — не знаю. Мабель говорит, что он недалеко отсюда. Я уверен, что благородный делавар выполняет свой долг, хотя мы его и не видим. Припомни мои слова, сержант: прежде чем все закончится, мы еще услышим о Чингачгуке. Осторожный и ловкий, он вдруг явится к нам на помощь в самую трудную минуту. Змей — мудрый и доблестный вождь, и многие белые могут позавидовать его характеру и способностям, хотя, надо сказать правду, ружье его бьет не так метко, как «оленебой»… Приближаясь к острову, я не заметил дыма, и это заставило меня быть осторожным. Я знал, что солдаты пятьдесят пятого люди не очень-то хитрые: они нисколько не заботятся о том, что дым может открыть их. Это заставило меня насторожиться, но когда я увидел мнимого рыболова, — я сейчас только говорил об этом Мабель, — тут все уловки мингов стали для меня так ясны, как будто все это было у меня на ладони. Не нужно говорить тебе, сержант, что прежде всего я подумал о Мабель, и, когда узнал, что она в блокгаузе, сейчас же сам явился сюда, чтобы жить или умереть вместе с нею.

Отец с нежностью посмотрел на свою дочь, и сердце Мабель замерло: она почувствовала, что в такую минуту, когда она должна была думать только об отце, ее волнуют другие мысли. Она схватила руку сержанта, поцеловала ее и упала перед ним на колени, заливаясь слезами. Сердце ее готово было разорваться.

— Мабель! — твердо сказал сержант. — Нам не для чего обманывать друг друга. Час мой пришел. Меня утешает, что я умираю, как солдат. Лэнди отдаст мне должное, потому что наш добрый друг Следопыт расскажет ему, что было сделано и как все происходило. Ты не забыла нашего последнего разговора?

— О, батюшка! Верно, и мой час близок! — воскликнула Мабель, чувствуя, что для нее было бы легче умереть в эту минуту. — Я не могу спастись, и лучше, если бы Следопыт оставил нас здесь и возвратился в Освего с печальными новостями, пока это еще возможно.

— Мабель Дунгам, — сказал Следопыт с укором, взяв, однако, нежно руку молодой девушки, — я не заслужил этого. Знаю, что я человек грубый, необразованный, неловкий…

— Следопыт!

— Хорошо, хорошо, забудем это. Вы не имели этого в виду, вы не могли так думать. Теперь бесполезно говорить о побеге, потому что сержанта нельзя унести отсюда. Во что бы то ни стало надо защищать блокгауз. Может быть, Лэнди известят о нашем положении и он пришлет к нам подкрепление, для того чтобы отогнать неприятеля.

— Следопыт! Мабель! — сказал сержант, собрав последние свои силы, чтобы побороть страдания, между тем как холодный пот выступил уже у него на лице. — Подойдите ко мне оба. Надеюсь, вы понимаете друг друга?

— Батюшка, не говорите ничего об этом. Все будет так, как вы хотите.

— Слава богу! Дай мне твою руку, Мабель! Следопыт, возьми ее! Я знаю, что ты будешь ей добрым мужем. Не откладывайте вашего брака из-за моей смерти. Шурин мой, если он жив, вероятно, захочет возвратиться на свой корабль, и дочь моя останется без покровителя. Я надеюсь, Мабель, что тебе будет приятно иметь мужем друга твоего отца.

— Положись на меня, — отвечал Следопыт, — положись на меня во всем. Поверь, все будет сделано, как нужно.

— Я совершенно полагаюсь на тебя, мой верный друг. Даю тебе полную власть действовать во всем так, как действовал бы я сам. Мабель, дитя мое… ты никогда не станешь с горестью вспоминать об этой ночи…

Эта заботливость глубоко растрогала Мабель, хотя в ту же минуту она почувствовала, что какое-то свинцовое бремя легло ей на сердце, и ей казалось, что смерть была бы для нее теперь величайшим счастьем.

Сержант несколько минут лежал молча, а потом прерывающимся голосом в кратких словах рассказал обо всем, что с ним случилось после отъезда Следопыта и делавара.

Ветер сделался благоприятнее, и, вместо того чтобы расположиться на каком-нибудь острове, как было вначале условлено, он решил продолжать свой путь и в ту же ночь войти в блокгауз. Он рассчитывал, что неприятель не заметит прибытия отряда и таким образом наполовину удастся избежать опасности. К несчастью, они пристали к соседнему острову, слишком близко отсюда, и неприятель, вероятно, услышал, как солдаты выходят из лодок. Сойдя на берег, они, правда, удивились, что нигде нет караульных, но об опасности совершенно не подозревали: Оружие свое оставили в лодках, чтобы сначала выгрузить на сухое место ранцы и съестные припасы. При этом они очутились так близко от неприятеля, что, несмотря на темноту, каждый выстрел был смертелен. Все солдаты свалились, только двое или трое тотчас же встали и скрылись; четверо или пятеро были убиты на месте или скончались через несколько минут. Сержант упал вместе с остальными и услышал голос Мабель, выбежавшей в эту минуту из блокгауза. Родительская любовь пробудилась в нем при этом раздирающем сердце возгласе и придала ему силы дотащиться до двери блокгауза.

Окончив этот простой рассказ, сержант почувствовал сильную слабость; ему необходим был покой. Мабель и Следопыт следили за малейшим его желанием и некоторое время ничего не говорили. Разведчик воспользовался случаем, чтобы посмотреть в отверстия бойниц и с кровли, что делается на острове. Он оглядел ружья. Их было в блокгаузе около дюжины, потому что солдаты, отправляясь в экспедицию, взяли с собою только свои полковые мушкеты. Мабель не покидала отца ни на минуту и вскоре по его дыханию заметила, что он заснул.

Около получаса стояла глубокая тишина, изредка нарушаемая скрипом мокасин Следопыта да стуком ружейного приклада, опускавшегося на пол, потому что проводник рассматривал, в порядке ли ружья и заряжены ли они. После этого снова наступила тишина, и ничто не нарушало ее, кроме тяжелого дыхания раненого.

Вдруг Мабель услышала легкий стук в дверь. Полагая, что это должен быть Чингачгук, она встала, отодвинула два засова, но, прежде чем отворить дверь, спросила, кто стучится, и в ответ услышала голос своего дяди, который умолял ее поскорее впустить его. Мабель тотчас же отодвинула последний засов, и Кап вошел. Едва он переступил порог, как Мабель снова заперла дверь: привычка к опасности сделала ее осторожной.

Моряк обрадовался до слез, увидев Мабель и зятя, хотя и раненого, но в безопасности. Кап рассказал, что обязан своим приходом в крепость оплошности своих караульных. Караульным казалось, что Кап и квартирмейстер заснули, охмелев от водки, которой минги поили их нарочно, чтобы они не могли помешать их планам. Мюйр спал или притворился спящим, а Кап в суматохе во время стычки спрятался в кустарниках. Найдя лодку Следопыта, он бросился в нее и приплыл к блокгаузу, с тем чтобы спастись вместе с Мабель по воде. Но, увидев, в какой опасности находится его зять, он, разумеется, переменил свое намерение.

— Если дела пойдут слишком худо, друг Следопыт, — сказал он, — мы опустим флаг, и это даст нам право на пощаду. Но наше собственное достоинство требует, чтобы мы сдались не вдруг. Мы спустим флаг лишь в ту минуту, которая покажется нам наиболее удобной для заключения выгодных условий. Хорошо было бы, если бы Мюйр сделал то же самое, когда нас захватили эти люди, которых вы называете бродягами; действительно, в целом мире нет презреннее этих бродяг…

— Вы ругаете их по заслугам, — прервал Следопыт, всегда готовый вторить тем, которые бранили мингов и хвалили его друзей. — Если бы вы попали в руки делаваров — это было бы дело другого рода.

— Э! Да по мне все они на один покрой; как те, так и другие — отъявленные мошенники, разумеется, за исключением нашего друга — Змея: он просто джентльмен между индейцами. Когда дикие напали на нас и перебили капрала Мак-Наба и его людей, как зайцев, поручик Мюйр и я — мы скрылись в одном из ущелий, которых здесь между скалами множество. По словам квартирмейстера, это настоящая нора, вырытая водой. Там мы притаились, как два заговорщика на дне трюма, и сидели до тех пор, пока отсутствие пищи не выгнало нас оттуда. Пища, можно сказать, — фундамент человеческой натуры. Я хотел, чтобы квартирмейстер вступил в переговоры, потому что, как ни худо было наше пребывание в пещере, мы еще могли защищаться в ней час или два, но он не согласился на это под тем предлогом, будто мошенники ни за что не сдержат своего слова, если кто-нибудь из них будет ранен нашими пулями. Я согласился спустить флаг, во-первых, потому, что они могли и без того сказать, что мы его спустили: спрятаться на дне трюма — это все равно, что отказаться от защиты судна; во-вторых, потому, что в желудке у нас сидел враг злее всякого другого. Голод — чертовское обстоятельство: в этом сознается всякий, кто пробудет сорок восемь часов, ничего не имея во рту.

— Дядюшка, — сказала Мабель печальным и умоляющим голосом, — бедный отец ранен, опасно ранен.

— Правда, Магнит, правда; вот я присяду возле него да постараюсь, как могу, его утешить. Хорошо ли заложены запоры, дружочек? В подобных случаях ум должен быть совершенно спокоен, решительно ничем не отвлекаться.

— Кажется, нам сейчас нечего бояться.

— Хорошо, Магнит; постарайся успокоиться да ступай во второй этаж, а Следопыт между тем взлезет на крышу. Я останусь наедине с твоим отцом, потому что ему, может статься, нужно будет сообщить что-нибудь мне по секрету.

Мабель согласилась на предложение дяди. Следопыт уже забрался на крышу, чтобы осмотреть окрестности. Оставшись наедине с сержантом, Кап уселся рядом с ним. В продолжение нескольких минут моряк молчал, обдумывая содержание речи, которую он начал своим обычным, многозначительным тоном:

— Надобно тебе сказать, сержант Дунгам, что в этой экспедиции сделана какая-то ошибка. В эту торжественную минуту я должен объясниться с тобою совершенно откровенно. Одним словом, об этом не может быть двух мнений; уж если я, моряк, а не солдат, заметил много промахов, то для этого не требуется специальных знаний.

— Что поделаешь, брат Кап! — отвечал умирающий слабым голосом. — Теперь уже поздно исправлять ошибку.

— Это верно, брат Дунгам; но раскаяться никогда не поздно. Если у тебя есть что на сердце, то скажи мне откровенно — я твой друг. Ты был мужем моей сестры, а бедная малютка Магнит — дочь сестры. Живой или мертвый, ты всегда будешь в моих глазах братом. Большое несчастье, что ты не задержал своего бота и не послал предварительно какую-нибудь шлюпку для рекогносцировки. Это поддержало бы твою славу и всех нас избавило бы от гибели. Ну, сержант, все мы смертны: это, конечно, утешительно. Ты отправляешься отсюда немного раньше нас, мы отправимся немного позже. Это должно тебя несколько утешить.

— Все это я знаю, брат Кап, и вполне готов встретить жребий солдата, но бедная Мабель…

— О! Это — тяжелое бремя, я с тобой согласен; но ты ведь не захотел бы взять ее с собой, даже если бы и мог, не правда ли, сержант? Лучше всего стараться по мере сил облегчить нашу разлуку. Мабель — девушка добрая. Она дочь моей сестры, и я приложу все старания, чтобы подыскать ей хорошего мужа, конечно, если наши скальпы уцелеют.

— Брат, мое дитя уже помолвлено: она будет женой Следопыта.

— Ну конечно, брат Дунгам, у каждого свой образ мыслей и свой взгляд на вещи. У меня нет оснований думать, что это распоряжение неприятно Мабель. Я не могу также ничего возразить против возраста ее жениха. Я не из тех, которые думают, что только двадцатилетний мальчик может сделать девушку счастливой. Лучшие мужья — мужья в пятьдесят лет. Но между мужем и женой не должно быть обстоятельств, которые могут сделать их несчастными. «Обстоятельства» — настоящие черти в супружеской жизни. По-моему, Следопыт не так образован, как моя племянница, и вот это — одно из обстоятельств. Ты мало знаешь эту девушку, сержант, и не имеешь ни малейшего понятия о ее познаниях. Но если бы она была такой же непринужденной в обращении с тобой, как с теми, кого она коротко знает, ты бы убедился, что даже не всякий учитель знает, как держать себя в ее обществе.

— Она — доброе дитя, милое, хорошее дитя, — прошептал сержант, и на глазах его показались слезы. — Несчастье мое, что я так мало ее знаю.

— Она действительно хорошая девушка и слишком образованна для Следопыта. Впрочем, он по-своему человек умный и опытный проводник, но так же понимает в человеческих делах, как ты в сферической тригонометрии.

— Ах, брат Кап! Если бы Следопыт был с нами, — не случилось бы этого несчастья.

— Может быть. Даже его злейший враг должен признать, что нет проводника лучше Следопыта. Но надо сказать тебе всю правду, сержант: в этой экспедиции ты действовал шиворот-навыворот. Ты должен был, не доходя до пристани, лечь в дрейф и, как я уже говорил, выслать лодку для рекогносцировки. Тебе, конечно, неприятно слышать это, но в таких случаях надо говорить правду, сержант.

— За мои ошибки дорого заплачено, брат, и я боюсь, как бы от них не пострадала Мабель. Я, однако же, думаю, что этого несчастья не произошло бы, если бы нам не изменили. Я боюсь, брат, что Джаспер Пресная Вода в самом деле нас предал!

— Я тоже думаю. Мы толковали об этом с Мюйром, когда скрывались в ущелье. Он тоже согласен с тем, что измена Джаспера натолкнула нас на такой дьявольский подводный камень. Теперь, сержант, тебе надо успокоить дух свой и подумать о других делах. Судну, которое готовится войти в неведомую гавань, гораздо благоразумнее подумать о том, как стать на якорь, чем перебирать все приключения, случившиеся во время путешествия. Есть книга или шканечный журнал, в который вписываются все такого рода случаи. Тут размещены по столбцам все наши добрые и дурные дела… А! Вот и вы, Следопыт; ну, что там под ветром, что вы бежите вниз по лестнице, как индеец, который гонится за скальпом?

Проводник поднял палец в знак молчания и пригласил Капа следовать за собою.

— Нам надо вести себя осторожно и смело, — заговорил Следопыт вполголоса. — Эти гады собираются поджечь крепость; им теперь нет никакой выгоды оставлять ее невредимой. Между ними я слышу голос бродяги Ароухеда, и он уговаривает их в нынешнюю ночь привести в исполнение этот адский замысел. Надо действовать, Соленая Вода, действовать изо всех сил. К счастью, здесь есть четыре или пять бочек воды; а это кое-что значит при осаде. Сверх того, если я не ошибаюсь в своих расчетах, нам много поможет Змей. Хорошо, что этот честный малый теперь на свободе.

Не дожидаясь вторичного приглашения, Кап поспешно поднялся со Следопытом на верхний этаж. Проводник открыл одну из бойниц, спрятал огонь, чтобы не подвергнуться неприятельским выстрелам, и потом остановился в некотором отдалении от отверстия, готовясь отвечать на требования, которых он ожидал.

Молчание ночи вскоре было нарушено голосом Мюйра.

— Мистер Следопыт! — кричал шотландец. — С тобой хочет вести переговоры друг. Выгляни без опасения в одну из бойниц: тебе нечего бояться, имея дело с офицером пятьдесят пятого полка.

— Что вам угодно, квартирмейстер? Я знаю пятьдесят пятый полк и думаю, что это полк храбрый, хотя более люблю шестидесятый, а делаваров предпочитаю тому и другому. Но какие у вас намерения, мистер Мюйр? Вероятно, что-нибудь очень важное заставило вас явиться под самые бойницы в такой час ночи, а между тем вы знаете, что «оленебой» в блокгаузе.

— Я знаю, Следопыт, что ты не сделаешь никакого зла другу, и потому уверен в своей безопасности. Ты человек благоразумный, и храбрость твоя так известна на всей границе, что ты, конечно, не нуждаешься в лишнем убийстве для поддержания своей славы. Тебе не трудно понять, что когда сопротивление невозможно, тогда гораздо лучше сдаться добровольно. Неприятель слишком силен, мой храбрый друг. Я пришел посоветовать тебе сдать блокгауз на том условии, чтобы с нами обходились, как с военнопленными.

— Благодарю вас, квартирмейстер, за ваш совет, который тем приятнее, что ничего не стоит. Но не в моих привычках сдавать такое место, покуда в нем есть вода и съестные припасы.

— Так, Следопыт! Я и сам никогда не стал бы возражать против такого храброго намерения, если бы видел какие-нибудь средства поддержать его. Но я должен сказать тебе, что мистер Кап уже не существует: он пал…

— Совсем нет! Совсем нет! — закричал Кап в отверстие другой бойницы. — Кап существует и не только не пал, но еще поднялся сюда наверх и не имеет ни малейшего желания доверить свои волосы таким парикмахерам, пока ему можно держаться от них подальше. Я смотрю на этот блокгауз, как на «обстоятельство», и намерен им воспользоваться.

— Если это голос живого существа, — отвечал Мюйр, —то я очень рад услышать его. Мы все полагали, что тот, кому он принадлежит, пал в последней схватке. Но хотя, мистер Следопыт, ты и наслаждаешься обществом нашего друга Капа, которое очень приятно, — это я знаю по опыту, — однако мы лишились сержанта Дунгама, который убит со всеми храбрыми своими товарищами.

— Вы опять-таки ошибаетесь, квартирмейстер, опять ошибаетесь, — возразил Следопыт, прибегая к хитрости, чтобы увеличить свой гарнизон. — Сержант в крепости, можно сказать, в кругу своего семейства.

— В самом деле? Очень рад это слышать; а мы считали сержанта также в числе убитых. Если прелестная Мабель в блокгаузе, то пусть она покинет его как можно скорее, потому что неприятель готовится зажечь это здание. Ты сам знаешь страшную силу огня.

— Я знаю силу огня, как вы сами это говорите, квартирмейстер! Но я знаю также и то, что в такой поздний час разводят его только для приготовления ужина. Вы, верно, также слышали кое-что о силе «оленебоя». Слушайте меня: кто осмелится подкинуть к этому строению хоть одну хворостинку, тот испытает на себе его меткость. Я очень кроток, когда меня не трогают, но загашу огонь кровью того, кто будет пытаться поджечь блокгауз.

— Все это романтические бредни, Следопыт, и вы перестанете говорить это, когда поразмыслите о последствиях. Я уверен, что вы не сомневаетесь в храбрости пятьдесят пятого полка, и убежден, что в подобном случае военный совет непременно решил бы сдаться.

— Квартирмейстер, мы оба твердо придерживаемся своих намерений и убеждений, а потому разговаривать дальше бесполезно. Если окружающие вас твари намерены выполнить свой адский замысел, то пусть они начинают тотчас же; пусть себе жгут дерево, а я буду жечь порох. Вы как королевский офицер надавали нам много, даже слишком много советов, и если мы все сгорим, то никто из нас не станет сердиться на вас.

— Но ты, Следопыт, ты не подвергнешь такому бедствию прелестную Мабель Дунгам?!

— Ни один волос не падет с ее головы, пока рука моя тверда и глаз мой верен! Довольно! Пусть теперь обе стороны действуют, как могут.

Во время этого разговора Следопыт не показывался из бойницы, опасаясь, чтобы кто-нибудь в него не выстрелил. Он дал знак Капу взлезть на крышу, чтобы быть готовым при первом же нападении. Кап тотчас же отправился на крышу и нашел уже там около десятка зажженных стрел. В ту же минуту раздались страшные крики, дикий вой неприятеля, ружейные залпы и свист пуль, ударявшихся о бревна. Это было предвестием, что осада началась не на шутку.

Но шум этот нисколько не встревожил ни Следопыта, ни Капа.

Мабель, поглощенная своим горем, не чувствовала никакого страха. Отец ее при этих, таких знакомых его слуху, звуках встрепенулся, будто снова был призван к жизни. Мабель с грустью видела, что он прислушивается к шуму битвы и потухшие глаза его загораются прежним огнем. На его бледных щеках снова выступил румянец. Мабель заметила, что рассудок его начал помрачаться.

— Застрельщики, вперед! — лепетал он. — Гренадеры, заряжай! Они осмелились напасть на нас в крепости. Что же артиллерия, что же она не пугнет их?

В эту минуту раздался гром пушечного выстрела. Деревянная стена блокгауза затрещала. Бомба, пробив бревно и упав в верхнем этаже, сотрясла все здание. Мабель вскрикнула в испуге: ей показалось, что все на нее рушится. К довершению ее ужаса сержант в эту минуту закричал громовым голосом: «Заряжай!»

— Мабель, — сказал Следопыт, просунув голову в отверстие подъемной двери, — минги больше нашумели, чем сделали вреда. Эти бродяги захватили гаубицу, которую мы отняли у французов, и выстрелили из нее по блокгаузу. Но, к счастью, у них было только одно ядро, и они не повторят выстрела. Там, наверху, повреждение невелико; никто не ранен, и ваш дядюшка все еще на крыше. Я же привык к ружейному грому и не испугаюсь гаубицы, особенно если она в руках индейцев.

Мабель прошептала несколько слов благодарности и снова обратила все свое внимание на отца, который старался приподняться; но слабость мешала его усилиям. В продолжение последовавших затем ужасных минут она была так занята уходом за раненым, что почти не слышала воплей и криков, доносившихся из-за стены. Да если бы она и не была погружена так в свои заботы, то этот страшный шум скорее оглушил бы ее, чем встревожил. Кап сохранял удивительное спокойствие. Он постепенно приобрел уважение к силе диких и даже к величию пресной воды, но ужас, который внушали ему краснокожие, происходил вовсе не от страха смерти, а из боязни, что с него снимут скальп и предадут его пытке. Он был не на корабельной палубе, а на крыше дома, и ему нечего было опасаться абордажа. Он расхаживал по крыше взад и вперед с такой непринужденностью и смелостью, что сам Следопыт осудил бы его за это, если бы видел. Вместо того чтобы, по обычаю индейцев, укрываться от неприятелей, он показывался на крыше в разных местах, заливая водою огонь с таким хладнокровием, как будто убирал паруса во время морского боя. Его вид еще более раздражал нападавших, которым редко случалось видеть такое спокойствие в неприятеле, и они преследовали его страшным воем. Казалось, какая-то волшебная сила охраняла его: несмотря на то, что над его головой свистели пули, он оставался невредим. Когда ядро пробило стену, старый моряк выронил из рук шайку с водой, замахал своей шляпой в воздухе и громким голосом прокричал три раза «ура». Эта поразительная выходка, вероятно, спасла ему жизнь, потому что индейцы с этой минуты перестали в него стрелять и пускать на крышу зажженные стрелы. Они решили, что Соленая Вода сошел с ума. По странному великодушию, краснокожие никогда не поднимают руку на того, кого они считают помешанным.

Следопыт вел себя совершенно иначе. В каждом движении его были видны осторожность и осмотрительность. Знаменитый проводник не раз уже бывал на волосок от смерти. Однажды он попал в руки индейцев и был привязан к столбу, где вытерпел самые ужасные мучения, но ни разу не вскрикнул. На этой далекой границе, всюду, где только обитали и сражались люди, легенды о его подвигах переходили из уст в уста. Но те, кто не знал его прошлого, его славы, могли бы подумать, что забота его о самосохранении объясняется трусостью. Эти люди не поняли бы Следопыта. Он думал о Мабель, о том, что с ней будет, если его убьют, и эта мысль усиливала его обычную бдительность и осторожность.

Прошло десять минут с тех пор, как началась осада, и за это время Следопыт поднимал свое ружье только для того, чтобы переходить с ним с места на место. Он хорошо знал, что пули неприятеля не могут пробить толстые бревна, из которых сложены стены блокгауза, и, присутствуя при захвате гаубицы, он также хорошо знал, что у индейцев нет больше ядер. Итак, нечего было бояться огня осаждавших: только пули, влетавшие в отверстия бойниц, могли бы причинить вред. Это и случилось два раза; но когда индейцы стреляли вблизи, то их пули, ударяясь о край бойницы, теряли свою силу; если же они отходили подальше, то едва ли одна из ста пуль могла попасть в отверстие. Вдруг Следопыт услышал шум мокассинов и треск сухих ветвей у самого подножия блокгауза и догадался, что неприятель хочет поджечь здание. Позвав Капа, стоявшего на крыше, откуда уже не грозила опасность, он велел ему стать у бойницы, находившейся над тем местом, где неприятель складывал хворост, и держать наготове воду.

Человек менее опытный, чем Следопыт, поспешил бы тотчас уничтожить опасный замысел неприятеля и преждевременно воспользовался бы всеми средствами; но проводник поступил иначе. Он намеревался не только затушить огонь, который мало страшил его, но дать вместе с тем добрый урок неприятелю и обезопасить себя этим на остальную часть ночи. Чтобы привести в исполнение это намерение, он должен был дождаться, пока зарево пожара позволит ему хоть сколько-нибудь различать предметы вокруг. Никто не мешал ирокезам, и они беспрепятственно собрали хворост, навалили его перед блокгаузом, подожгли и удалились. Проводник позволил Капу придвинуть к бойнице кадку с водой, чтобы пустить ее в дело в нужную минуту. По его мнению, эта минута должна была наступить не раньше того, как пламя осветит окружающие кусты. Тогда верный глаз его подметил в кустах фигуры двух или трех ирокезов, наблюдавших за разгоравшимся огнем с равнодушием людей, привыкших хладнокровно смотреть на человеческие страдания. После этого Следопыт сказал:

— Готовы ли вы, друг Кап? Жар начинает проникать сквозь трещины, и хотя сырые бревна воспламеняются нелегко, однако пламя распространится слишком, если его не остановить. Что, кадка у вас под рукой? Посмотрите хорошенько, действительно ли огонь под самой бойницей, чтобы нам не потерять воду попусту.

— Все готово! — отчеканил Кап тоном моряка, отвечающего на приказ.

— Итак, ждите моего слова. Никогда не будьте нетерпеливы в решительную минуту, не будьте безрассудно смелы во время сражения; ждите команды.

Отдавая эти приказания, Следопыт в то же время делал необходимые приготовления, так как решил, что наступило время действовать. Он хладнокровно приподнял «оленебой», прицелился и выстрелил. Когда приклад ружья коснулся пола, стрелок выглянул в бойницу.

— Одним пресмыкающимся меньше, — произнес он, говоря сам с собою вполголоса. — Я уже видел этого субъекта: это самый безжалостный бродяга. Ну, он поступил, как требовала его натура, и награжден теперь по заслугам. Спровадить бы еще одного негодяя, и тогда довольно будет на эту ночь. С рассветом нам, может быть, придется пожарче.

Он снова зарядил ружье, и другой ирокез свалился на землю. Этого было достаточно. Индейцы, скрывавшиеся в кустах вокруг крепости, не желали дожидаться третьего доказательства меткости той же руки. Не зная, хорошо ли скрывают их кусты, они все бросились из засады и разбежались по сторонам, чтобы избавиться от опасности.

— Теперь выливайте вашу воду, мистер Кап, — сказал Следопыт. — Я наложил свое клеймо на этих мерзавцев, и мы уже больше не увидим огня в нынешнюю ночь.

— Посторонись, оболью! — закричал Кап и с таким искусством вылил воду, что огонь тотчас же потух.

Так окончилось это нападение, и ночь протекала спокойно. Следопыт и Кап караулили попеременно, и ни тот, ни другой не заснули. Им почти и не хотелось спать, потому что оба они были люди привычные к долгим вахтам.

Мабель не отходила от отца.