Мабель и Июньская Роса, переходя от одной бойницы к другой, не замечали на всем острове ни одного живого существа. На месте, где Мак-Наб и его товарищи готовили себе обед, догорал еще слабый огонек, и дым, поднимавшийся кверху, как бы манил к себе отсутствующих. Вокруг хижин все было в порядке. Вдруг Мабель вздрогнула: она заметила группу из трех человек в красных мундирах пятьдесят пятого полка, небрежно развалившихся на траве и, по-видимому, о чем-то беспечно разговаривающих. Она стала всматриваться пристальнее, и холодный пот выступил у нее на лбу, когда она увидела бледные лица и тусклые глаза мертвецов. Группа была так искусно расположена, что в ста ярдах, наверное, обманула бы беспечного наблюдателя. Осмотрев внимательно остров со всех сторон, Роса указала своей подруге на четвертого солдата, который сидел, свесив ноги над водой и прислонившись спиной к дереву, с удочкой в руке. Головы этих несчастных, лишенные скальпов, были покрыты шапками, и на них не было видно ни малейшего следа крови.

Сердце Мабель сжалось от ужаса. Она села, закрыла лицо передником и на несколько минут застыла в таком положении. Но ее подруга вполголоса позвала ее к бойнице. Июньская Роса указала ей на труп Дженни, стоявший у дверей хижины и наклонившийся несколько вперед, — будто женщина глядела на группу солдат. В руках у трупа была щетка. Надетый на голову чепчик колебался от ветра. Расстояние было так велико, что нельзя было ясно разглядеть черты лица. Несмотря на это, Мабель показалось, что губы трупа искривлены ужасной улыбкой.

— Роса! Роса! — воскликнула она. — Это превосходит, все, что я когда-нибудь слышала о коварстве и вероломстве твоего племени.

— Тускарора очень хитер, — отвечала Роса таким тоном, который показывал, что она не только не осуждает, а, напротив, одобряет эту хитрость. — Солдатам не больно теперь — ирокезам польза: взять сперва скальпы, теперь заставить трупы служить. А потом их сжечь.

Эти слова показали Мабель, как далека была она от своей подруги по образу мыслей. Мабель несколько минут не могла говорить с ней, но Роса не заметила этого минутного отвращения, с обычною своею заботливостью приготовляя завтрак, совершенно равнодушная к непонятным ей чувствам. За завтраком Мабель ела очень мало, но у подруги ее аппетит нисколько не изменился; потом они снова долго осматривали остров и размышляли — каждая о своем.

В продолжение этого долгого дня не было заметно ни одного индейца, ни одного француза. Ночь завесила своим покровом страшный неподвижный маскарад; эта ночь была спокойнее, и Мабель спала крепче, убежденная, что участь ее не решится раньше возвращения отца. Она ждала его на следующий день. Проснувшись утром, Мабель тотчас же побежала к бойнице, чтобы посмотреть, какая погода и что делается на острове. Страшная группа была в том же положении: рыболов все еще держал удочку и труп Дженни стоял у дверей хижины. Погода изменилась: ветер дул с юга, и хотя воздух был еще чист, он предвещал бурю.

— Я не могу выносить больше это зрелище, — сказала Мабель, отойдя от окна. — Лучше встретиться с врагом, чем смотреть на этих страшных мертвецов.

— Слушай, они идут! Июньской Росе послышался крик, как кричит воин, когда сдирает волосы.

— Что ты говоришь! Здесь не может быть больше бойни!

— Соленая Вода! — вскрикнула индеанка, глядя в одну из бойниц и смеясь.

— Мой дорогой дядюшка! Слава богу, он жив еще! О, Роса, Роса, ты не допустишь его гибели!

— Роса — бедная сквау. Какой воин послушается, что она скажет? Ароухед ведет его сюда.

Мабель выглянула в окно и увидела, что Кап и квартирмейстер в руках врагов. Восемь или десять индейцев вели пленников к блокгаузу. Захватив их в плен, индейцы убедились, что на острове нет больше ни одного мужчины. Мабель едва переводила дыхание, видя, что весь отряд располагается прямо против дверей, но очень обрадовалась, заметив между индейцами французского офицера. Белый начальник и Ароухед тихо, но горячо разговаривали со своими пленниками. После этого Мюйр начал звать Мабель громким голосом:

— Прелестная Мабель! Прелестная Мабель! Выгляните в одну из бойниц и, умоляю вас, сжальтесь над нашим положением. Нам угрожает неминуемая смерть, если вы не отопрете двери победителям. Не теряйте ни одной минуты, иначе — увы! — через полчаса на головах наших уже не будет скальпов.

Насмешливый и легкомысленный тон этого воззвания еще больше укрепил намерение Мабель держаться в блокгаузе до тех пор, пока будет возможно.

— Скажите, дядюшка, — Сказала она, прильнув к бойнице, — скажите мне, что я должна сделать?

— Слава богу! — воскликнул Кап. — Звук твоего нежного голоса, Магнит, облегчил мое сердце от тяжелого бремени. Я боялся, не подверглась ли ты одной участи с бедной Дженни. Последние сутки мне все казалось, будто на сердце мне нагрузили тонну свинца. Ты спрашиваешь меня, что ты должна делать, дитя мое? Не знаю, право, что бы тебе посоветовать, хотя ты и родная дочь моей сестры! Мне нечего сказать теперь, бедная моя девочка, кроме того, что я от всего сердца проклинаю тот день, когда мы с тобой увидели эту лужу пресной воды.

— Но, дядюшка, действительно ли в опасности ваша жизнь? Как вы думаете, отворить ли мне эту дверь?

— Эта башня — славная якорная стоянка; если кто не попался еще в руки этим дьяволам, я не стал бы ему советовать, чтобы он впустил их к себе добровольно. Что же касается до квартирмейстера и до меня, то мы с ним пожилые люди и почти ничего не значим для остального человечества, как сказал бы честный Следопыт. Для мистера Мюйра, право, не большая разница — в этом году или в будущем подвести итог в своей провиантской книге. Вот если б я был на борту корабля, тогда я знал бы, что делать! А здесь, на этом пустынном болоте, — совсем другое дело… Здесь я только и могу сказать, что если бы я сидел за этими стенами, то никакие уговоры индейцев не вытянули бы меня оттуда.

— Не обращайте внимания на слова вашего дядюшки, прелестная Мабель! — крикнул Мюйр. — Несчастье, по-видимому, расстроило его умственные способности, и он не в состоянии обдумать то, чего требуют обстоятельства. Мы, признаться, в руках рассудительных и почтенных людей, и нам нечего опасаться какого-нибудь неприятного насилия. Все, что с нами случилось, очень обыкновенно во время военных действий и не может изменить того уважения, которое мы питаем к неприятелю. По всему видно, с пленниками поступят по закону. Ни я, ни мистер Кап не имеем, кажется, ни малейшего повода к неудовольствию с тех пор, как отдали себя в руки мистера Ароухеда, который по своей доблести и воздержанности чрезвычайно напоминает мне древних римлян и спартанцев. Вспомните также, что наши обычаи совершенно различны, и мистер Ароухед в праве принести в жертву наши скальпы за упокой души павших, если вы не спасете нас капитуляцией[50].

— Разумнее будет мне оставаться в блокгаузе, пока не решится судьба острова, — отвечала Мабель. — Нашим неприятелям все равно, где я; они знают, я не могу причинить им зла. Мне лучше остаться здесь. Это будет гораздо приличнее для моего пола и возраста.

— Если бы речь шла только о вас, Мабель, мы с величайшей радостью согласились бы с вашими желаниями; но вот эти господа воображают, что блокгауз может быть полезен для их действий, и очень желают овладеть им. Скажу вам откровенно, что, находясь с вашим дядюшкой в таком критическом положении, я воспользовался моей властью офицера и заключил словесный договор, по которому обязался сдать блокгауз и остров. Это — превратность войны, и надо ей покориться. Итак, отворите дверь, прелестная Мабель, покиньте блокгауз и вверьтесь попечению тех, которые знают, как нужно обращаться с красотой и добродетелью в несчастье. Во всей Шотландии нет ни одного человека любезнее и вежливее этого вождя.

— Не оставлять блокгауз, — шептала Июньская Роса, стоявшая возле Мабель и внимательно смотревшая на все происходившее. — Блокгауз хорош: нельзя снять скальп.

Если бы не этот совет, Мабель уступила бы увещаниям: она уже начинала думать, что гораздо благоразумнее умиротворить неприятеля уступкой, чем раздражать его сопротивлением. Мюйр и дядя были во власти индейцев, которые знали, что в блокгаузе не было мужчин. Мабель полагала, что, если она откажется впустить их добровольно, они смогут насильно вломиться в дверь или изрубить топорами бревенчатые стены, так как ружей им уже нечего было опасаться. Но слова Росы остановили ее. Выразительное пожатие руки и умоляющие взоры индеанки укрепили ее намерение, начинавшее было колебаться.

— Не сдавайся пока! — шептала тихо индеанка. — Пусть сами возьмут, говори смело, Роса справится.

Мабель начала смелее вести переговоры с Мюйром, потому что дядя ее, — верно, для успокоения своей совести — хранил молчание. Наконец она наотрез объявила, что не сдаст блокгауза.

— Но вы забываете о моей капитуляции, мисс Мабель, — сказал Мюйр, — ведь тут идет дело о чести, подданного его величества и даже о чести самого короля. Вспомните, что честь военного — не шутка!

— Я все это знаю, мистер Мюйр, и очень хорошо понимаю, что вы ничем не командуете в этой экспедиции и потому не имеете никакого права сдавать блокгауз. К тому же, помнится, я как-то слышала от батюшки, что пленник в плену теряет свою власть.

— Чистые софизмы[51], прелестная Мабель! Это измена против короля, подрыв доверия к его имени и бесчестие его офицера. Вы не станете долго упорствовать в вашем намерении, если взвесите, как тяжелы обстоятельства!

— Вот уж, чорт возьми, это — настоящие обстоятельства, чорт бы их побрал! — пробормотал Кап.

— Не обращай внимания на слова дяди! — воскликнула Роса, которая с чем-то возилась в отдаленном углу комнаты. — Блокгауз хорош: не тронут скальпа.

— Я останусь здесь, мистер Мюйр, пока не получу известий о батюшке.

— Ах, Мабель, эта хитрость не обманет неприятеля, который знает все наши намерения и планы. Если бы мы не подозревали в измене этого несчастного молодого человека, то невозможно было бы объяснить, каким образом неприятель узнал обо всем этом. Сержант со своим отрядом будет во власти врагов нынешним вечером, а может быть, и раньше. Вспомните, покорность судьбе — это истинно христианская добродетель!

— Мистер Мюйр, вы, кажется, не знаете еще, как крепко это здание… Хотите ли видеть, что я могу сделать, если решусь защищаться?

— Посмотрим, — отвечал квартирмейстер.

— Как, например, покажется вам вот это? Взгляните на верхнюю бойницу.

Только Мабель произнесла это, как взоры всех обратились кверху: там из бойницы высовывалось дуло ружья. Роса прибегла к прежней хитрости, которая и теперь оказалась полезной. Едва индейцы заметили роковое оружие, как тотчас же бросились в сторону, и меньше чем в минуту все скрылись за кустами. Французский офицер взглянул на дуло ружья и, убедившись, что оно направлено не на него, преспокойно взял щепотку нюхательного табака. Мюйру и Капу нечего было бояться этого оружия, грозного для индейцев, и они остались на своих местах.

— Будьте благоразумны, прелестная Мабель, будьте благоразумны! — воскликнул Мюйр. — Не начинайте бесполезного боя. Скажите, кто же с такими кровожадными намерениями скрывается в этой деревянной башне? Тут кроется какое-то колдовство!

— А что вы сказали бы, сэр, если бы Следопыт заменял гарнизон в этом месте, которое и так достаточно укреплено? — воскликнула Мабель. — Что думают ваши французы и ваши индейские друзья о меткости его ружья?

— Сжальтесь над нами, прелестная Мабель, и не смешивайте верных служителей короля с его врагами. Если Следопыт действительно в блокгаузе, то пусть он непосредственно, лично ведет с нами переговоры. Он знает, что мы его друзья и уверены в нем, особенно я, потому что, как вам известно, он мой соперник, а между людьми благородными соперничество — лучший залог дружбы. Любовь к одной и той же женщине есть доказательство симпатии в чувствах и вкусах.

Французский офицер, очень решительно и храбро стоявший до этого времени, отступил на несколько шагов, услышав страшное имя. Этот человек с железными нервами, издавна привыкший к пограничным войнам, вовсе не желал оставаться на расстоянии выстрела «оленебоя», который был известен по всей границе. Удаляясь, француз настаивал, чтобы оба пленника последовали за ним. Мабель послала своему дяде, неохотно и лениво отходившему от блокгауза, прощальный поцелуй и сказала ему несколько слов в утешение.

Неприятель, казалось, отложил на этот раз намерение овладеть блокгаузом. Роса взобралась через подъемную дверь на крышу, откуда можно было видеть весь остров. Осмотревшись, она сообщила своей подруге, что все собрались в отдаленном и скрытом месте ужинать и что Мюйр и Кап, по-видимому, довольно спокойные, едят вместе с ними. Это известие несколько успокоило Мабель. Она стала думать о том, как ей ускользнуть от неприятеля или каким образом дать знать отцу об угрожающей ему опасности. Она ждала сержанта после полудня и знала, что минута промедления может решить его судьбу.

Прошло еще три или четыре часа. Остров опять погрузился в глубокое безмолвие. День склонялся к вечеру, но Мабель ничего еще не решила. Ее подруга приготовляла внизу скромный ужин, а она, в свою очередь, поднялась на крышу, откуда взору ее со всех сторон открылось обширное пространство, лишь местами загражденное вершинами деревьев. Бедная девушка, несмотря на свое беспокойство, не смела, однако, показаться открыто, зная, что наверное кто-нибудь из индейцев выстрелил бы в нее. Она решилась только выставить голову из подъемной двери и часто выглядывала оттуда, осматривая пути, которые вели к острову.

Солнце закатилось, и ничто не говорило о скором прибытии лодок. Мабель снова взошла на крышу, чтобы взглянуть на остров в последний раз, надеясь, что отец ее со своим отрядом воспользуется, может быть, мраком ночи, когда засада индейцев будет не так страшна, как днем; к тому же в темноте удобнее было подать ему какие-нибудь сигналы посредством огня. Она внимательно оглядела весь горизонт и уже хотела удалиться, как вдруг заметила во мраке какой-то новый предмет. Острова были расположены тесно и отделялись друг от друга узкими каналами. Мабель показалось, будто в одном из этих каналов, который был наиболее защищен и частью совершенно скрыт береговыми кустарниками, притаилась пирога. Всмотревшись пристальнее, она убедилась, что не ошиблась: в челноке, без всякого сомнения, скрывался человек. Если это неприятель, решила она, то сигнал ее никому не повредит, зато несомненно принесет пользу, если это друг. После минутного раздумья она махнула в ту сторону, где был незнакомец, маленьким флажком, который заранее приготовила, чтобы предупредить отца. При этом она, однако, приняла все необходимые предосторожности, чтобы ее сигнал не заметили с острова.

Мабель взмахнула флажком восемь или десять раз и начала уже отчаиваться в успехе, как вдруг в ответ ей был подан знак движением весла, и в ту же минуту показался человек, в котором она узнала Чингачгука. Наконец, перед нею был друг, который мог и, вероятно, хотел помочь ей. К ней снова вернулось присутствие духа. Могикан видел и, конечно, узнал ее; ему было известно, что она отправилась с отцом, и Мабель надеялась, что, когда совершенно стемнеет, он сделает все возможное, чтобы притти к ней на помощь. Судя по всем предосторожностям, которые принимал он, присутствие неприятеля на острове ему было известно, а она вполне доверяла его благоразумию и ловкости. Серьезным затруднением было присутствие Росы; Мабель, несмотря на привязанность к ней ее подруги, слишком хорошо знала, как любит эта женщина свой народ; знала, что она не согласится впустить в блокгауз индейца-врага или выпустить ее оттуда, если это могло нарушить планы Ароухеда. Прошло уже полчаса с тех пор, как Мабель Дунгам увидела Великого Змея, и это были самые тяжелые минуты ее жизни. Она как бы коснулась рукой той цели, к которой так пламенно стремилась, а между тем эта цель легко могла ускользнуть от нее. Она знала хладнокровие и решительность Росы и вместе с тем ее кротость и сердечность, но, к сожалению, видела, что ей не оставалось другого средства, как обмануть свою подругу и покровительницу. Ведь дело шло о спасении отца.

С приближением ночи сердце Мабель забилось сильнее. Больше всего ее стесняло присутствие Июньской Росы. Она была уверена, что Чингачгук скоро подойдет к дверям блокгауза, но не знала, как бы ей подстеречь его приход; к тому же могла ли она впустить его в блокгауз, не потревожив своей бдительной подруги? А время шло, и могикан мог притти и снова уйти; он не мог долго оставаться на острове, не подвергая себя опасности. Пора было на что-то решиться. После продолжительных колебаний Мабель подошла к своей подруге и спокойно, насколько только могла, сказала:

— Не боишься ли ты, Роса, что соплеменники твои подожгут теперь блокгауз, думая найти здесь Следопыта?

— Нет, не думаю этого. Не сожгут блокгауза. Блокгауз хорош, не тронут скальпа.

— Нельзя этого знать, Роса. Ведь они спрятались, думая, что Следопыт с нами.

— Это страх. Страх приходит вдруг и уходит вдруг. Страх скажет человеку: «Вернись!» От страха воины становятся глупыми, как молодые девушки.

Тут Роса засмеялась, как смеются все женщины, когда в голову им придет что-нибудь забавное.

— Я что-то начинаю беспокоиться; мне хотелось бы, чтобы ты с крыши осмотрела все кругом, не замышляют ли против нас чего-нибудь.

— Роса пойдет, если Лилия хочет, но Роса хорошо знает, что индейцы спят — ждут отца. Воин ест, пьет, спит всегда, когда не сражается и не идет по военной тропе. Воин спит теперь.

— Дай бог, чтобы это было так! Но посмотри, мой друг, хорошенько кругом. Беда может нагрянуть вдруг, когда ее вовсе не ожидаешь.

Роса встала и хотела подняться на крышу, но остановилась на первом повороте лестницы. Сердце Мабель забилось так сильно, что она даже боялась, как бы ее подруга не заметила ее волнения. Ей показалось, что Июньская Роса начинает догадываться об ее истинных намерениях. Эти опасения были отчасти справедливы; Июньская Роса остановилась, чтобы обдумать: не безрассудно ли она готовится поступить? Сначала она подозревала, что Мабель хочет убежать, но потом отвергла это подозрение, подумав, что бледнолицая никак не может уйти с острова и что блокгауз для нее лучшее и наиболее надежное убежище. Потом она начала опасаться, не заметила ли Мабель каких-нибудь признаков возвращения отца. Впрочем, эта мысль занимала ее не больше минуты; она была вполне уверена, что Мабель не сможет заметить то, что укрылось от ее собственной проницательности.

Подозрения ее улеглись, и она спокойно стала подниматься по лестнице.

В ту минуту, как Роса поднялась на верхний этаж, новая мысль родилась в голове Мабель, и она торопливо и несколько изменившимся голосом высказала ее индеанке.

— Я сойду вниз, — сказала она, — и буду подслушивать у дверей, пока ты будешь на крыше; будем обе на страже: ты — наверху, я — внизу.

Хотя Роса и думала, что это совершенно излишняя предосторожность, так как прекрасно знала, что никто не мог войти в блокгауз без их помощи, но, приписывая предложение Мабель ее страху и неопытности, она приняла его с полным доверием. Итак, Мабель могла теперь сойти вниз, пока подруга ее поднималась на крышу. У Росы не было никаких особенных причин присматривать за нею. В продолжение трех или четырех минут одна из них внимательно всматривалась в темноту, а другая прислушивалась у двери с таким вниманием, что, казалось, вся обратилась в слух.

Роса ничего не заметила, да к тому же мрак был непроницаем. Но зато трудно было бы описать чувства Мабель, когда ей послышалось, что кто-то легко и осторожно толкает дверь. Боясь обмануться и в то же время желая дать знак Чингачгуку, что она тут, Мабель запела тихим и дрожащим голосом. Ночь была так тиха, что эти робкие звуки достигли вершины крепости. Роса начала спускаться. Мабель пришла в отчаяние: нельзя было терять ни одной минуты. Но надежда пересилила ее страх, и дрожащей рукой она начала отодвигать дверные засовы. В ту минуту, когда был отодвинут первый засов, она услышала шум мокасин индеанки в верхнем этаже, а когда отодвинула второй — Роса уже была на середине лестницы.

— Что ты делаешь? — вскричала она сердито. — Бежать? Безумная! Оставить блокгауз? Блокгауз хорош!

Обе подруги схватились за последний засов, который тотчас бы уступил их усилиям, если бы сильный толчок снаружи не слишком прижал его к дереву. Тогда между молодыми женщинами завязалась непродолжительная борьба. Роса, вероятно, одержала бы верх, если бы второй удар в дверь, еще сильнее первого, не вырвал засова у нее из рук. Дверь распахнулась, вошел человек, и обе женщины, одинаково испуганные этим появлением, тотчас бросились на лестницу. Незнакомец тщательно запер за собою дверь, внимательно осмотрел нижнюю комнату и стал подниматься по лестнице. Еще с вечера Роса заложила отверстие бойницы нижнего этажа и зажгла свечу. При ее тусклом мерцании обе женщины со страхом ожидали появления пришельца, осторожные, но твердые шаги которого они ясно слышали. Невозможно передать удивление обеих, когда в незнакомце они узнали проводника.

— Следопыт! — воскликнула Мабель, поняв, что с таким защитником блокгауз стал неприступным. — Что сталось с моим отцом?

— Пока сержант — победитель и в безопасности, но человеку не дано предвидеть, чем все это кончится. Это, кажется, жена Ароухеда прижалась там, в углу?

— Не говорите о ней таким укоризненным тоном, Следопыт! Я обязана ей жизнью и безопасностью. Скажите, где отряд батюшки? Как сами вы очутились здесь? А я расскажу вам обо всех ужасах, которые произошли на этом острове.

— Для этого понадобится не много слов, Мабель! Кто привык к хитростям индейцев, тому не нужны длинные рассказы о таких предметах. Экспедиция наша имела желанный успех, потому что на разведку был послан Змей, и он сообщил нам все, чего только душа желала. Мы завладели тремя ботами, выгнали оттуда всех французов и, согласно полученным предписаниям, потопили боты в самом глубоком месте канала. Дикие Верхней Канады останутся на эту зиму без французских товаров. У них теперь не будет столько пороха и пуль, сколько хотелось бы иметь хорошим охотникам и воинам. Мы же не потеряли ни одного человека; ни у одного из нас даже кожа не поцарапана. Впрочем, я думаю, у неприятеля тоже урон невелик. Словом, это была одна из таких экспедиций, Мабель, какие любит Лэнди: много вреда неприятелям, а сами мы ничего не потеряли.

— Ах, Следопыт! Я боюсь, как бы майор Дункан, когда услышит все, что здесь произошло, не стал раскаиваться!

— Я знаю, что вы хотите сказать; но дайте мне кончить, тогда вы лучше поймете меня. После первой же удачи сержант послал сюда нас, меня и Змея, на лодках, чтобы сообщить вам о ходе дела, а сам хотел отправиться вслед за нами на двух ботах, которые тяжелы и не могут притти сюда раньше завтрашнего утра. Мы расстались с Чингачгуком нынче после полудня, уговорившись плыть разными каналами, чтобы выяснить, свободен ли путь. С тех пор я не видал вождя.

Выслушав это, Мабель рассказала, каким образом она увидела могикана и как ожидала его в ту минуту, когда появился Следопыт.

— Нет… Нет… Настоящий разведчик никогда не спрячется за стенами или за бревнами, пока он может быть на вольном воздухе и действовать там с пользою. Я и сам бы не пришел сюда, если бы не обещал сержанту ободрить вас и позаботиться о вашей безопасности… Ах, боже мой! Как сжалось у меня сердце, когда я увидел нынче после полудня остров! Тяжела была та минута, когда я подумал, что вы, может быть, в числе убитых.

— Какой же счастливый случай избавил вас от нападения неприятеля? Ведь вы могли бы смело грести прямо к острову?

— Один из тех случаев, Мабель, которые дают знать собаке, что лань недалеко, и учат лань, как убежать от собаки. Нет, нет, эти дьявольские проделки с трупами могут провести солдат пятьдесят пятого полка и королевских офицеров, но не тех, кто всю свою жизнь прожил в лесах. Я плыл против того места, где сидел мнимый рыболов. Несмотря на то, что эти гадины мастерски усадили беднягу, их искусство не могло обмануть опытный глаз; никогда бы так высоко не мог поднять удочку солдат пятьдесят пятого, которому пора бы научиться удить в Освего, если он не умел делать этого прежде; да к тому же никогда рыболов, у которого не клюет рыба и поплавок не шевелится, не стал бы сидеть так неподвижно. Мы никогда не приближаемся к посту, зажмурив глаза и не приняв предосторожностей. Ни меня, ни Змея не надуешь такой нелепой хитростью.

— Но как вы думаете, ведь батюшка и отряд его могут обмануться? — торопливо спросила Мабель.

— Нет, если я успею воспрепятствовать этому, Мабель. И если, как говорите вы, Змей также на страже, то у нас двойная возможность дать знать сержанту об опасности. Мы не знаем только, с какой стороны придет его отряд.

— Следопыт, — сказала с волнением Мабель, которой после всего, что совершилось перед ее глазами, смерть казалась еще ужаснее, — Следопыт, вы говорили, что любите меня, вы хотели, чтобы я была вашей женой?

— Я уже осмелился раз говорить вам об этом, Мабель, и сержант сказал мне недавно, что вы согласны. Но я не могу беспокоить своими преследованиями того, кого люблю.

— Выслушайте меня, Следопыт! Я уважаю и почитаю вас. Спасите моего отца от ужасной смерти, и я буду преклоняться перед вами. Вот вам моя рука: пусть она будет торжественным залогом моего слова.

— Я не заслуживаю этого, Мабель! Я боюсь, что не смогу оценить как должно такое сокровище. Но и без того я все, что могу, сделал бы для сержанта: мы с ним старые товарищи и обязаны друг другу жизнью. Мне страшно думать, Мабель, что старая дружба с отцом — не всегда хорошая рекомендация в глазах молодой дочери.

— Ваши поступки, ваша храбрость, ваша верность — вот ваша рекомендация, вам не нужно другой. Все, что вы говорите и делаете, Следопыт, все это согласно с моим образом мыслей, и я надеюсь, я уверена, что мое чувство не отстанет от мыслей.

— О, такого счастья я не ожидал в нынешнюю ночь! Ваши слова отрадны, Мабель, но я и без них сделал бы все, что человек в силах сделать. Впрочем, они нисколько не уменьшают моего рвения.

— Теперь, Следопыт, мы понимаем друг друга, — сказала Мабель упавшим голосом. — Не станем же терять ни одной из этих драгоценных минут. Можем ли мы сесть в вашу лодку и отправиться навстречу батюшке?

— Нет, этого не следует делать, Мабель! Можно прибыть сюда двадцатью путями, и я не знаю, который из них выберет ваш отец. Положитесь на Змея: он будет наблюдать за всеми каналами. Нет, нет, мой совет — оставаться здесь. Бревна этого блокгауза еще свежи и сыры, их трудно поджечь, и я могу держаться здесь против целого племени. Ирокезы не выживут меня из блокгауза до тех пор, пока мне удастся уберечь его от огня. Сержант, вероятно, расположился теперь на каком-нибудь острове и не прибудет сюда раньше утра. Оставшись здесь, мы можем, например, несколькими ружейными выстрелами дать знать ему, чтобы он был настороже. Если же он решится напасть на индейцев, как сделал бы каждый с его нравом, то и в этом случае будет очень полезно удержать за собой это здание. Если цель наша — помогать сержанту, то разум мой говорит мне: оставайся здесь, хотя обмануть индейцев и обоим нам ускользнуть отсюда — дело нетрудное.

— Оставайтесь же, — прошептала Мабель. — Все, все на свете, чтобы спасти моего отца!

— Я рад, Мабель, слышать это от вас. Надо непременно помочь теперь сержанту. До сих пор он хорошо поддерживал свою славу. Если ему удастся прогнать этих негодяев и отступить с честью, обратив в пепел и блокгауз и хижины, то нет никакого сомнения, что Лэнди припомнит это и наградит его по заслугам. Да, да, Мабель, мы должны спасти не только жизнь вашего отца, но и его честь.

— Индейцы взяли этот остров неожиданно, а потому вина не может пасть на моего отца.

— Как знать! Как знать! Военная слава неверна. Для солдата всего важнее — не потерпеть поражения.

— Мой батюшка не мог подозревать, что положение острова известно неприятелю, — продолжала Мабель.

— Это правда; и я не понимаю, как могли французы открыть его. Место выбрано удачно: даже тем, которые уже побывали на острове, не так-то легко отыскать его. Я боюсь, не было ли измены. Да, да, тут должна быть измена.

— О, может ли это быть, Следопыт?

— Очень легко, Мабель; для некоторых людей измена так же естественна, как голод. Когда я встречаюсь с краснобаем, я присматриваюсь к его делам, потому что человек прямодушный говорит всегда делами, а не языком.

— Джаспер Уэстерн не краснобай, — сказала Мабель горячо. — Нет юноши более искреннего! У него на языке всегда то же, что и на сердце!

— Джаспер Уэстерн! Поверьте, Мабель, у этого парня язык и сердце одинаково честны! Мнение о нем Лэнди, квартирмейстера, сержанта и вашего дяди так же нелепо, как нелепа была бы мысль, что солнце светит ночью, а звезды — днем. Нет, нет, я отвечаю за честность Пресной Воды скальпом и, в случае нужды, моим ружьем.

Мабель, протянув Следопыту руку и пожав его железные пальцы с чувством, которого она и сама не могла бы объяснить, воскликнула:

— Вы так великодушны, так благородны! Я от души рада, что вы уверены в невинности Джаспера… Теперь поговорим о другом. Не выпустить ли нам на свободу жену Ароухеда?

— Я уже думал о ней. Если бы посадить ее в верхний этаж и отнять лестницу, тогда она была бы, по крайней мере, нашей пленницей.

— Нет, я не могу обращаться так с той, которая спасла мне жизнь. Лучше отпустить ее: она ко мне очень привязана и, вероятно, не захочет мне зла.

— Вы не знаете их, Мабель! Она, правду говоря, не из чистокровных мингов, но она связана с этими бродягами и, должно быть, уже научилась от них разным плутням. Однако что это?

— Это шум весел; какая-нибудь шлюпка идет по каналу.

Следопыт закрыл подъемную дверь, которая вела в нижнюю комнату, чтобы не убежала Роса, и, загасив свечку, поспешно подбежал к одной из бойниц. Мабель, едва переводя дух, глядела через его плечо. Прошло две или три минуты, и когда проводник начал уже различать предметы сквозь тьму, он увидел, что две лодки, скользившие вдоль берега, остановились на расстоянии пятидесяти ярдов от блокгауза в месте, удобном для высадки. Темнота мешала Следопыту видеть больше, и он сказал на ухо Мабель, что это, может быть, приплыли враги. Он не считал возможным, чтобы отец ее прибыл так рано.

Несколько человек вышли из лодок, и вслед за тем раздались три восклицания на английском языке, не оставлявшие уже никакого сомнения насчет того, чей это отряд. Следопыт бросился вниз по лестнице и, добежав до двери, начал поспешно отодвигать засовы. Каждая минута промедления грозила большой опасностью. Мабель последовала за ним, и едва они успели открыть дверь, как раздался ружейный залп.

Они все еще прислушивались с мучительной тревогой, как вдруг боевой клич индейцев раздался из всех окружающих кустов. Дверь распахнулась, Следопыт и Мабель выбежали из блокгауза.

Все утихло. Но вдруг чуткому слуху проводника почудился глухой стон близ ботов. Шум ветра и шелест листьев мешали хорошенько расслышать этот стон. Мабель, увлекаемая тоской и страхом, опередила Следопыта и побежала прямо к ботам.

— Нет, Мабель, — произнес разведчик твердым, хотя и тихим голосом, схватив ее за руку, — этого никогда не будет. Вас ожидает там верная смерть, и вы никому не поможете. Надо возвращаться в укрепление.

— Батюшка, мой бедный, дорогой батюшка убит! — воскликнула девушка в отчаянии, но привычка к осторожности, даже в эту страшную для нее минуту, заставила ее понизить голос. — Если вы меня любите, Следопыт, то пустите меня к отцу!

— Нет, Мабель, это невозможно! Странно, что все молчат и с судов не было ответного залпа. А я оставил свой «оленебой» в блокгаузе! Впрочем, к чему ружье, когда никого не видно?

В эту самую минуту проницательный взор проводника, не перестававшего всматриваться в мрак, заметил черные контуры пяти или шести человек, которые ползли по земле, стараясь опередить его, вероятно, с намерением отрезать дорогу к блокгаузу. Следопыт схватил Мабель на руки, как ребенка. Преследуемый индейцами, которые бежали сзади, в нескольких шагах, он изо всех сил бросился к блокгаузу и скоро достиг его. Вбежав в здание, он опустил свою ношу и поспешно запер дверь. Едва он успел задвинуть первый засов, как в дверь раздался удар, грозивший сорвать ее с петель. В одну минуту Следопыт задвинул все засовы. Мабель поднялась в первый этаж. Она машинально зажгла свечу, потому что проводник просил ее об этом. Взяв свечу, Следопыт стал внимательно осматривать здание и переходил из одного этажа в другой, чтобы удостовериться, не спрятался ли здесь кто-нибудь.

Убедившись, что в блокгаузе нет никого, кроме него и Мабель, потому что Роса убежала, разведчик и девушка вошли в главную комнату. Поставив свечу на пол, Следопыт осмотрел курок своего ружья и потом уже сел.

— Самые страшные наши опасения сбылись, — сказала Мабель, которой казалось, что в продолжение этих пяти ужасных минут она пережила целую жизнь. — Мой дорогой батюшка со всем своим отрядом убит или взят в плен!

— Это еще неизвестно. Утром мы все узнаем. Я не думаю, чтобы это было так, иначе мы услышали бы завывание этих бродяг-мингов, торжествующих свою победу здесь, около блокгауза. Одно только верно: если враги и одержали верх, то они тотчас же явятся сюда с требованием, чтобы мы сдались. Сквау рассказала им о нашем положении. Им очень хорошо известно, что, покуда «оленебой» будет в силах поддерживать свою славу, до тех пор блокгауз нельзя будет поджечь днем. Поэтому они непременно попытаются сделать это ночью.

— Постойте… Я слышу стон!

— Это так кажется, Мабель! Когда мы бываем взволнованы, нам мерещится то, чего нет на самом деле.

— Нет, я не ошибаюсь; там, внизу, наверное, кто-нибудь страдает.

Следопыт должен был сознаться, что слух Мабель не обманул ее. Но он умолял девушку успокоиться и напоминал ей, на какие хитрости пускаются индейцы для достижения своей цели.

— Вероятно, — говорил он, — этот стон — только уловка мингов. Они надеются притворными стонами выманить нас из блокгауза или, по крайней мере, заставить нас открыть дверь.

— О нет, нет! — торопливо возразила Мабель. — В этих звуках нет притворства, в них слышится если не душевное, то телесное страдание. Они так страшны, так естественны!

— Если так, то мы сейчас же узнаем, друг это или недруг. Спрячьте свечку, Мабель! Я поговорю с ним через бойницу.

Благоразумный и опытный Следопыт действовал с величайшей осторожностью. Он приблизился к бойнице лишь настолько, чтобы слышать и самому быть услышанным, не возвышая голоса.

— Кто там? — спросил Следопыт. — Кто это стонет? Если друг, то пусть говорит смело и положится на нашу помощь.

— Следопыт! — отвечал голос, так хорошо знакомый Мабель и проводнику, голос сержанта. — Следопыт, скажи мне, что с моей дочерью?

— Батюшка, я здесь в безопасности, я не ранена! Все бы отдала я, лишь бы с вами было то же!

Мабель и Следопыт ясно услышали радостное восклицание, вновь заглушенное стоном.

— Сбылись мои страшные предчувствия! — сказала Мабель с каким-то спокойным отчаянием. — Следопыт, надо во что бы то ни стало перенести моего отца в блокгауз.

— Успокойтесь, Мабель! Любая помощь, на какую только способен человек, будет ему оказана. Только об одном прошу вас: успокойтесь.

— Я спокойна, Следопыт. Никогда еще в жизни я не была так спокойна, так уверена в самой себе, как в эту минуту. Но вспомните, как дорога и как опасна для нас каждая минута!

Следопыт был изумлен, услышав, каким твердым голосом Мабель произнесла эти слова. Он немедленно сошел вниз, чтобы отпереть дверь. По обыкновению, он принял все предосторожности, но в ту минуту, когда отодвигал засовы, почувствовал такой натиск на дверь, что хотел было уже запереть ее. Однако, заглянув в щель, он немедленно отворил. Тело сержанта, прислоненное к двери, пошатнулось и упало. Следопыт втащил его в блокгауз, где они беспрепятственно могли подать помощь раненому.

Во время этой тяжелой сцены Мабель сохраняла ту необычайную энергию, которую женщины часто выказывают в минуты сильных потрясений. Она принесла свечу, смочила водой запекшиеся губы отца и вместе со Следопытом приготовила ему постель. Все это она проделала старательно и безмолвно. Мабель не уронила ни одной слезы до тех пор, пока не услышала голоса отца, который благодарил ее за нежность и заботы о нем. Между тем проводник внимательно осматривал рану сержанта; он увидел, что пуля прошла навылет и что было мало надежды спасти жизнь сержанту. Следопыту очень хорошо были известны раны такого рода.