Трудно было решить, кто из них больше обрадовался: Мабель ли, узнавшая в нежданном посетителе жену Ароухеда, а не самого Ароухеда, или Роса, убедившаяся, что совет ее исполнен и что та, которую она с таким беспокойством искала, находится в блокгаузе. Они обнялись, и индеанка засмеялась тихим смехом, обвив рукою свою подругу.

— Блокгауз хорош, — сказала индеанка, — скальпа не тронут!

— Да, он хорош, — ответила Мабель, содрогаясь при воспоминании об ужасах, свидетельницею которых она была так недавно. — Скажи мне, во имя всего святого, не знаешь ли ты, что сталось с моим дядей? Я смотрела повсюду и нигде не могла его найти.

— Нет здесь, в блокгаузе? — спросила Роса с некоторым любопытством.

— В блокгаузе его нет, я здесь одна. Дженни, женщина, которая была со мною, бросилась к мужу и погубила себя своим неблагоразумием.

— Роса знает, Роса видит: очень дурно; Ароухед не имеет чувства к женщине, не имеет чувства к своей жене.

— Ах, Роса! Твоя жизнь, по крайней мере, в безопасности.

— Не знаю! Ароухед убьет меня, если все узнает.

— Скажи, что делать мне теперь, и жив ли еще мой бедный дядя?

— Не знаю. У Соленой Воды бот; может, идет по реке.

— Бот все еще на берегу, но ни моего дяди, ни квартирмейстера нигде не видно.

— Не убиты, Июньская Роса видела бы. Спрятались. Красный прячется — не стыдно бледнолицему.

— Мне все равно, стыдно или не стыдно им было спрятаться; я боюсь другого. Ваше нападение было так страшно, так неожиданно, Роса!

— Тускарора! — отвечала она с улыбкою, как бы гордясь ловкостью своего мужа. — Ароухед — великий воин!

— Ты так добра, в тебе столько нежности, Роса! Ты не можешь быть счастлива, ведя такую жизнь!

Лицо Июньской Росы омрачилось, и Мабель показалось, что в глазах ее сверкнул дикий огонек, когда она ответила следующее:

— Ингизы очень жадны, отнимают леса, охоту; гонят шесть племен все на запад, на запад; злой король, злой народ. Бледнолицый — очень плохой народ.

Мабель знала, что в этих словах много правды, и не решилась возражать.

— Что мне теперь делать, Роса? — спросила она. — Скоро твои соплеменники будут осаждать это здание.

— Блокгауз хорош, скальпа не тронут.

— Но они скоро узнают, если еще не узнали, что в нем нет гарнизона. Ты сама сказала мне, сколько людей осталось на острове; без сомнения, ты узнала это от Ароухеда.

— Ароухед знает, — отвечала Роса, подняв шесть пальцев, чтобы показать количество людей. — Все краснокожие знают. Четверо потеряли скальп, у двоих волосы еще целы.

— Не говори об этом, Роса, кровь стынет у меня от ужаса. Твои не знают, что я одна в блокгаузе; они могут подумать, что мой дядя и квартирмейстер здесь со мною, и подожгут здание, чтобы заставить их выйти. Для такого здания не может быть ничего опаснее огня.

— Не сожгут блокгауз, — спокойно сказала Роса.

— Ты этого не можешь знать, моя добрая Роса.

— Не сожгут блокгауз. Блокгауз хорош. Не тронут скальпа.

— Но скажи мне, почему, Роса?

— Дождя много, бревна сырые, не загорятся скоро. Краснокожий знает, что сжечь блокгауз — сказать ингизам: ирокезы были здесь! Нет, нет! Индеец очень хитер, не тронет ничего.

— Я понимаю тебя, Роса, и надеюсь, что твое предсказание оправдается; если же мой отец спасется… Ах, Роса! Может быть, он уже убит или в плену?

— Не тронут отца — не знают, куда пошел: на воде нет следа, краснокожий не может найти. Не сожгут блокгауз, блокгауз хорош; не тронут скальпа.

— Так ты думаешь, что я здесь в безопасности до тех пор, пока не возвратится мой отец?

— Не знаю; дочь лучше знает, когда отец придет.

Мабель встревожилась, заметив, как при этих словах блеснули черные глаза Росы. Она не могла избавиться от мысли, что ее подруга старается выведать все, что может быть полезно ее соплеменникам. Она хотела отделаться неопределенным ответом и переменить тему разговора. Вдруг раздался сильный удар в наружную дверь. Вмиг все мысли Мабель вернулись к опасности, которая грозила в данную минуту.

— Они идут! — воскликнула она. — Может быть, Роса, это мой дядя или квартирмейстер. В такую минуту я не могу не отворить дверь даже Мюйру.

— Почему не посмотреть? Много бойниц для этого.

Мабель послушалась совета и подбежала к одной из бойниц; осторожно вынув деревянный брусок, которым обыкновенно закладывалось отверстие бойницы, она выглянула, желая узнать, что происходит у дверей. По встревоженному лицу Мабель ее подруга догадалась, что к блокгаузу подошли индейцы.

— Красный человек, — сказала Роса, положив палец на губы в знак того, что надо быть как можно благоразумнее.

— Четверо! В страшной раскраске, со скальпами! Ароухед между ними.

Роса в это время прошла в угол, где сложено было несколько ружей; она уже взяла одно из них, но, услышав имя своего мужа, остановилась и задумалась. Это продолжалось, однако, не больше минуты; она подошла к бойнице и хотела уже просунуть в нее дуло ружья, но Мабель схватила ее за руку, не будучи в силах побороть свое отвращение к убийству.

— Нет, нет, нет, Роса! — сказала она. — Не поднимай руки на мужа, лучше пусть я умру.

— Не повредит Ароухеду, — возразила Роса, слегка вздрогнув, — не повредит всем краснокожим. Не стреляю в них, только пугну их.

Мабель поняла тогда намерение Росы и больше не противилась. Индеанка тем временем просунула дуло ружья в бойницу и, постаравшись произвести как можно больше шума, чтобы привлечь внимание, спустила курок. Еще не умолк грохот выстрела, как Мабель начала упрекать свою подругу:

— Ты сказала, что не будешь стрелять… может быть, ты убила своего мужа.

— Все убежали, прежде чем я выстрелила, — возразила Роса смеясь. Перейдя к другой бойнице, чтобы следить за движениями своих друзей, она засмеялась еще громче.

— Смотри, все воины по кустам. Думают, Соленая Вода и квартирмейстер здесь; боятся теперь.

Роса положила ружье и села около сундука, на который опустилась обессиленная Мабель. Индеанка устремила пристальный взгляд на свою подругу. Лицо Росы, — так, по крайней мере, казалось Мабель, — стало суровым и вместе с тем озабоченным.

— Ароухед — великий воин, — сказала жена тускароры, — все девушки племени много смотрят на него. У бледнолицей красавицы есть глаза.

— Роса! Что значат эти слова, этот странный взгляд? Что ты хочешь сказать?

— Зачем ты так боялась — Роса убьет Ароухеда?

— Мне ужасно было бы видеть, что жена поднимает руку на мужа!

— Это правда?

— Правда, Роса, клянусь, это правда. Я уже и так видела сегодня слишком много ужасов. Но что же ты подозревала?

— Не знаю. Бедная тускарорская девушка очень глупа. Ароухед — великий воин, смотрит на все вокруг себя. Говорил о бледнолицей красавице во сне. Великий вождь любит много жен.

— Разве у вас принято, чтобы вождь имел много жен, Роса?

— Имеет столько жен, сколько может прокормить. Великий охотник часто женится; у Ароухеда только Роса, и он много смотрел, видел много бледнолицую девушку, говорил о ней много.

Мабель сама знала об этом, и несколько раз во время путешествия по лесу ее оскорбляло излишнее внимание Ароухеда; но все же она была поражена, услышав подобный намек из уст его жены. Кроме тяжелого и даже мучительного чувства, которое испытывала Мабель, увидя себя как бы невольной соперницей жены тускароры, она еще боялась, что ревность Июньской Росы может повредить ей. Но, пристальнее взглянув на Росу, она начала успокаиваться. В открытых чертах этой дочери природы легко было прочесть горечь обманутой любви. Самый подозрительный взор не прочел бы на ее лице ни намека на измену или ненависть.

— Ты ведь не изменила мне, Роса? — сказала Мабель, сжимая ее руку и уступая порыву благородной откровенности. — Ты ведь не отдашь меня под томагавк?

— Тебя не тронет томагавк, Ароухед этого не допустит. Если у Росы должна быть сестра-жена, Роса хочет, чтобы это была ты.

— Нет, Роса, все мои чувства протестуют против этого. Если мне все же суждено стать женой индейца, я никогда не соглашусь занять твое место в вигваме.

Роса не отвечала, но во взгляде ее выразилась живая признательность. Она знала, что ни одна из всех индейских девушек, знакомых Ароухеду, не могла поспорить с ней самой в красоте и привлекательности. Ее муж мог взять хоть дюжину жен, но никто, кроме Мабель, не мог быть для нее опасной соперницей. Красота, привлекательность, кротость, женственная нежность Мабель внушали ей такое живое участие, которое не уменьшалось, а скорее даже усиливалось под влиянием ревности. Поэтому и отважилась она на столько опасностей, лишь бы спасти воображаемую соперницу от последствий внезапного нападения на остров. Ароухед сам послал ее предупредить Мабель о грозившей опасности, но он не знал, что жена его прокралась на остров вместе с воинами и что она находилась теперь в блокгаузе. Напротив, он думал, что вместе с Мабель были Кап и Мюйр и что стрелял кто-то из них.

— Росе жалко, что Лилия, — так индеанка называла на своем поэтическом языке нашу героиню, — Росе жалко, что Лилия не хочет быть женой Ароухеда. Его вигвам просторен; великому вождю нужно много жен, чтобы наполнить его.

— Благодарю тебя, Роса, за твое великодушное предложение, но оно противоречит наклонностям белых женщин, — возразила Мабель, невольно улыбнувшись, — к тому же я, может быть, никогда не решусь выйти замуж.

— Тебе нужен хороший муж, — сказала Роса. — Возьми Пресную Воду, если тебе не нравится Ароухед.

— Не время теперь думать об этих вещах, Роса! Мне бы хотелось узнать, если только это возможно, жив ли и в безопасности ли мой дядя.

— Роса пойдет посмотреть.

— Как, ты хочешь итти? Разве ты не боишься, что тебя могут заметить на этом острове? Знают ли воины твоего племени, что ты здесь? И приятно ли им будет узнать, что женщина последовала за ними по военной тропе?

Все эти вопросы Мабель задавала быстро, один за другим, как бы боясь получись не тот ответ, которого ждала. Ей казалось странным, что Роса последовала за воинами. Она думала, что Роса отправилась вслед за ирокезами в своей собственной лодке и явилась сюда раньше их только для того, чтобы дать ей совет, который спас ее от смерти. Но все эти предположения были ошибочны, что вскоре и открыла ей Роса на своем своеобразном языке.

Ароухед хотя и был вождем, но не пользовался уважением своего племени и действовал заодно с ирокезами, вступив с ними во временный союз. У него был вигвам, но он редко посещал его; притворяясь другом англичан, он целое лето провел будто бы у них на службе, на самом же деле служил французам; жена сопровождала его во всех странствованиях. Словом, ее присутствие не было тайной: муж редко пускался в путь без Росы. Узнав все это, Мабель перестала отговаривать свою краснокожую подругу. Они условились, что, как только настанет благоприятная минута, Роса выйдет из блокгауза, чтобы узнать об участи Капа.

Они осмотрели остров из всех бойниц и увидели, что победители, разграбив хижины, готовились к пиру. Бо́льшая часть провизии хранилась в блокгаузе, но и в хижинах нашлось достаточно добычи. Трупы уже куда-то унесли, а оружие убитых солдат свалили в кучу возле места, выбранного для пиршества. На острове все было оставлено по-прежнему, потому что победители надеялись завлечь в засаду отряд сержанта. Роса показала своей подруге человека на дереве, который караулил приближение бота, хотя экспедиция отправилась так недавно, что только непредвиденный случай мог заставить ее возвратиться. Ничто не обличало намерения напасть на блокгауз; Роса предполагала, что индейцы собираются держать его в осаде до возвращения отряда сержанта, опасаясь, чтобы следы нападения не были замечены столь опытным глазом, как глаз Следопыта. Они спрятали бот под теми же кустами, где стояли и их лодки.

Роса объявила, что хочет повидать своих. Момент казался ей благоприятным, чтобы выйти из блокгауза. Когда они спускались по лестнице, у Мабель на секунду возникло чувство недоверия, но она тут же его устыдилась, потому что это было несправедливо по отношению к ее подруге и недостойно ее самой. Дверь они отперли с величайшей осторожностью. Как только был отодвинут последний засов и дверь приоткрылась как раз настолько, чтобы можно было протиснуться, Роса скользнула в узкую щель и исчезла. Мабель снова захлопнула дверь и задвинула засов. Сердце ее забилось так, что можно было слышать его частые удары. Только теперь ей стало немного легче, и два других засова она задвинула уже спокойнее. Приведя все в прежний вид, она поднялась на первый этаж, откуда могла видеть все, что происходило за стенами блокгауза.

Потянулись долгие, тяжелые и мучительные часы. Мабель не знала, что сталось с Росой. До нее долетали крики индейцев. Крепкие напитки заставили их забыть обычную осторожность. Около полудня она заметила на острове какого-то белого; по костюму и дикому виду его сначала можно было принять за новоприбывшего индейца. Вглядевшись пристальнее в его лицо, впрочем, очень смуглое и вдобавок загоревшее от солнца, Мабель уже не сомневалась в правильности своей догадки. На душе у нее стало как будто легче: все же неподалеку был белый, к которому она могла обратиться в минуту крайней опасности.

День показался Мабель целым месяцем. Она понимала, что Роса, вероятно, права и что блокгауза, очевидно, не тронут до возвращения ее отца, которого индейцы надеялись поймать в засаду. Поэтому она не так беспокоилась о непосредственной опасности; но будущее представлялось ей в мрачных красках. Она не могла не думать о том, что будет с нею, когда ее заберут в плен. Мабель знала хорошо; что индейцы если не убивают пленных, то уводят их в свои селения. Там пленник становится собственностью того, кто пожелает принять его к себе. Мабель слышала о многих женщинах, которые провели остаток жизни в вигвамах своих похитителей.

Как ни страшно было ее положение днем, оно стало еще страшнее, когда на остров легли вечерние тени. Дикие к этому времени дошли до неистовства; они выпили всю водку, найденную у англичан. Попытки начальника-француза удержать их в повиновении ни к чему не привели, и он заблаговременно удалился на соседний остров, где у него было что-то вроде бивуака. Но, прежде чем удалиться, он, с опасностью для жизни, постарался потушить огонь и овладеть всеми средствами, с помощью которых можно было снова зажечь его. Он принял эту предосторожность из опасения, чтобы индейцы не сожгли блокгауза, который был необходим для его дальнейших планов. Он попытался овладеть и оружием, но ему пришлось отказаться от этой мысли: воины отстаивали свои ножи и томагавки с упорством людей, дорожащих своей честью; что же касается ружей, то уносить их, оставляя ножи и томагавки, было бесполезно. Скоро оказалось, что француз поступил благоразумно, затушив огонь, потому что, едва он удалился, один из воинов предложил поджечь блокгауз. Ароухед тоже покинул толпу охмелевших ирокезов, как только заметил, что они начали терять рассудок. Войдя в одну из хижин, он бросился на солому, чтобы отдохнуть после двух бессонных ночей. Таким образом, между индейцами не оставалось никого, кто мог бы беспокоиться о Мабель; может быть, даже никто из них не знал о ее существовании. Вот почему предложение пьяного индейца было встречено с восторгом восемью или десятью его товарищами, такими же пьяными, как он.

Это была страшная минута для Мабель. Индейцы дошли до такого состояния, что уже не боялись ружей, сколько бы их ни было в блокгаузе. С громкими воплями они приблизились к стенам здания. Первое нападение было направлено на дверь, к которой они бросились все вместе. Однако крепкая бревенчатая дверь без труда выдержала их натиск. Сто человек, соединив все свои силы, не могли бы ее выломать. Мабель, однако, этого не знала. Сердце ее сильно колотилось в груди, и она вздрагивала в испуге при каждом тяжелом ударе. Наконец, когда она увидела, что дверь не поддается, она ободрилась и, как только умолк звук последнего удара, выглянула в бойницу. Тишина, которую трудно было объяснить, удивила ее: для тех, кто чувствует приближение неминуемой опасности, мучительнее всего, когда они не могут определить, насколько эта опасность близка.

Мабель заметила, как двое или трое ирокезов, порывшись в золе, нашли несколько угольков и старались раздуть огонь. Жажда разрушения и сила привычки заставили их действовать единодушно и ловко. Белый давно отказался бы от попытки добыть огонь из углей, которые едва тлели в пепле; но эти дети лесов знали много средств, не известных образованным белым. С помощью сухих листьев они в конце концов разожгли огонь. Когда Мабель выглянула в бойницу, индейцы уже сложили хворост у двери и подожгли его. Огонь запрыгал по веткам, и скоро, пылая и треща, занялся костер. Тут индейцы испустили торжествующий вопль и возвратились к своим товарищам, уверенные, что дело разрушения уже началось.

Мабель все еще смотрела вниз, не в силах двинуться с места. Огонь, грозивший ей страшной опасностью, приковал к себе ее взор. Пламя поднималось все выше и выше; наконец оно засверкало перед самыми ее глазами. В ту минуту, как она укрылась в противоположный угол, пламя ворвалось в бойницу и осветило всю комнату. Мабель уже решила, что настал ее последний час, потому что дверь, через которую только и можно было выйти, была заграждена пламенем костра. Она закрыла глаза… но жажда жизни была слишком сильна и не могла надолго оставить ее в забытьи. Невольно открыв глаза, она увидела, что пламя больше уже не врывается в комнату, хотя дерево около маленького отверстия бойницы занялось и огонь понемногу распространяется, слепка раздуваемый ветерком. Бочка с водой стояла в углу, и Мабель, повинуясь больше инстинкту, чем сознанию, схватила большую кружку, зачерпнула воды и, поливая дрожащей рукой огонь, успела затушить его в этом месте. Дым уже несколько времени мешал ей смотреть вниз, но когда он, наконец, немного рассеялся, сердце ее забилось от радости и надежды: она увидела, что костер разбросан, а дверь, по которой стекала вода, только дымится, но уже не горит.

— Кто там? — спросила Мабель. — Кого это послало мне на помощь провиденье?

Внизу послышались легкие шаги, и кто-то тихо постучал в дверь.

— Кто там хочет войти? Это вы, мой дорогой, милый дядюшка?

— Соленой Воды здесь нет; Пресная Вода в св. Лаврентии, — был ответ. — Отвори скорей, мне нужно войти.

Мабель сбежала по лестнице, и никогда ее шаг не был так легок, никогда движения ее не были так быстры и живы. В эту минуту она думала только о том, чтобы спастись, и быстро, без всякой осторожности, отворила дверь. Первым ее побуждением было броситься под открытое небо в слепой надежде покинуть блокгауз, но Роса остановила ее и спокойно заперла дверь снова.

— О, благодарю тебя, благодарю тебя, Роса! — вскричала Мабель с жаром. — Ведь ты спасла меня от смерти!

— Не обнимай так сильно, — отвечала индеанка. — Бледнолицая женщина все плачет или все смеется. Дай Росе запереть дверь.

Мабель успокоилась, и вскоре они были уже в верхней комнате. Всякое чувство недоверчивости или ревности между ними исчезло.

— Теперь скажи мне, Роса, — горячо начала Мабель, — не видала ли ты моего бедного дядюшку или не слышала ли чего-нибудь о нем?

— Не знаю. Никто не видал, никто не слыхал, никто не знает. Может, Соленая Вода спрятался на реке. Не то где же он? Квартирмейстер тоже. Я смотрела, смотрела, смотрела, но не видела их, ни того, ни другого, нигде.

— Они как-нибудь ускользнули, хотя мы не можем догадаться, как. Кажется, я видела здесь, на острове, француза?

— Да, французский капитан пришел и опять ушел. Много индейцев на острове.

— О, Роса! Нет ли какого-нибудь средства предупредить моего отца, чтобы он не попал в руки врагов?

— Не знаю. Думаю, воины в засаде и ингизы потеряют свои скальпы.

— Ты так много сделала для дочери, неужели же ты откажешься помочь отцу?!

— Не знаю отца, не люблю отца. Роса помогает своему народу, помогает Ароухеду; муж любит скальпы.

— Роса, это не ты! Неужели тебе хочется видеть, как убивают наших солдат?!

Роса спокойно обратила свои черные глаза на Мабель; на одно мгновенье суровость блеснула в ее взоре, но она вскоре сменилась грустным состраданием.

— Лилия — ингизская девушка? — сказала она вопросительно.

— Да, и как ингизская девушка я хотела бы спасти моих соотечественников от резни.

— Очень хорошо, если можешь. Роса — не ингизская девушка. Роса — тускарорская женщина; у нее тускарорский муж, тускарорское сердце, тускарорские чувства, все тускарорское.

— Ты служила мне, помогала мне, спасла меня, Роса! Для чего ты сделала это, если ты чувствуешь только, как тускарора?

— Чувствую не только, как тускарора, чувствую, как девушка, чувствую, как сквау. Люблю красавицу Лилию и храню ее в моем сердце.

Мабель расплакалась и крепко прижала к своей груди это милое и любящее создание. Потом заговорила с большей последовательностью.

— Скажи мне, что меня ждет, Роса? — сказала она. — Сейчас, ночью, твои друзья веселятся; что они думают делать завтра?

— Не знаю. Боюсь видеть Ароухеда, боюсь спрашивать; думаю, спрячутся, будут ждать, чтобы вернулись ингизы.

— Не нападут ли они опять на блокгауз? Ты видела, на что они способны!

— Много рома. Ароухед спит, а то бы никто не смел; французский капитан ушел, а то бы никто не смел. Все пошли спать теперь.

— И ты думаешь, что я в безопасности, по крайней мере на эту ночь?

— Очень много рома. Походила бы Лилия на Росу, много бы сделала для своего народа.

— Я похожа на тебя, если желание служить моим соотечественникам может сделать меня такой отважной, как ты.

— Нет, нет, нет, — шептала ей Роса, — не хватит духа, и Роса не пустила бы, если бы и хватило. Мать Росы была раз в плену, и воины напились. Мать побила их всех томагавком. Вот что может сделать краснокожая женщина, когда народ в опасности и хочет скальпов.

— Ты говоришь правду, — ответила Мабель с содроганьем, бессознательно выпустив руки Росы. — Я не могу этого сделать. У меня не хватит ни силы, ни смелости, ни воли обагрить свои руки кровью.

— Сама думаю так; тогда останься здесь. Блокгауз хорош, не тронут скальпа.

— Так ты думаешь, что я здесь в безопасности, по крайней мере пока не вернется мой отец со своим отрядом?

— Думаю так. Никто не смеет тронуть блокгауз утром. Послушай, все тихо теперь: пили ром, пока голова не опустилась, и спят, как бревна.

— Нельзя ли мне убежать? Кажется, на острове много лодок? Нельзя ли мне взять одну, и уплыть, чтобы известить отца моего о том, что случилось?

— Знаешь, как грести? — спросила Роса, бросив украдкой взгляд на свою подругу.

— Может быть, не так хорошо, как ты; но, думаю, могу грести так, чтобы скрыться из виду до утра.

— Что же после? Сможешь грести шесть, десять, восемь миль?

— Не знаю, смогу ли; но я сделаю все, чтобы предупредить моего отца, благородного Следопыта и других об опасности.

— Нравится Следопыт?

— Кому же он может не нравиться? Тебе он тоже понравился бы, нет, ты полюбила бы его, если бы только узнала, какое у него сердце!

— Не люблю его, совсем не люблю. Очень хорошее ружье, очень хороший глаз, очень много застрелил ирокезов и очень много братьев Росы. Сняла скальп, если бы могла.

— А я должна спасти его, если смогу. Тут нам не понять друг друга, Роса. Я пойду и отыщу лодку, пока все спят, и покину остров.

— Не можешь. Роса не пустит. Позовет Ароухеда.

— Роса! Ты не можешь предать меня, ты не захочешь отступиться от меня после всего, что сделала!

— Захочу, — возразила Роса, закинув руки за спину и говоря с пылкостью и страстностью, которых Мабель в ней до сих пор не замечала. — Позову Ароухеда громким голосом. Крик женщины, разбудит воинов. Роса не пустит Лилию помочь врагу, не пустит индейца убить Лилию.

— Я понимаю тебя, Роса, и тронута твоей справедливостью; конечно, будет лучше, если я останусь здесь; кажется, я уже слишком преувеличила свои силы. Но скажи мне одно: если мой дядя придет ночью и попросит впустить его, позволишь ли ты мне отворить ему дверь?

— Конечно; здесь он пленник, а Роса любит пленников больше, чем скальпы; скальпы хорошо для чести; пленник — хорошо для чувства. Но Соленая Вода так хорошо спрятался, что сам не знает, где он.

Тут Роса засмеялась своим девическим, веселым смехом. Между подругами завязался продолжительный разговор. Мабель старалась узнать что-нибудь определенное о своем теперешнем положении и отчасти надеялась, что новые сведения могут принести ей пользу. Роса отвечала на все ее расспросы просто, но с осторожностью. Она хорошо понимала, что было несущественно и что могло навлечь опасность на ее друзей или помешать их дальнейшим действиям. Мабель не была способна лукавить и хитростью выведывать тайны у своей подруги. К тому же она чувствовала, что это было бесполезно.

Ароухед, по словам Росы, был уже давно в сношениях с французами, но только теперь он в первый раз сбросил с себя маску, потому что заметил признаки недоверия, главным образом со стороны Следопыта. Он предводительствовал индейцами при нападении на остров, подчиняясь, однако, указаниям французов. Роса не говорила, впрочем, что это именно он открыл и указал положение острова. Об этом она упорно молчала, но призналась, что они с мужем наблюдали за «Бегуном», когда были им настигнуты и пойманы. Французы только совсем недавно узнали, где расположен остров Поста. Мабель почувствовала такую муку, как будто в ее сердце погрузился острый клинок: из скудных намеков индейской женщины она поняла, что главные сведения сообщил бледнолицый, находящийся под начальством Дункана Лэнди. Но немного спустя, когда Мабель обдумала слова своей подруги и припомнила, как кратки и загадочны были ее фразы, она начала утешать себя надеждой, что плохо ее поняла и что все подозрения против Джаспера Уэстерна несправедливы.

Роса прямо призналась, что ее послали на остров с целью узнать в точности число оставшихся на нем; но она также с присущей ей наивностью дала понять, что охотно приняла это поручение в надежде быть полезной Мабель. Из ее донесений и из других различным образом собранных сведений неприятель знал в точности, какими силами располагает противник. Ирокезам было известно также число солдат, отправившихся с сержантом Дунгамом, и цель его экспедиции, хотя они и не знали, где сержант надеялся встретить французские боты.

Время шло незаметно. Обе они говорили и слушали с таким увлечением, что забыли о сне. К утру, однако, усталость взяла свое. Мабель согласилась лечь на одну из соломенных постелей, приготовленных для солдат, и скоро заснула крепким сном. Роса легла возле нее, и на всем острове воцарилась такая глубокая тишина, как будто никогда в эти лесные владения не вступала нога человека.

Когда Мабель проснулась, лучи солнца уже проникли в отверстия бойниц; она поняла, что было довольно поздно. Ее подруга все еще спала, и так спокойно, точно никогда в жизни не испытывала никаких забот. Движения Мабель скоро, однако, разбудили ее. Тогда они обе встали и начали осматривать остров из отверстий бойниц.